Варя

А ведь я и вправду люблю ее. Или ревную. Нет, наверное, все же люблю. Странно, такая простая мысль не приходила мне в голову, будто улетала от меня, словно воздушный змей, но всегда была рядом, и я словно за веревочку то подтягивал ее к себе, то отпускал.

Мы знакомы с самого детства. Точнее, с ее детства, яркого и праздничного, на котором я присутствовал как почетный, но все-таки малозаметный гость. Я был уже взрослый – оканчивал одиннадцатый класс, а она была совсем девочкой, симпатичной и обыкновенной, как все дети. Наше знакомство состоялось по причине близости наших родителей – близости как деловой, поскольку трудились они в одном офисе, так и интимной – позже выяснилось, что моя мать и ее отец были в состоянии любовного разрыва, если так можно выразиться. То есть они сходились и расходились, повинуясь жизненным обстоятельствам, и когда моя семья переезжала на несколько лет в Саратов, то и всякая связь между ними оборвалась, стоило же нам вернуться – и чувства опять возобновились. Я любил маму, а отца не любил. Его отчужденная научная знатность, в которую он был погружен, не оставляла времени на меня. Все, что помню о нем – это громоздкие очки и редкие поучения, которые он почитал за важный элемент моего воспитания. Я был единственный ребенок и рос эгоистом – соответственно не любил нравоучений и особенно нравоучителей. Общение наше с отцом сводилось к тому необходимому минимуму, который заключает в себе приветствие и короткая справка о делах – а больше ничего и не надо было. Услышав, что у меня «все нормально», отец с удовлетворением погружался в поедание очередной книги по южно-русской словесности, которые почему-то никогда не теряли для него своего свежего лоска, всегда были «новыми», хотя что нового могло быть в таком застарелом предмете, о котором и так исписано немало, сказать было трудно. Был мой отец саженного роста, с громовым голосом и ломовыми объятьями, любимец всей кафедры педагогического университета, где и преподавал, обожал блинчики и хоккей, и даже здесь умудрился нахамить моим вкусам – я обожал яичницу с сыром и футбол. После всяких антагонизмов, которые неизбежны между отцом и взрослеющим сыном, мы застыли на той точке взаимного неприятия, которое не предполагает враждебных действий, а лишь одно бесконечное перемирие. Он не лез в мои дела, а я не докучал ему своими вопросами, внешне даже казалось, что мы другу друга любим – я никогда не заблуждался на этот счет, исследовав глубины своей души – ни капли любви к отцу в ней не обнаружив, я весь сосредоточился на матери.

Она была женщина твердых правил и верных принципов. Выйдя однажды замуж, увлеченная чистотой идеалов моего родителя, она так и оставалась его верной помощницей и спутницей, кропая за него на пишущей машинке бесконечные статьи, которые он писал вручную, стирая и обглаживая, наводя чистоту в нашей «двушке», так что мой отец не знал и намека о бытовых трудностях. Обед был всегда сварен, одежда всегда чиста, сын всем доволен и не доставлял беспокойства. Кроме этого, она работала в Культурном фонде заместителем директора, что тоже налагало на нее ряд дотошных обязанностей – однако этот фонд, из-за которого и расстроилась наша семья, был ее отдушиной. Бытовой ад, в котором она кипела, постоянно угождая моему родителю, который, надо признать, бывал иногда невыносимо капризен, бросал ее на работу как на суетливый, но все-таки праздник, там она находила хоть какое-то отдохновение от бесконечной черновой работы. Вообще моя мать была создана для большего – когда-то была аспиранткой у знаменитого Обдуйко и подавала надежды в строительной сфере, проектировала дома – но после замужества ее интересы переместились поближе к интересам мужа, она взялась за Культурный фонд, поскольку он сотрудничал с университетом и отец там тоже часто бывал. Но ее профессиональная деятельность была все же второстепенной, семья была главной ее заботой. Отец, мне всегда казалось, не вполне ценил ее. Усилия ее были невероятны, благодарность его – мала. Иногда она готовила такие роскошные яства, что любой ресторан позавидовал бы – отец ел, словно не замечая вкуса, говорил скромное «спасибо, Люсик» и уползал в свой кабинет. И каково было моей матери, потерявшей на кухне пять часов, превзошедшей саму себя в поварском искусстве, сотворившей шедевр! Зато уж я благодарил ее после таких обедов, я скакал и прыгал вокруг нее и говорил, что у меня лучшая мамочка на свете, и что вкуснее ничего быть не может! И она радостно тискала меня, утверждала, что я жутко льстивый ребенок, но что она любит меня так сильно, что никто и представить себе не смеет, целовала и долго глядела в глаза своим дымчатым взором, какого я не нашел больше ни у одной из женщин. И что ей было хорошего в нашей жизни, за этим бесчувственным истуканом, который именуется моим родителем? Ничего удивительного, что она увлеклась. В их Культурном фонде был директор, а она была его заместителем. Директор, надо признать, был неплох – статный блондин в тонких очках. Звали его Федор Федорович. Когда я видел их вместе, меня сразу захлестывала ревность так, что я даже дышать не мог. Меня ужасало, что этот липкий начальник дотрагивается до локтя моей матери, усаживая в кресло. Или держит руку у ее талии, провожая до двери. Зато отец мой ничего не замечал и крепко сжимал мою ладонь, когда мы приходили к ней на работу. Что ему! Меня бы не удивило, если бы он ничего не заподозрил, даже обнаружив этого блондина в собственной спальне. Разумеется, я ничего не знал, наверное, да и ревность моя была самая детская, вообще я никого не желал видеть возле мамы, кроме себя самого – даже присутствие отца было возможным, но вовсе не желательным. А тут какой-то посторонний, совершенно неизвестный человек говорит ей тихие слова, нашептывает неслышные комплименты, забывая свою руку на ее талии – тут взбунтуется любое детское сердце! Словом, я был очень недоволен. Зато здесь, в этих визитах на мамину работу, я впервые познакомился с Варей. Она была маленькая и проказничала без передыху – бегала и роняла все на своей дороге. Ее старшая сестра, Ангелина, или Гелечка, как ее все звали, не отставала. Когда этот маленький ураган проносился по кабинету, Федор Федорович бросался ловить свои победные кубки за участие в конференциях, которые чинно стояли на журнальных столиках – все они опрокидывались на пол. Урезонить сестер могла только их мама тетя Валя, всегда легко их осекавшая – то, чего их собственный отец, несмотря на показную строгость, никогда добиться не мог. Тогда же мы и поговорили с Варей в первый раз, в коридоре, возле лучистого окна. Я уже знал, как ее зовут, она уже нравилась мне гораздо больше своей сестры, я уже мысленно измерил возрастное расстояние, которое нас безжалостно отделяло – мне было пятнадцать, а ей всего девять, и спросил ее:

– А кого ты любишь, Варечка?

Та, не задумываясь, выкликнула:

– Маму! – и снова ускакала по коридору.

Я удивился обстоятельности ее выбора – он точно совпал с моим, что еще больше нас сблизило. Матери наши казались подругами, и я до сих пор помню удивленное лицо тети Вали, когда я ей читал собственное стихотворение, и как она благосклонно кивала головой и говорила комплименты моей матери. Тетя Валя была женщиной удивительно разносторонней, играла на рояле, увлекалась живописным искусством, смотрела артхаусное кино – в общем, баловала свои эстетические чувства, чего никогда не водилось в нашем доме. У нас, несмотря на интеллигентный налет, все было просто. Отец наш приехал из деревни и так не избавился до конца от своих сельских замашек, которые иногда мне казались даже плебейством – экономил на всякой мелочи, тащил в дом хлам с мусорки, показавшийся полезною вещью, хохотал до невозможности сальным шуткам, звучащим из телевизора, бросал нож и уплетал одной лишь вилкой превосходные мамины обеды… А вот Федор Федорович, к которому моя мать и обратилась в итоге за излечением от душевного хаоса, был эстет до высшей степени. Никогда не позволял он себе, когда были гости, выйти из спальни без галстука, всегда был облачен в какой-нибудь легкий костюм светло-серого цвета. У него постоянно был на языке тонкий шарж или каламбур, в то время как мой отец басил как из лавки, оглушая банальностями. Даже ругался он как-то совсем необидно, словно заранее щадя собеседника, в чем бы тот ни был перед ним виноват. К жене своей он относился образцово, рыцарски. Всегда подавал ей руку, когда подъезжали в автомобиле, спешил открыть дверь. Ухаживал за ней, как за малым ребенком, если той случалось приболеть. Возил дочерей в художественную школу, не прекословя и даже радуясь этой нечаянной обязанности. И сама тетя Валя была такая нежная, с таким чувствительным, запоминающимся голосом, что когда она вела у меня уроки, в пору моего увлечения чешским языком, я готов был слушать ее не переставая, так она ловко и тщательно выворачивала фразы, так умудрялась похвалить, что ее фразы звучали уже заранее комплиментом, вдохновляя нерадивого ученика, каковым я и был, что уж греха таить. Но главное ее достоинство заключалось, по моему мнению, в ее младшей дочери. Старшая тоже вполне удалась, но меньшая удалась особенно. Варя, Варенька, Варюша – это теплое имя как будто щемит меня, как будто теплое молоко разливается по груди. Мне до сих пор кажется, что она пробегает перед моими глазами, вместе с сестрой – две маленькие девочки в беленьких платьях. Я захожу в мамин кабинет, а они убегают – куда-то вдаль коридора, в темноту, и звонко катится по пустоте их смех, как перекати-поле.

В ту пору мы часто гостили у них, скорее по инициативе мамы, чем Федора Федоровича. Тот, конечно, приглашал – но иногда мне казалось, что он ожидает скорее отказа, чем согласия. Но мама моя непременно соглашалась. И уже тогда, в эту свою раннюю пору, я убедился, что походы в чужие хоромы – совсем не мое дело. Я искренне не понимал людей, которые любят странствовать по гостям. Прежде всего и наиважнейшее – я просто физически не мог там находиться. Самое главное, самое чуткое – я никак не мог привыкнуть к запаху чужого дома. Как ужасно пахнет чужой дом! Ведь казалось бы, и чисто там, и никаких острых ароматов нет. А он пахнет невыносимо именно потому, что он чужой, там нет того домашнего запаха, к которому так привык, и который может быть и не так приятен для обоняния, но он родной, привычный, его помнишь с самых первых своих осознанных дней, его так привык ощущать, что любой другой раздражает. Меня всегда отпугивали запахи чужих домов, даже если там изысканно пахло духами – впрочем, я никогда не встречал квартиры, где бы пахло духами. Обычно пахнет или запеканкой, или пыльным ковром, или абрикосовым вареньем, или тем страшным запахом, который издает свеже надушенная квартира, над которой сотворили косметический ремонт – словно древнего старика обрызгали одеколоном. В квартире у Клецовых пахло обоями. Словно их клеили ежеминутно. Этот постоянный запах не отпускал меня, когда я бродил по комнатам – а между тем никакого признака ремонта не было. Видимо, все квартиры, как и люди, в какой-то момент приобретают свой запах, и даже если и захотели бы после отделаться от него, путем парфюмерных хитростей – не получится, свой, истинный запах все равно пробьется. Вот и здесь давно уже не клеили обоев – а запах почему-то устоялся. Если не считать запаха, все мне нравилось в их квартире. Кровати были заправлены цветастыми, жизнерадостными покрывалами. В маленьком круглом аквариуме, забитом водорослями так, будто это были джунгли, я с трудом отыскивал в дебрях маленькую гуппи, прячущуюся от воинственного петушка. В коридоре бегал бульдог, сверкая озлобленным оком, то и дело останавливаясь и рыча на меня, словно я нарушил какие-то неведомые, но прочные правила этого дома. Впрочем, все было довольно весело. Федор Федорович всегда угощал нас мороженым, которое покупал по дороге, и мы с Варей сидели на кухне, пили какао, болтали о всякой ерунде, которая попадалась на язык. Хоть она и была много младше, я чувствовал к ней какую-то привязанность, словно она ровня, почти подруга. Несмотря на свои малые лета, рассуждала на удивление здраво. Говорила о своих одноклассниках, которые в ее рассказах выходили постыдными неумехами, «тормозами», как она их величала. Подругами своими она верховодила, мальчишки ее боялись. Хоть и была она не великого веса и довольно хрупкая, но какая-то внутренняя сила была в ней, и я верил всему, что она говорила – думаю, тогда она не стала бы мне лгать. Эти вечера заканчивались, когда приходила с работы тетя Валя. Взрослые еще сидели какое-то время: было грузинское вино, разговоры о работе и, кажется о политике. Скоро мама начинала собираться. Мы прощались с Варей – она, к моему огорчению, никогда особого разочарования не выказывала. Вообще я был для нее той разновидностью друга, без которой вполне можно обойтись. Вот без одной из своих подружек, которую Варя называла Саныч – без той она не могла и дня потерпеть. А без меня – милое дело. Я был взрослый, и нуждалась она во мне в строго дозированный порциях – видимо, быстро надоедал. И пока мы шли с мамой до остановки троллейбуса, я начисто забывал этого своего малого друга, вспоминалась почему-то соседка по парте, блондинка со струящимися волосами, Инна Рудакова, по которой я тогда тосковал. И ее образ был со мной в те ночи, в те бесконечные вечера, когда возле подъездов звенели гитары и приготовлялись в школах разгульные выпускные вечера. Все тогда было весело. Какое-то тревожное и чрезвычайно приятное чувство поселилось в душе – все казалось, что сейчас свершатся какие-то надежды, нагрянет мечта, о которой не смел и думать… Выпускной, однако же, ожиданий не оправдал. Много, много я на него надеялся – а вышла банальная дискотека, перед которой, правда, нам вручили книжечки синего цвета с перечнем оценок и росписями учителей. Я особо в учебе не отличился, а оттого вид результата моих расхлябанных стараний меня вовсе не вдохновил. Зато потом был вечер в столовой, где под столами разливали абхазское вино, и походы по длинным коридорам, где я все надеялся встретить Инну, но так и не встретил – как потом, выяснилось, она затерялась где-то в дебрях кабинетов вместе с Колюней из «В» класса. Самолюбие мое было уязвлено, но не настолько, чтобы портить себе вечер – приглядевшись, я пригласил на танец Таньку Аджарову, и танец, надо сказать, был отменный, страстный, она ко мне прижималась очень старательно. Видимо, вино ударило, оно и правда было крепкое, наутро у всех в висках звенели эти проклятые последние звонки от любого неуместного шума. И вот мы с Танькой и отправились в путешествие по школьному двору, поблукали мы отменно, перешли пешком через клумбу с восхитительными розами, а когда вернулись в чад и грохот актового зала, неожиданно захотели уединения. Надо сказать, учителя стерегли нас не очень строго, что было на них вовсе не похоже. Обычно они зверствовали и береглись, а теперь расслабились, видимо, на радостях, что сбывают нас с собственной совести. Таким образом, мы с Танькой забрались под крышу, где был чердак не чердак, но какое-то скрытное место, в котором иногда, стремясь к уединению, курили старшеклассники. Теперь там никого не оказалось – мы первые вспомнили про этот уголок. Она шептала мне что-то про мои восхитительные черные волосы, про глаза, похожие на зрачки пантеры, еще что-то городила – я всего и не упомнил. Попутно она с меня настойчиво тянула рубашку. Собственно, я был и не против, к тому же и сам выпил изрядно, и обстановка располагала – в общем, у нас это было первое совместное мероприятие, и так даже и не скажешь сразу, чтобы оно был особенно удачным, поскольку и она, и я были неопытны, торопливы. В общем, что было, то случилось, и даже много после, студентами, встретившись на улице, поздоровавшись и улыбаясь друг другу, было отчего-то неловко смотреть в глаза, словно объединяло нас общее дурное дело. А тогда, вернувшись вниз, к танцевальной площадке, мы присели возле окна, прижухлые, совершенно не понимая, что же нам тут теперь делать, и как вообще жить дальше. И если бы не бутылка вина, которую заботливо, пряча под пиджаком, вынес из столовой наш староста Иван Бухов, неизвестно, чем бы и закончилась эта ночь. А так все оказалось уместно – после нескольких глотков как-то расцвел мир, захотелось танцевать, закружилась голова от приятной, ласкающей эйфории, закачались стены, потолок пустился в пляс – в общем, все пошло удачно. Таньку я заметил, уже когда выходил из школы, в предутрений час – она сидела на ступеньках во внутреннем дворике, и то ли спала, то ли кручинилась над чем-то, я не разглядел толком. Меня выволокли почти силой – шли чисто мужской компанией пить шампанское в соседний двор, и выйдя из школы, я и позабыл про Таньку – так мы и не виделись после несколько лет, а когда увиделись, и два слова друг другу не сказали – так и разошлись после нескольких банальностей, ужасаясь неловкости ситуации, стараясь не оглянуться, быстро мелькая шагами. Так и слились у меня в одно все эти события, которые вспыхнули неожиданно, и изменили-то они жизнь бесповоротно! Последний звонок, выпускные, вступительные в институт – много всего вместилось в эти два летних месяца, таких длинных, почти бесконечных. Я удачно поступил. Начались студенческие дни, и уже скоро подошел к концу первый год учебы, а потом, совсем незаметно, и второй. Как наступил пятый, я и не заметил, а уже писал диплом, а все не мог поверить, что сейчас все закончится, учеба уходит… На волне этой недосказанности я поступил в аспирантуру. Наступила зима, я уже не был студентом, но и не чувствовал себя аспирантом. Желание каких-то новых, непонятных знаний все же распирало меня. Я решился учить чешский язык. Когда-то, еще будучи студентом, я начинал ходить в кружок, но что-то тогда помешало, какая-то цепучая лень – я не прошел курс до конца. И вот теперь решил попробовать снова. Надо сказать, что моя безалаберность иногда отступала, когда я всерьез брался за дело – тогда оказался как раз такой случай.

Занятия вела тетя Валя. Она давно занималась славянскими языками, и чешский был ее третий по счету язык. Учили язык люди самые разнообразные – кто-то собирался переехать в Чехию, кто-то для общего развития, кто-то от скуки, как я, а кто-то по принуждению – рядом со мной сидела совсем молодая девочка, симпатичная и светленькая. Перед началом занятий заполняли анкету, она сидела рядом и заполняла прямо передо мной – и оказалась на десять лет младше меня… В первый раз в жизни я почувствовал себя старым. Это меня неприятно поразило, и я ее разглядывал уже скорее с удивлением, чем с восхищением – надо же. Десять лет… А на улице я бы легко подошел с ней познакомиться, такой она казалась взрослой. В нашей группе был бывший пограничник, зачем-то занявшийся языком, была пожилая женщина, собравшаяся в Прагу, были брат с сестрой, талантливые художники, развивающие себя… И только мне было непонятно, что же я здесь делаю. Где-то на втором занятии энтузиазм мой иссяк, а ближе к Новому году, спустя месяц занятий, я уже подумывал, как бы сбежать оттуда. Занятия были интересные, но я четко понял, что чешский язык мне не нужен – как-то вдруг это пришло мне в голову. Тем временем в кружке родилась идея – отметить католическое Рождество. Ведь чехи католики. А мы их язык учим. Повод есть.

Все принесли на занятие что-то вкусное, к тому же ожидалась проверка – фонд, выдававший деньги на занятия, должен был прислать своего наблюдателя. Всем рекомендовали явиться, дабы не скомпрометировать преподавателя. Я, помнится, температурил, но пришел. Было интересно, как же это празднуют католическое Рождество. Все оказалось очень по-русски. Мы принесли разные припасы – пироги, соки, пирожные. Наблюдатель не появился, но все прошло очень мило. Людей было много, и тетя Валя, для увеличения численности присутствующих, даже привела Вареньку, аккуратную и высокую девушку лет пятнадцати. Как она изменилась с тех пор, когда я в последний раз видел ее! Она сидела рядом с мамой, и по ее ответам было видно, что она хорошо знает язык. Мы читали кое-как, ошибаясь в ударениях и произношении, а она говорила чисто, но то и дело говорила: «Мама, можно я это читать не буду? Я не хочу!» Ага, капризная. Я постепенно к ней пригляделся. Точно, это была она, маленькая девочка в беленьком платье. Но где же ее было узнать теперь – в белом свитере, короткой юбке, и какой у нее был взгляд… Она мне не очень понравилась тогда, было в ней что-то ветреное и детское, но взгляд ее будто прожигал насквозь, и такая ясная чистота была в нем, такая родниковая свежесть, что я просто замирал, когда он останавливался на мне. Запал мне в душу этот взгляд, но когда мы вышли на улицу после занятий, я что-то спросил у нее, она отвечала как-то тихо, и мне показалось, что она совсем дикая и нелюдимая… Да еще капризная… Я тогда как раз пробовал писать повесть, подбирал всякие выражения описывая главную героиню, и как в тон оказался этот взгляд! Когда я явился домой, засел за компьютер, и уже главный герой мысленно обращался к ней, этот взгляд терзал его, вдохновлял, давал ему силы. Написав этот фрагмент, я забыл о девушке. Точнее сказать, я и не помнил о ней. Один взгляд меня взволновал, но теперь и его я отдал другому – этому счастливчику из повести. Он оценил, я надеюсь.

Прошло несколько лет. Аспирантура моя не заладилась – и тема была не моя, и лень съедала. И много всяких развлечений вдруг нагрянуло. В то лето мы увлекались турбазой. Целый месяц жили безвылазно за Волгой, купались, загорали, играли в пинг-понг. Приехали в город, как на большую землю с маленького острова. Все казалось занятным и интересным. В Доме художников как раз проходила выставка местной творительницы. И вот моя мама подводит ко мне девушку, и говорит: «А вот смотри, это Варюша, помнишь ее? Уже невеста!»

Она и вправду была красива, словно сошла с картинки в каком-нибудь удивительно-сказочном журнале, которые заполняют батареи газетных киосков. Темноволосая и стройная. Тетя Валя, проходя мимо нас, сказала:

– Ну теперь вы с Варюшей посмотрите картины!

– А ты, Варюша… – начал я.

– Не Варюша, – перебила она, – а Варя!

Ого, подумал я, характер. Мы уселись на стулья, под пейзажами художника, и разговорились. Она училась в старших классах, и болтали мы то ли об учебе, то ли о кино… И что-то такое приятное было в ней, что я раньше не чувствовал, и обаяние, и раскованность – красивая женщина сидела передо мной, совсем молодая, но уже женщина. Трепалась о своих одноклассницах: «ну вот, она мне так и ответила. Ну, я на нее забила…» отдельные фразы так и долетели до меня, хотя о чем речь шла в целом – вспомнить нет никакой возможности. Получилось как в категории «веселый треп» – безобидно и без особых последствий для памяти. Беседа протекала так живо, что я уже с беспокойством думал, что она может вот так просто закончиться – а мне хотелось продолжения, красок, хотелось вечерней набережной и прогулки под фонарями, но я решил не пугать ее дурацкими приглашениями в первый же вечер. Вот балбес! Был еще молод и не мог угадать, что встречи в первый вечер самые лучшие, самые верные – мои бы теперешние знания, да в прежнюю голову! Телефон она, разумеется, дала. Я, разумеется, позвонил. Первое, что смутило – она не узнала меня. По своему обычному самомнению, я был уверен, что эти три дня, которые терпеливо выждал, она только обо мне и думает. Оказалось, забыла совершенно. Искренне обрадовалась, когда я ей наконец объяснил, кто я. Сказала, что странствует по торговому центру вместе с мамой. Что, конечно, с удовольствием со мной встретится, но только не сегодня. И не завтра. А послезавтра она уезжает в путешествие, будут сплавляться на байдарках до самого Дона. Положив трубку, я почувствовал легкое огорчение. Все складывалось не совсем так, как я успел себе нарисовать в услужливом воображении. Она совершенно явственно от меня ускользала, и мне приходилось довольствоваться ролью ожидающего – надо сказать, эта самая гнусная роль, которая только есть на свете. Я расстроился и позвонил своей давней подруге Свете, с которой у меня были вялотекущие отношения, которые я хотел разорвать, но не мог, а она могла, но не хотела. Так мы и жили с ней – не жених и не невеста, а так, что-то пополам с примесью. Ходили с ней в кафе, жевали попкорн в кинотеатрах, целовались на пустынных лавочках – но прекрасно знали, что вместе не будем, что это хоть и превосходно проведенное, но пустое, втуне потраченное время. Однако мелочность этих удобств, их привлекательная доступность не отторгала тогда мое сердце – я еще не был влюблен, Варя только слегка поцарапала мое самолюбие, не нанеся мне решающего удара, от которого ни я, ни сердце мое не смогло бы отправиться. Да и сказать по правде, я был уверен, что никто на свете мне такого удара нанести не сможет. Мое самомнение стояло так крепко, я был уверен, что из всяких любовных ловушек выпутаюсь на раз, что устою перед мелким соблазном и не унижусь до тех падших примеров, когда мужчины совершенно теряют облик свой, пресмыкаясь перед женщиной, взалкав ее ласки, пусть даже и мимолетной, готовые продать не только состояние, но и душу свою в угоду любимому существу. Я себя чувствовал выше этого, потому не расстроился особенно, что новая пассия от меня укатила. Взамен была Света, взамен был занимательный фильм. Однако уже в самом кинотеатре, когда развернулась во весь экран картина, когда потушили огни, совершенно для меня неожиданно, появился передо мной Варин взгляд, такой манящий и такой жестокий в своей ласке, что я едва на сиденье усидел. И досада, такая ярая, такая искренняя досада напала, что вот я сейчас здесь с совершенно посторонней девушкой, которая, верно, уже ждет от меня поцелуя, а Варя, милая Варя теперь смеется шуткам какого-нибудь развратника, который наверняка ее заприметил, развратники не пропускают таких девушек с легким пушком над верхней губой, с такой томительной родинкой на подбородке. Я ворочался в кресле и злился – Света ничего не могла понять. И когда вышли из кинотеатра, я самым неучтивым образом заявил, что у меня дела, что проводить ее не смогу, она, разумеется, обиделась, и когда я садился на маршрутку, чтобы лететь к Варе, увидел Свету на остановке – она, видимо, мерзла и куталась в свой тонкий плащик. Мне стало жаль ее, но новое чувство пересилило – я хлопнул дверью, и водитель погнал, с каждой минутой приближая меня к Варе, подгоняя неторопливое время.

Поехать-то я поехал, а вот как явиться к ней, какой предлог изобрести в защиту собственной наглости? И тут осенило – позвонить! Только не на мобильный, а на домашний! Заодно выяснится, дома ли она. Я почему-то был уверен, что дома. В этой своей соблазнительной уверенности я и дошагал до самого подъезда, и только уже оттуда набрал номер. Трубку сняла тетя Валя. Это было неудачное начало – я отчего-то полагал, что к трубке резвее всех подскочит самая младшая в доме Варя. Скрываться было поздно – тетя Валя отлично узнала мой голос.

– А Варя дома? – спросил я.

– Нет, она уехала в путешествие, планировали на будущей неделе, а уехали сейчас, решили не тянуть… – ответила тетя Валя, как-то лукаво растягивая слова, и мне показалось, что она улыбается там, на той половине разговора. Улыбается тому, что вот и я угодил в обаяние ее дочери, как муха в развешанную паутину, и бьюсь теперь, не в силах вырваться из этих явных пут, в которые добровольно опрокинул себя. Я поблагодарил как можно учтивее. Повесил трубку. Но когда отошел от подъезда, только одна мысль билась во мне, одна единая мысль. Варя ускользнула от меня! Я воротился домой как в тумане. Зыбко дрожала за окном полная спокойствия ночь. Лежа в постели, я видел ее образ в своем воображении так ясно, что готов был тянуться к нему рукой. С мыслями о ней я погрузился в сон, но и там она ждала меня, мое чудо, мой явленный ангел.

У нее скоро был день рождения – это я знал наверняка. Подозревал, что к этому моменту она обязательно в город явится. Поддерживая себя этой надеждой, я ждал – это состояние потихоньку стало входить в привычку. Но если кого и ждать, то только ее – в этом я был категорически уверен. Потому что ни одна из девушек, встречавшихся мне, не заслуживала такого ожидания. Пойти с кем-нибудь другим в кафе для меня теперь показалось бы кощунством. Даже на звонки Светы я не отвечал, чего не случалось уже добрых три года. Я весь сосредоточился на Варе. Я отчаянно ждал ее.

А приехала она, надо сказать, все равно неожиданно. На три дня опередив сроки, установленные ее мамой. Загорелая и счастливая. Последние солнечные дни, которые отдавала осень людям, как отдают застарелый карточный долг – с неохотой, но с необходимостью – Варя явно провела весело. Она наперебой рассказывала об этом сказочном путешествии – о том, как ловили рыбу прямо с лодки, как она разодрала ладонь неудачным крючком – «Ха-ха! Видишь шрам? А крови-то было!» – как жгли костры на стоянках, как спустились по Хопру, как, наконец, устроили роскошную вечеринку неподалеку от безымянного хутора, название которого выяснить не успели, как славно, как весело все было! Я радостно внимал. Она была рядом, это я понимал очень отчетливо, и хоть и копошилась в моем сердце неумолчная ревность, но до поры я отложил выяснение вопроса, с кем же это она путешествовала целую неделю в исключительно романтических местах, кто врачевал ее раны, кто разжигал угли для костров… Мое воображение тормошило меня, не давало спокойно глядеть на нее, но эти вопросы могли ей показаться обидными, все-таки мы не так близко еще знали друг друга, чтобы я лез с такой неуместностью, и потому я с улыбкой вслушивался в ее рассказы, надеясь уже из них почерпнуть то, что так яро интересовало меня. Впрочем, с меня уже и того довольно было, что она сама позвонила мне. Это было до того неожиданно, что утренний кофе, который я только что себе заварил, поплатился за радостную весть – услышав ее голос, опрокинул чашку, и длинное коричневое озеро поплыло по столу. Но что значили такие мелочи по сравнению с ее явлением! Немедленно была назначена встреча, на которую она согласилась. И вот уже мы сидим под кружевными абажурами, в кафе, стелится где-то возле стен сигаретный дым, она тоже закурила, и глядит так податливо и просто, словно хоть сейчас – кради ее, увози! Но тут же, чуть заметное, лукавство. Словно чувствует, что я весь у ней под пятой, что она владычит мной, что любой каприз я исполню, не колеблясь.

– Кто же тебя с крючка снял?

– Папа, – смеется она. – Кто же еще то?

Новость, что с ней был Федор Федорович, ободряет меня, но ревность все-таки не унимается.

– Кто еще ездил? – спрашиваю с совершенно невинным видом.

– Да там еще были, всякие… – смеется она, и, чувствую, не хочет говорить.

Все эти невинные встречи продолжались ровно до моего дня рождения. На ее день рождения я попасть не удостоился. Хотя и сделал все добросовестно. Позвонил и поздравил.

– Как отмечать будешь? – спросил.

Намекал как мог, что тоже не против присоединиться к отмечанию.

– Да вот будем с сестрой отмечать, возьмем бутылку вина… – ответила она, и я понял, что зван не буду. Две маленькие девочки… М-да! Как все-таки переменчиво все на свете! И когда только успели вырасти? Старшей уже семнадцать, стажировалась в Германии, а младшая, хоть и была совсем рядом, повзрослела незаметно и вдруг. Скоро уже она студентка! Надо торопиться, ведь уведут ее от меня, как есть уведут! Таких охочих людей всегда пропасть, они так и норовят зацепить своими щупальцами такие невинные души, еще не изведавшие крамолы, еще не подозревающие, как гадки могут быть люди! Себя, кстати, я ни в чем дурном не подозревал, хотя мои намерения тоже были не совсем ясны. Хотел ли я жениться на ней? Мой возраст вроде бы и предполагал женитьбу, и в то же время отталкивал ее. Куда! Двадцать два года всего! Мелочь, пыль! Погулять не успел! Скорее, думал я о ней как об объекте очередного гуляния, в котором все же может оказаться и нечто большее, чем простое совместное удовольствие, все-таки слишком захватили меня ее чары, слишком я поддался, и был готов на многое, так что если бы накинули на шею веревку и повели в ЗАГС – пошел бы непременно!

Этот год вообще пролетел незаметно. Я даже и не помню, чем занимался. Аспирантура моя тянулась, как тяжкий бракоразводный процесс. Никак я не мог избавиться от этого надоевшего, но в то же время такого нужного бремени. В университет ездил исправно, просиживал в библиотеке, рылся в справочниках, что-то кропал, неясно видя цель, потом церемонился с названием темы, которое надо было втиснуть в стройных ряд таких же безлико-научных наименований, которые не первый год выпускала кафедра. Если бы не отец, который имел авторитет и тащил беспутного сына, давно бы отчислили меня – а так терпели. Я, непутевый, этим отлично пользовался. Раз нельзя выгнать, можно бездельничать, что я с успехом и делал. Имитация деятельности давалась блестяще, это был мой самый любимый предмет. Кроме бессмысленных лекций были еще и вдвойне бессмысленные семинары, я не бывал ни на тех, ни на других. Зато, искупая скуку, участвовал в КВН, пил пиво в харчевне рядом с университетом с соблазнительным названием «Бурная пена», лягался в футбольных баталиях, увлекся дартсом – словом, проводил время вполне пристойно для того, кто имеет хоть и не самый крепкий, но все же блат. Отец меня, конечно, журил, но как-то так легонько, не прибегая к крепким оскорблениям или к поискам совести – от матери зато доставалось куда отчетливее. Однажды она привела меня на кухню, усадила напротив, взяла в руки календарь и отметила дату – ровно через две недели – когда я должен сдать руководителю две главы диссертации. «Если не сдашь, – предупредила она, – мало того, что вылетишь, в ту же минуту пойдешь работать, и не на безвредную кафедру, куда отец сватает, а на стройку, я договорюсь, к дяде Жоре…» Дядя Жора, старший брат матери, руководил строительным кооперативом, был всегда особенно пристрастен ко мне и звал «мамкиным любимцем», обещал перевоспитать. Перспектива оказаться в его лапах меня ужаснула. Я уверил маму, что обязательно напишу эти никчемные главы. Этим я заслужил перемирие – и надо сказать, пришлось поработать! Давно так не приходилось вкалывать – сидел в библиотеке до закрытия, а потом еще дома до второго часа ночи, и так все две недели! Накатал под сто страниц, был горд собой до невероятности. Мой руководитель, престарелый ботаник, тоже казался довольным. Он так и сиял своими гигантскими очками, тряся у меня над головой написанными мною в таких муках главами. «Вот, теперь я знаю, как надо с тобой поступать! – восклицал он. – Теперь все время буду звонить твоей маме! А то Василию Петровичу говорил-говорил, да все без толку! Теперь нашел, как на тебя давить, твою слабую кнопку! Теперь держись!» Радость старичка можно было понять – я был его самый запущенный аспирант. Другие уже диссертацию заканчивали, а у меня в конце второго года еще и первая глава пребывала в зачатке. И тут такой рывок! Конечно, руководитель был в восторге! Мои же чувства тоже угадать несложно. Все-таки какой подлый, низкий ход! Позвонить маме, как он вообще до этого додумался! Отец бы еще два года прощал мои проделки, но от мамы такой щедрости ждать не следовало, меня брали в жесткие руки, и я так отчаялся, что думал даже бросить эту злосчастную аспирантуру – и бросил бы, кабы не опасался маминого гнева.

Тем временем наставал мой день рожденья. Мне исполнялась двадцать три, и в этот раз решил отметить с размахом – до этого несколько лет я днюхи вообще не отмечал. А теперь – все, подумал, надо! Снял столик в кафе, оплатил ужин на пятнадцать человек. Стал обзванивать друзей, пригашать. Кто-то отказывался, ссылаясь на дела, кто-то соглашался. Людей все не набиралось. Я набрал номер Вари, и она тут же сняла трубку, словно сидела у телефона.

– Приходи ко мне завтра на день рожденья, – сказал я.

– Хорошо, – сказала она.

И никаких расспросов, никаких «а кто будет?» Хорошо, и все. Вот это и подкупало меня в ней! Если она принимала решения, то без всяких оговорок, выторговывания обстоятельств и условий! Все было четко и ясно. Она придет. И эта мысль так согрела меня, что я немедленно вычеркнул Свету из числа приглашенных. Зачем она там, если будет Варя? Я бы вообще всех остальных вычеркнул, если бы не отдал деньги вперед.

Собирались как-то не очень ладно. Как всегда, кто-то опаздывал из-за работы, ссылались на внезапно настигнувшие болезни или перебор дел. Это, так сказать, в привычке. Сколько ни организовывай праздников, всегда отыщется кто-то необязательный, либо ленивый, либо и то и другое вместе, который не явится и оставит в одиночестве свое место, на котором ему уж и все приготовлено – и тарелка, и бокал вина – а самого-то нет! Но в итоге набралось достаточно, даже одноклассники подтянулись, и вот в разгар этого самого сбора и пришла Варя – а ее-то прихода я так ждал, так лелеял! Вошла, как королева, оглянув своих подданных беглым взглядом из-под ресниц. Чувствую, не останется без внимания моя Варенька, нужно незамедлительно сажать ее возле себя, а то растащат ее внимание на части, для меня ничего не останется! Мы и уселись вместе на мягкий диван. Пошли разговоры, такие быстрые, мелкие разговоры между тостами. Поздравляли меня, надо сказать, отменно, кто-то даже стихи прочел, чем растрогал меня невозможно. Особенно ласково высказался Бухов, наш бывший школьный староста, который пожелал мне пришествия в дом любви, добра и удачи, и как-то он это так мудрено высказал, прямо-таки в виде притчи, что ему даже зааплодировали, когда он звонко закончил свое слово! И вино лилось, не останавливаясь ни на миг, а под конец вечера, когда стало совсем хорошо, еще и водки поддали – накрыло так, что и вспомнить совестно! А меня еще до начала вечера теснило одно смутное происшествие, которое чуть не сбило с толку. Когда выходил из квартиры, зазвонил телефон. Еще колебался, отзываться или нет. Вернулся, поднял трубку.

– А Мишу можно? – спросил девичий голос.

– Нет таких, – ответил я и повесил трубку. Но не успел добраться до двери, как вновь звонок.

– А вас как зовут? – та же девица. Видимо, желает познакомиться, вот и названивает по полузнакомым номерам. Время еще было, и мы разговорились. Оказалось, этого Мишу, которого она разыскивала, почти и вовсе не знала – было ей известно только то, что он футболист. Сказала, что у меня приятный голос. Я ответил взаимностью. Голосок и правда у нее был молодой и чистый. Захотелось с ней увидеться, что я и предложил немедленно. «Мне нельзя отказывать, – употребил я аргумент, – у меня день рождения сегодня!» Она согласилась, немного поколебавшись для вида. Очень довольный, я повесил трубку. Уже когда выходил из квартиры, мне пришло в голову, что не очень это все честно, все-таки я влюблен в Варю, как казалось. Но, порешив, что одно другому никак не помешает, я прытко захлопнул дверь. Свидание мы с этой телефонной знакомой назначили только через три дня, а день рождения был ныне, прямо вот сейчас! И я забыл об этом разговоре, надо отдать мне должное, едва увидел Варю. Она была изумительная в своей короткой юбке и цветной розовой маечке, подарила мне набор ароматических палочек, чмокнула в щеку. А едва уселась на диван, как я уже и представить не мог, что проведу вечер иначе, чем с ней… Все забылось в окружающем мире. Мои друзья, надо отдать им должное, тоже не соскучились. Скоро музыка звенела на весь мир, под стать бокалам, а она шептала мне на ухо, что я нехороший, язвительный человек, что я соблазняю ее чуткую душу, что она видит мои намеренья за тысячу метров. И тут меня пригласили танцевать – моя древняя знакомая, еще со студенческих будней, Динара позвала в пляс. Глянул на Варю – отвернулась. Все равно, что ли? Назло ушел на танцпол.

Пока танцевали, Динара жарко расспрашивала. Кто она, чем занимается?

– Давно вы встречаетесь? Ничего, что я танцую с тобой? Не заревнует тебя Варя?

Сдуру ляпнул, что не встречаемся вовсе.

– Да? – удивилась она.

А когда вернулись, Варя сидела такая обиженная, у нее слезы капали.

– Ты что? – только и успел я спросить. Она бегом умчалась в туалет.

Оказалось, грянул маленький скандал. Пока мы танцевали, один из моих подвыпивших товарищей, Жора Груздев, вздумал рассказать о своей личной жизни. За ним такое водится, есть у него такая неуместная привычка. Мы все давно знаем его плаксивую историю и устали ее выслушивать – а он, под тяжким бременем алкоголя, просто не может удержаться от рассказа. Суть этой любовной драмы проста – когда-то, в славные времена университетской учебы, Жора влюбился в девочку, еще школьницу. Он утверждает, что ей было четырнадцать лет. Осознав взаимную любовь, они договорились, что как только она достигнет совершеннолетия, то немедленно закатят свадьбу. Он терпеливо дождался, но едва ей исполнилось восемнадцать, как она заявила, что он ей «нафик не сдался» – именно эту фразу он и выговаривал чуть не со слезой. Мы все давно смирились с этой историей и только Варя из присутствующих слышала ее впервые. Видимо, то, что для нас было привычным, ее поразило. Только она, как только Жора закончил излагать, громко поименовала его «извращенцем». «Встречался с ребенком, четырнадцатилетней девочкой! Педофил!». А наш Жорик, надо сказать, не терпит, когда на него ругаются в публичном месте. Так, один на один, он мог бы и простить. Но тут, в припадке неожиданного гнева, сказал несколько ругательных слов прямо в адрес Вари. Та не привыкла к такому и не хотела привыкать. Заплакала сразу и убежала. Когда мне объяснили, отчего вышел скандал, я тут же попросил Жору пойти и извиниться.

– Не пойду! – взвился он. – Чтобы малолетка меня тут опускала!

После нескольких уговоров он сдался. Пошел на капитуляцию прямо к женскому туалету. Едва Варя вышла, он остановил ее. Так и стояли у стеночки. Он что-то говорил, она кивала. Но чем дольше длился разговор, тем беспокойнее я становился. Что он ей там заливает? Извиниться можно за три секунды. А он уже две минуты ей балаболит. Ревность подстегнула меня, как ретивого коня плетка. Я так и рванул к женскому туалету. Подходя, услышал фразу, которая мои сомнения только усилила:

– Я же не хотел, готов загладить свою вину, скажи время и час…

Надо было Варю немедленно перехватывать! Запустив руку между ними, весьма неучтиво оттесняя Жорика, я проговорил, глядя в лицо Варе:

– Сейчас твой тост, помнишь! Я жду твоих слов!

– Нахамил, а сам клеит! – шепнула Варя, пока шли к столу, и этим секретным словом покорила меня. Думает обо мне, помнит! Ее тост был без изысков.

– Оставайся таким же хорошим человеком, как ты есть, пусть у тебя будет столько же добрых друзей! Ты очень, очень хороший! – как-то ясно и просто проговорила она. От слез ее не осталось и вида. Красивая женщина говорила мне такие страстные вещи! Хоть и был это обычный поздравительный комплект, а все-таки не спрячешь ни интонацию, ни чувство! Я был так рад, целовал ее в щеку, и снова разыгрывалось веселье, но я уже ждал окончания, когда наконец все скроются с глаз и останемся только мы. Гости мои уже собирались, кому-то завтра было на работу, кто-то спешил к семье, а тем, которые уходить не хотели, я тактично намекнул, что время не ждет, пора. Как только остались одни, когда расплатился по счету, и последний друг зашагал к выходу – мы немедленно поцеловались с Варей, словно ждали этого ухода, словно только чужое присутствие и мешало нам. Правда, в кафе было тьма народу, но они все незнакомые, их можно и не стесняться. А когда вышли, окатила густая ночь своим пряным ароматом, и шли, не боясь заблудиться, через черноту подворотен и мягкие тени дворов, и я убеждал ее, что могу крикнуть так гулко в рупор подворотни, что будет слышно даже через квартал – и правда кричал, и она хохотала моим проделкам – все это было в кон, все это было в масть, словно часть любовной игры захватила, и мы жили по ее негласному правилу, верно чувствуя его сердцем. Она купила сигарет в едва теплящемся киоске, мигающем в темноте, среди деревьев, своей одинокой лампочкой. Взяла меня под руку – и мы пошли темными улицами, едва освещенными дорогами, сквозными подворотнями. И по дороге какой-то живой разговор возник между нами, тот волшебный порыв, который бывает раз, и не повторяется потом. Мы пересекли трамвайные пути, поднялись по ступенькам, где была старая церковь, миновали пустырь, и вот уже завернули в ярко освещенный двор – к ее дому. Я все шутил над ней.

– Ты теперь и до кончика носа не сможешь дотронуться, такая ты пьяная…

Она возмущалась и дотрагивалась.

– Вот!

Оказались у подъезда, уходить не хотелось. Все-таки чудная ночь царила над головой, и Варя, этот ласковый ангел, была рядом! Я не верил себе, хотя, в этот необыкновенный день, все мне казалось возможным.

– Извини, я тебя не обидела? – спросила она напоследок.

Выяснилось, переживает из-за моего друга. Я поцеловал ее. Как она могла меня обидеть, глупая?!

Но уйти в тот вечер все-таки пришлось. Вызвал такси, и пока трясся на ухабах, выезжая из микрорайона, водитель костерил власти, доведшие дороги до их нынешнего безнадежного вида. Выехали мы на центральный проспект благополучно. Настроение мое было самое волшебное. Не хотелось ни о чем думать, только чувствовать и наслаждаться этой ночью, пить ее, как пьют черный ром. И казалось мне тогда, что во всем мире не найдется ни одного недовольного, что все счастливы, как я, что вот-вот полетят фейерверки в честь такой сказочной ночи! Однако же, проезжая проспект, увидели машины, столпившиеся возле столба, и милиционеров в желтых плащах. Шофер пригнул голову и присвистнул. Я оглянулся – возле высокого столба рядом с дорогой стояли «скорая» и покореженная легковушка… Мы пролетели быстро.

– Видишь, разбились, – сказал шофер, – несколько трупов лежали… Сильно, видать, разогнались, машину-то как разнесло.

– В столб въехали, – сказал водитель, когда проехали. – Трупы лежат. Как же лететь-то надо было!

И сразу мое праздничное настроение поколебалось. «Как же так, – думал я, – еду такой счастливый, такой праздничный, а там это… Ведь люди погибли! И надо же, в эту ночь, в эту чудесную ночь! И попались мне на дороге, ведь не объехали мы их никак!» И уже дух мой не мог праздновать, как ранее, отчего-то задумался я до самого дома, и только когда засыпал, снова вернулась Варя в мои мысли, и мы шли по парку, держась за руки, и как ласковый полог, опускалась над нами ночь.

***

Ничто, казалось, не нарушало благополучия. Все было в моих руках. Если бы я позвонил и назначил свидание, думаю, она бы пришла на него. Но ни в этот, ни следующие дни этого месяца я не позвонил. Что-то странное творилось со мною. Я почему-то уверил себя, что не могу пользоваться легкомыслием доверчивой девушки, которая доверилась как старинному знакомому, почти что брату. Ее обидели, вот она и кинулась ко мне в объятия. А теперь, рассудив здраво, можно разглядеть, что весь ее порыв был всего лишь бегством от унижения, она припала к плечу, давно знакомому, опасаясь, что ее вновь обидят. А воспользоваться таким беззащитным положением – последнее дело! Как я взгляну в зеркало, как я выйду на улицу! Словом, нагородил я немало, прежде чем решил, что не подобает мне, уже взрослому, встречаться с несовершеннолетней. Она, безусловно прекрасна – но нужно дождаться, что она повзрослеет, что окрепнут ее вкусы, что это не будет порыв вымученный, ошибка детского возраста, каприз маленькой девочки. Так рассуждал я и не звонил. Тем более что на другой день, когда еще головная боль от похмельного бунта не отпустила меня, затрещал на всю квартиру звонок, как клекот растревоженной птицы. Во всяком случае, мне он показался именно таким. Мама позвала меня. Когда взял трубку, оказалось, что это моя давешняя знакомая, искавшая футболиста Мишу, интересуется, как прошел день рождения. Мы поговорили очень оживленно. Она предлагала встретиться сразу завтра, не откладывая. На том и решили. К этому времени я уже успел обдумать ситуацию с Варей – мне казалось, что с моей стороны будет даже непорядочно преследовать ее. Наверное, решал я, все-таки следует остаться другом. Так и отложил звонок до лучшего времени.

Встреча наша с этой Алевтиной, или Алей, как она попросила себя называть, произошла в торговом центре «Цезарь», который блистал на всю округу своими роскошными, округлыми формами и невыносимо-синим цветом, и на фоне нашей степной земли казался каким-то инопланетным чудом, свергнувшимся с небес. Она, эта девочка, оказалась полненькой и не по годам зрелой. С первого взгляда я угадал школьницу – до студентки явно не доросла. «Сколько тебе по правде лет?» – был первый мой вопрос. Оказалось, пятнадцать. На этом разговор закончился. Я шагал, не оглядываясь. Она ничего не сказала вслед.

***

Осень наступила холодным ветром и надоедливым дождем. И Варя, эта тоненькая девушка с чудным взглядом, как будто стучалась в мое сердце, тем настойчивее, что после нашего первого романтического фрагмента продолжения не последовало. Нет-нет, да приходила она на ум. Но почему-то я остыл к ней, будто получив долгожданный подарок в тот момент, когда уже надоело ждать. Одно чувство, что стоит мне позвонить – и я немедленно получу свидание – успокоила меня. Стал ровнее к ней относиться, словно откладывая на потом. Как ни странно, такая дурацкая тактика казалась очень логичной. «С Варей, – рассуждал я, – у меня все очень серьезно. Она не из тех девушек, с которыми можно встречаться просто так. Но перед тем, как посвятить ей жизнь, необходимо хоть немного погулять!» Чем я смог уверить себя, что она от меня никуда не денется, до сих пор понять не могу. События нисколько не торопились, я был уверен, что она ожидает меня.

***

И как все-таки меняет людей ярость совершаемых поступков! Когда тетя Валя узнала, что ее муж состоит с моей матерью в близких отношениях, она не постеснялась задать ему пощечину, облепить его самой звучной руганью, которую только можно было в ней заподозрить, погнать его из дома. Он, разумеется, не ушел. Идти ему было некуда – он здраво цеплялся за свою единственную жилплощадь. Все правила хорошего вкуса говорили, что Федор Федорович должен оставить жене свой дом, коли отыскал себе милее женщину – но он слишком ясно понимал, что на свою зарплату снять квартиру не сможет, а обитать во вшивой комнате у него не было ни малейшего порыва. И вообще он был уверен, что его жена скоро отойдет от первоначального взрыва, что документы на развод, стремительно поданные, не скоро долетят до суда, что он убедит «свою ластену», как он почему-то звал жену, не рвать устоявшиеся узы из-за крошечной, почти не заметной оплошности. Но он ошибся в тете Вале. Та не простила, и живя с мужем в одном доме, терпя его ежеминутное присутствие и даже едкие замечания, которыми он пытался подъесть ее решимость, своих планов не изменила. Развод, как ни противился тому Федор Федорович, состоялся. Квартиру постановили разменять, и поделить между супругами. Но почему-то перспектива оказаться в однокомнатной квартире отнюдь не восхищала Федора Федоровича. То ли он так привык к комфортному уюту, который создала для него тетя Валя, то ли вовсе и не планировал жить с моей матерью, предпочитая встречи раз в неделю на нейтральных территориях, но он категорически отказался меняться. Даже решение суда его не убеждало. Он немедленно подал апелляцию. Смысл его претензий был в том, что менять квартиру вообще особой необходимости нет. Он вполне может поселиться в соседней комнате, не тревожа супругу своим цветущим видом. Что и она его вовсе не раздражает. В общем, он настаивал на таком странном совместном жительстве, которое, впрочем, иногда встречается в российских семьях, когда одному из супругов просто некуда идти, и когда его беспутная жизнь не предполагает получения доходов на съемный дом. Так и живут вместе разведенные, уже и не семья вовсе, а так, соседи по коммуналке, приветствуя друг друга по утрам хмурым «привет» и мирно деля по расписанию туалетные комнаты. Вот и Федор Федорович предложил этот сомнительный вариант, а тетя Валя, поразмыслив некоторое время, согласилась. Жили они довольно спокойно, ревность тети Вали улеглась, она присматривала за бывшим супругом, иногда стирала ему, звала за стол во время завтрака, но теперь не каждый день, а когда ей захочется – и находила, наконец, что это идеальная форма совместного жительства.

На время мы с Варей оказались разлучены уже этим формальным поводом. В моей семье наконец, после долгих лет затишья, вызрел скандал. Отец, поправляя очки, ходил по комнате и много говорил. Мама забилась в кресло и молчала. Насколько я сообразил, она вовсе не собиралась бросать моего отца и до сих пор его любит. Только этот факт и удержал от окончательного крушения наш сильно покренившийся семейный ковчег. Тем не менее, отец обиделся. Надолго. Какое-то время даже показалось, что навсегда. Он почти не выходил из своей комнаты. Еду готовил себе сам. Кроме приветствий по утрам мы от него ничего не слышали. Варя, оказавшаяся между двух поссорившихся родителей, вообще пребывала в разоренных чувствах, все идеалы ее детства бесформенно оплавились, как брошенные без присмотра свечи. Ей всегда желался мир в семье, благополучие помыслов – и вот теперь обрушились скрепы, державшие их вместе. Она звонила мне несколько раз, в расстроенности, говорила, что не узнает родителей, что они за несколько дней превратились в чужих людей, и что даже бульдог присмирел и не смеет лаять, словно чувствует неблагополучную атмосферу. И хоть было все это скверно, а эти испытания сблизили нас. В моей семье холодный конфликт длился полтора месяца, отец то ли простил, то ли устал готовить сам себе, только однажды я их застал поутру на кухне, с вполне довольными физиономиями, наливающими друг другу кофе. Какое уж там перемирие у них случилось, на каких условиях – так для меня тайной и осталось, но сам факт прекращения битвы оказался налицо. У Вари царила неопределенность. Тетя Валя, выяснилось, была не из тех женщин, которые расположены прощать. Явные поползновения ее мужа на отмену расстрельного приговора, предпринятые им в виде регулярных букетов, оказывающихся перед порогом в ее комнату, оказались отвергнуты наотрез. Тетя Валя выкидывала цветы с балкона, засовывала в мусорную корзину, разбрасывала по лестничной клетке. Федор Федорович, хоть и чувствовал свою вину, однако ей не очень и тяготился. Уяснив, что жена на перемирие не идет, он завел любовную связь с собственной секретаршей. Этот факт поразил не только тетю Валю, но и мою маму. Она немедленно написала заявление об уходе. Федор Федорович подписал его, не задумавшись ни на секунду. Так закончились их отношения, и отец, помнится, был особенно оживлен в тот вечер, даже шутил, весело смотрел на мать, да и та, собственно, не грустила – таков оказался итог многолетней тайны, которая точила благополучие нашей семьи, как короед. Про Варю я забыл на время. Моя мама не хотела и слышать о той семье и ни о чем, что с ней связано. Да и увлекся аспирантурой, неожиданно для самого себя – попутно заинтересовался и одной из аспиранток, что никак учебе не помешало. Но образ Вари хранился в моем сердце, как драгоценная вещь, и всякий раз, когда было плохо, когда меня били огнедышащим словом на заседаниях кафедры, или когда просто бывало грустно, я вспоминал, что у меня есть Варя, есть эти незамерзающие даже в самую лютую стужу отношения, что я к ним непременно вернусь, только немного после, когда переделаю кучу досужих дел. Светлый миг этот, однако же, все не наступал. Когда же наконец собрался, то почувствовал, с какой-то неясной тревогой, что она вполне за это время могла найти себе хорошего парня, а я окажусь ей чужим. Это меня совсем не позабавило. Я немедленно набрал ее номер.

Голос у нее был какой-то уставший. Она уезжала в Саратов навестить сестру, которая там обучалась в университете.

– Что там будешь делать? – уточнил я.

– Там клубы клевые, ходить буду, – утешила она меня. – Позвони мне, когда я приеду…

Тем временем очень странные мысли занимали тогда мою голову. Я уверил себя, что Варя – это настолько серьезно, насколько вообще может быть. И пришло в голову, что если мне девушка по-настоящему нравится, нельзя, чтобы первый поцелуй с ней был по-пьяни. Вроде она и сама не разбирает, кого целует – хмель в ней говорит. Я вполне серьезно собирался этим руководствоваться. Даже забыл, что у нас с Варей уже случались поцелуи. Даже зарекся не целовать ее, если выпьет. Бред еще тот.

И в августовский день, который мрел от жары, я звонил Варе. Она согласилась погулять. Мы договорились встретиться возле кинотеатра, на лавочках. Я приехал вовремя, но она меня опередила – когда я подходил, она сидела на лавочке и набирала сотовый – мой и зазвонил… Она заметила меня, сбросила звонок, и поднялась со скамейки. И что-то такое лучистое, нежное было в ее облике – я подходил, и не мог поверить себе, что эта шикарная и недоступная простым смертным, совсем юная женщина ждет здесь именно меня, и что мы пойдем с ней в кафе… я даже смутился немного. Не ожидал, что она так сильно мне понравиться. Только здесь в первый раз я почувствовал, что не на месте моя душа – зацепило… Мы пошли в местное кафе с неразборчивым названием, которое я мельком увидел на вывеске. Мы взяли пиво – я забыл про свой зарок. Что-то натянутое привязалось с самого начала разговора. Она была слишком задумчива. Рассказала, что прыгала с парашютом.

– И весь мир будто перевернулся. Совсем по-другому стала на вещи смотреть.

Что-то меня раздражало в этой ситуации с парашютом. Она говорила так таинственно, словно облетела вокруг Луны. Ну, прыгнула и прыгнула.

– Тебе не понять, ты не прыгал, – сказала она, когда я ей это заметил.

Потом выяснилось, что они прыгали со своим парнем. Спустя несколько лет она рассказала, что в тот день они тряслись оба, было страшно до судорог. Их оставили ночевать на полигоне, перед прыжком, который был назначен на раннее утро. И ночью стало так страшно, что они совместно решили как можно быстрее выпить, но вино не сняло ужаса, и прыгали они почти в панике, предчувствуя катастрофу, но тем не менее приземлились благополучно.

Пиво не хмелило меня в тот вечер, искреннего смеха не было. И Варя была как будто зажата. Радостной и откровенной беседы не получалось. И совсем скоро беседа свернулась, как услужливая змея. Мы дошли до остановки.

– Вон там я училась, там моя школа, – указала она в сторону торгового центра.

– В торгушке, что ли? – пошутил я.

Она надула губы.

Тем временем подъехала маршрутка, но Варя медлила. Мне показалось, что она ждет поцелуя, и тут я совсем не вовремя вспомнил про свой зарок. Как я умудрился не поцеловать ее, когда она была так рядом? Этот вопрос потом ржавыми гвоздями коробил мою душу, разрывал ее своим корявым несоответствием. Все располагало к поцелую, но его не произошло! Блеф, невозможность! Но она не дождалась поцелуя, и уехала домой. Как я не изорвал свои пошлые принципы, в жертву которым принес этот вечер! Даже улыбка, помнится, играла на устах моих. Пошлый дурак! Упустил такой невиданный шанс и даже был счастлив, что одержал победу над собой! Победитель! Только спустя несколько дней, уже заподозрив катастрофу, начались первые душевные судороги… Увы, чутье не подвело, она не простила меня!

Но сначала не было никаких подозрений, я был уверен в себе, как африканский павлин! Разве она откажет мне – куда! Я ее покорю снова, как только захочу! У меня целый набор обаятельных приемов, как коробок у фокусника, выбирай любой! Льстить ее красоте и самолюбию, это ведь и правда пошлое занятие! Лучше сразу сдаться на ее милость! А вот если обижусь, если забью на нее, если перестану звонить, если заподозрит, что не нуждаюсь в ней – только тогда и способна любить красивая женщина, когда ее отвергают! В этом я был намертво уверен, и раскрашивал свою жизнь всякими мелкими посиделками с друзьями, потешными встречами, имея свой расчет, свою тонкую мысль. Вот она, такая красивая и молодая, всеми обласканная за свою томность и грацию, которых и правда ей не занимать, уяснит неожиданно, что мне не нужен ее пытливый взгляд, что я проживу без ее поцелуев и не повешусь, если мне откажут, а напротив, оживлюсь, пойду дальше гулять! В первый раз ее это не заденет, во второй кольнет, а на третий она уже моя! Изменит всему, кинется за мной, только если будет думать, что не нравится! Эту логическую цепочку я искренне додумал до конца и был до мутного ужаса уверен в своем успехе. Как-то даже расслабленно затихли все мои ревнивые мысли в ее сторону, которым давал раньше волю. Все! План завертелся. Я и предположить не мог, какой крах потерпит этот мой совершенный план.

Видимо, я перегнул палку. Похоже, не звоню слишком долго и меня забыли. Судя по всему, я влип. Это я понял, когда наконец сам ей позвонил. Сдал характер, не выдержал. А она беспечно ответила: «Алло!» Этим обыкновенным «Алло» на все мои душевные беснования! На мой огонь и трепет! На пустоту дней моих, скрашенных, правда, разнообразными утехами, но не с ней же! Было похоже, что я сдаюсь и битва проиграна. Когда услышал ее голос, понял, что не могу без нее. И самое подлое было в том, что и она догадалась, это ясно звенело в ее голосе, как монастырские колокола, она уже владычила мной, правила моим интеллектом, заведовала моими мыслями. И вот оказия, стоило мне позвонить, как тут же и встреча случилась – не дотерпел совсем немного! Как я уже упоминал, семьи наши пребывали в тихой, но глубокой ссоре. Разрешению прежних неурядиц ничего уже, казалось, не могло способствовать. Хоть семьи не разрушились в хлам, восстановившись, как древняя мозаика, по мелким кусочкам – все же таки перемирия так и не состоялось. А тут, как на грех, назрел юбилей у одного крайне уважаемого в культурном мире человека. Поэт этот, облагодетельствованный судьбой и, видимо, талантом, давно уже слыл как человек деловой и респектабельный. Владел строительной фирмой, руководил департаментом в администрации – словом, щеголял своим достатком и был не против его продемонстрировать. Дегустация его талантов должна была состояться в Драматическом театре, и на вечер стихов попала и наша семья, и Клецовы. Они расположились всего рядом дальше нас, правда, у самого прохода – а мы сидели у центра. Отец мой долго их не замечал – а мать увидела сразу. Не знаю, чем закончились эти взаимные взгляды – я вышел в фойе, втайне угадывая, что и Варя может оказаться поблизости. И точно, она подошла с лестницы, как всегда пылая своей красотой, на каблуке настолько высоком, что чуть не сверху на меня глянула, с такой доброжелательной улыбкой, что я чуть не поперхнулся комплиментом – и вместо затейливой фразы ограничился «приветом».

– Ага, и ты здесь! – сказала она. – Я догадывалась, что будешь… Что там? – спросила она, кивнув на зал.

– Еще не начинают, – ответил я. – Погуляем пока?

– Давай! – звонко согласилась она.

Мы прогулялись между длинных столов, на которые расторопные официанты спешно выставляли фужеры с шампанским. Нам повезло, мы оказались возле столов раньше, чем вся толпа, в другой части зала, заметила соблазнительные фужеры. Стояли под шторами, тянули шампанское.

– Я первый раз здесь, – сказала она. – Мило тут. Ты посмотри, как эти кинулись…

К столам действительно устремились все, перегоняя друг друга. Суетились массивные женщины, заталкивая под мышки сумочки, мужчины в костюмах тоже тянули руки к драгоценным фужерам.

– Скучно как все, – сказала Варя. – ведь они все чиновники, прогнившие, куда им этот бокал, привыкли жрать на чужие деньги…

Я не ожидал от нее такой речи. Даже стало обидно, что не я, а она завела такой революционный разговор – мне всегда был близок этот терпкий сок недовольства, эти розы с утаенными шипами, выращенные в заботливом саду, но которые когда-нибудь непременно ужалят самовластного садовника.

– И ведь никто, – продолжала Варя, – не прыгнет на стол, не закричит: что же вы делаете, как вы живете свою жизнь, что вы трепещете над бокалами и над должностями, счахнете вы в своих кабинетах! Нет ни одного с живой кровью, все пустые, все боятся! И даже мы с тобой этого не сделаем, – неожиданно обратилась она ко мне за этой призрачной помощью. – Даже такие как мы! Что уж о них говорить! Так и хочется вскочить на стол, перебить всю посуду, разрушить эту их идиллию…

– Они этого не стоят, – заметил я.

– Да, поэтому такие, как мы, этого не делаем…

Я очень ободрился от этого сочного «мы», от того, что она записала меня в сообщники, а ничего не желалось более в ту минуту, чтобы быть с ней в любом ее деле, в любой задумке! Моя собственная предприимчивость простаивала, а ее била, не зная края! Какая она все-таки бесподобная, какая страстная! Ничего так не хотелось мне, как прижаться к ней, но, на беду, не танцевали, хотя какая-то расхлябанная музыка, ни к чему не обязывающая, и текла где-то в дальнем углу зала. И я уже выдумывал подвиг, который осилим вместе, когда она сказала:

– А давай сядем в заднем ряду, возле выхода! Я думаю, будет так скучно, что мы сбежим.

И едва вошли в зал, начал медленно таять свет. Представление близилось. И мы сели с краю, условившись уйти, если будет скука, но как назло вечер выдался интересным, и мы просидели до самого финиша. Она ушла искать своих, я тоже собирался – и у нас было только несколько минут в вестибюле, когда мы снова оказались рядом.

– Когда увидимся? – спросил я.

– Ты звони, – ответила она.

– Может сегодня?

– Нет, сегодня мы с подругой встречаемся, это святое…

И прежде, чем уйти, она остановилась перед статуей обнаженной женщины, стоявшей в вестибюле.

– Как тебе ее грудь? – вдруг спросила она.

– Да ничего, – ответил я, не ожидая такого вопроса.

Варя как-то странно взглянула на меня, и сказала раздраженно, словно я провинился перед ней:

– Ну, тогда пока!

Я так и остался стоять, угнетенный собственной неуклюжестью. Варианты ответов на вопрос крутились в голове моей. Но какой из них был правильный? Этого я решительно не понимал.

Родители мои вышли из театра недовольные и мигом поймали такси. За всю дорогу не было высказано ни слова, а едва перейдя порог, папа мигом улепетнул в кабинет и запер дверь на ключ. Он запирался только в приступах самого отчаянного раздражения, только предчувствуя конфликт. Там, у себя, за открытой книгой, злость выкипала из него, как из кастрюли, у которой приподняли крышку. А мне, с моим истерзанным самомнением, оставалось только бродить вокруг телефона, замышляя позвонить Варе, но зачем звонить, бросать слова впустую, расстались час назад, а я уже соскучился, а она-то наверняка нет! Еще отпугну ее своим назойливым любопытством, хотя куда уже больше, и так отпугнул как мог. Да и куда бы я ей позвонил? Сидит сейчас с подругой в кафе, если подруга не вымысел, скрывающая молодого человека, целующего ее сейчас где-нибудь на лавочке – и от таких мыслей хотелось влезть на стену, зубами срывать замки со дверей, отделяющих меня от нее, разорвать этот порочный круг, в котором я заплутал, ища ее. Звал, стоял перед окном, глядя в звездный мороз, в оглушающую темень за окном. Где же она, с кем? И не утерпел, позвонил – сотовый ее был отключен. И снова накатила такая удушающая ревность, что не выдержал, схватил дубленку, выскочил в подъезд, отмахал по лестнице вниз, и выйдя в морозную тишину, под снежную сыпь, медленно реющую с небес, под фонарь, сжигающий свою яркую жизнь, ощутил, что без нее пропадает смысл, что все ни к чему, эти лишние предметы – луна, звезды, череда машин перед подъездом – все теряет свою разумную оболочку, расплывается под градом дурных мыслей, несется вскачь отчаяние, перемахивая сугробы. И с окаянной душой, стоя посреди снежного моря, в далеком городе, посреди России, я понял всю тщету этого пустого мира, перенаселенного умными мыслями, ни одна из которых не объясняло всего так коротко и понятно, как это вечное и надоевшее «любовь»… Я злился на себя неимоверно, злился и на нее заодно, и на луну, и на скользкие плиты, по которым шагал вперед и назад. Что-то ясное и приглядное открывалось в мире, и ради этого открытия я готов был забыть все, что было, все, что могло быть, позабыть и себя самого. Мне было жарко и весело, когда я понял, что чувство мое так крепко, как электрический трос, и что пошлости в нем нет ни на грамм, а все чистое и светлое, словно ручеек в ворчливой и ветреной роще. И так было сказочно, что это возникло, что я могу так чувствовать, что смеяться хотелось. И сомнений не было, что она разделит со мной это чудесное чувство, ведь чудеса не являются просто так, а это было чудо, и мы будем вместе, и так я мечтал два часа, прохаживаясь под окнами, и вернувшись домой, был счастлив и покоен. Звонок свой отложил до завтра. Это чувство, я был уверен, не уйдет от меня.

И назавтра я ей позвонил в половине второго, чтобы не тревожить ее сон – вдруг поздно легла? Она заспанно отозвалась. Неужели гуляла целую ночь? Нет, ответила, в двенадцать уже была дома.

***

И вот я стал ей звонить. Это самое дурацкое занятие, какое только может быть – звонить! На пятом звонке я почувствовал стойкое, не проходящее унижение. Она не иначе издевалась надо мной! То она в душе, то на пляже, то в солярии, то на даче, то в компании каких-то сомнительных, совершенно мне непонятных друзей, звенящих бокалами – словом, через две недели я был окончательно измотан. Я чувствовал, что проигрываю фатально. Что она уже сообразила, что я втрескался, и играет со мной, как с вялою мышью. А как тут не сообразишь, если звоню без конца! Но она очень грамотно выбирала поводы, чтобы мне отказать – и не повторилась ни разу! Одно время я работал на износ, набирая ее номер, накручивая по полусотне звонков, а она радостно откликалась на следующее утро и уверяла, что не слышала звона, что случайно включился на телефоне режим «без звука». Полтораста звонков без внимания – как такое можно пережить! Я метался по комнате, немой от злости, срывал со стен старые плакаты, которые берег с самого детства как дорогую память, плевался с балкона, пытался бить стену и разом осушил руку. Как она могла так изгиляться надо мной? Кто я ей, дешевый мальчик, которого можно водить за цепку в носу, как бычка? Зло разбирало меня на части и собирало снова, я готовился ехать к ее порогу и трезвонить в звонок, пока она не соизволит открыть, собирался выслеживать, ревновал ее к этим призракам, которые жили где-то там, в ее особенной жизни, недоступные для меня. Одна только мысль удерживала меня от стука в ее дверь, ведь если бы я совершил эту приятную глупость, немедленно бы позвонили бы моим родителям, сообщили, что я скандалю у чужих дверей, это было бы невыносимо, не простил бы себя. И вот в этой молчаливой апатии пройдено было две недели. Я научился разговаривать с телефоном и разучился говорить с Варей, так мало она мне уступала секунд на разговор. Это все меня томило и мучило нестерпимо. И наконец, после стольких звонков, она взяла трубку и согласилась пойти в кафе. О боги! Проклиная жизнь, я несколько погорячился. Все надежды воскресли во мне.

И надо же, какая блаженная глупость! Выехав к ней, я угодил в пробку. В банальную, простонародную пробку. Водитель нашей маршрутки ругался и рулил посреди многополосной дороги, а я чаял встречу и молился, чтоб дождалась! Трубку она не взяла, когда я звонил за пять минут до роковой минуты, за которой начнется отсчитываться опоздание.

Выскочил, понесся по улице – к месту встречи. Тут – звонок.

– Ты где?

– Я на противоположной стороне еще…

Мы встретились на переходе. Она была в легком, искрящемся бешенстве.

– Ты чего, совсем больной? Ты опоздал на пятнадцать минут! На пятнадцать!

Сгладилась она только после шампанского. Успокоилась. В это кафе я вел ее за руку чуть не силой. Она сопротивлялась и утверждала, что уедет немедленно, после моего вопиющего поступка. А потом, в этом глянцевом кафе, когда очутился с ней один в один, я торопился не упустить случая и говорил, говорил… Как меня не понять! Ведь если бы она снова исчезла, могло пройти и несколько месяцев до нового свидания, а это необъемное время уничтожило бы меня, стерло в мелкую пыль. Я слишком ясно осознавал, то она мне необходима для банального вздоха, для утренней свежести, для вечерней тишины. И как бы я отпустил ее? Но приходилось говорить, потому что ничего лучшего я придумать не мог. Она была больна простудой, у нее была температура, но она гневно отвергло мое возмущение тем фактом, что она не в постели с градусником.

– Еще чего, – заявила она. – Пока молодой, надо гулять, успеем отлежаться!

Мы пили шампанское, и медленно плыли вокруг нас радужные призраки официанток, икрящиеся от игривого цвета, который распылял крутящийся под потолком стеклянный шар. Дискотека еще не начиналась. Допили шампанское. Уходить мучительно не хотелось, но выхода не было.

– Душевно посидели! Хорошо день заканчивается! Неожиданно! – сказала Варя, выходя из кафе.

Ловили маршрутку под ледяным ветром. Я все думал, как бы ее поцеловать. Но она держала расстояние, ту жуткую дистанцию в несколько десятков сантиметров, которую я не смел преодолеть. Она была недоступна, как сфинкс, о поцелуе и речи быть не могло. А когда уехала, ледяной суховей ворвался в мое сердце и начал свистать там, как полночный тать. О новом свидании мы не договорились. Только СМС я ей написал: «Съязвить напоследок? Ты вчера была очень красивая… Хоть и больная». Она на мою подначку ответила хладнокровным молчанием. Это молчание, как лютый червь, изводило меня.

***

Следующую встречу я вырвал у ней только полгода спустя. Что она творила со мной эти месяцы – не передать. Звонил я ей без перерыва. Она отвечала примерно на каждый тридцатый. Поводы менялись, только ответ оставался один. Я уже отчаялся застать ее в хорошем настроении. Она начала капризничать и обижалась на любую мелочь, которую я невзначай пророню в разговоре, как выпавшую из кармана монетку. Сразу подхватится! Кричала в трубку, что не хочет со мной гулять. Что у нее другие, гораздо более значимые дела. Что мое внимание ей лестно, но отнюдь не первостепенно. Что если я перестану звонить, трагедии не будет. Что она устала от моей назойливости и хочет наконец передохнуть. Но вот после долгих месяцев льда наступило лето. Я обиделся на нее и не звонил месяц. Держался, как курильщик, бросающий свою роковую привычку и считающий каждый день. Но вот не выдержал – позвонил, и она тут же согласилась на встречу. Так просто, словно не было многих месяцев отказов. Как угодил в такое удачное время со своим звонком, я понять не мог, а только кипел от радости. Долгожданный миг совершался, а я оказался не готов совершенно. Заметался по квартире в поисках чистых брюк, ринулся бриться, наводить лоск. Выехал заранее, чтобы не совершить былой оплошности, был на месте встречи за полчаса до назначенного времени. День был жаркий. Ранее лето сразу подавило город, как мягкой периной, тежелым и удушливым жаром. Люди вокруг шли в разноцветных, радостных одеждах, словно лето принесло с собой один сплошь праздник. И воздух был пряный, и набежавший ветерок ласкал и манил – и отчего совершилась такая сказка в мире, я совершенно точно знал – все было оттого, что Варя будет со мной.

Она приехала в синей маечке, короткой юбке и огромных черных очках. Не сразу заметила меня, и со своего места я разглядел, что она если и изменилась, то только похорошела, и обаяния в ней прибавилось, и стати, и уверенной походкой она направилась ко мне, улыбнулась, сказала «привет». Я охрип ответным «приветом». Как всегда, она заворожила меня с первого слова. И всю дорогу я так и не мог придти в себя, говорил банальные глупости, хотя столько было чего сказать! Мы прошлись до набережной, купили кока-колы. Впереди возвышались карусели, и одна из них, развесистая, самая страшная – когда она разгонялась, сиденья летели над Волгой, и казалось, вот-вот лопнут тросы, и улетишь в водную гладь…

– Ты прокатишься со мной на ней? – спросила Варя. И во всем вопросе ее чувствовался подвох, словно она проверяла меня, хотела уточнить мои чувства, которые и так были ясны для нее, что она это спросила только ради формы. Я раздраженно отказался.

Жара была дикая, мы спустились к самой воде. Там купались. Из воды вылезал какой-то мрачный дедок, цепляясь за железные стропы уходящих под воду ступеней.

– Нырнуть, что ли? – спросил я в шутку.

– Ныряй, – ответила она.

И тут опять я понял, что она проверяет меня, что ей в сущности все равно, и если я даже и нырну сейчас прямо так, не раздеваясь, с документами и деньгами в карманах, это никак на нее не подействует. Скажет «дурак» и пойдет дальше, и будет права. «Не любит она меня», – пронеслось в голове. И нырять отказался.

– И все же ты не экстремал… – Варя произнесла это с насмешливым сожалением.

Возвращались назад через мост.

– Приезжает «Смэш», – указала она на афишу, висящую над дорогой.

– Да, – процедил я сквозь зубы, – здорово.

Она мельком глянула на меня.

– И все-таки мы не понимаем другу друга, – молвила вдруг.

Мы прошли по набережной, выискивая лавочку, где бы присесть, но все они были грязные, а на одной стояла открытая банка соленых огурцов. В такую жару на них страшно было смотреть. Так и не присев, мы добрались до остановки. Всю дорогу я соображал, как бы поудачнее напроситься ее провожать. Боялся отказа, до безумия. Если она скажет, что поедет одна, весь этот день ухнет в пустую бездну. И когда ждать новой встречи, сколько месяцев томиться? А так все будет возможно – и душевная прогулка, и поцелуй возле подъезда. Все внутри клокотало от ледяного ужаса, когда спросил:

– Проводить тебя?

– Да, только собиралась тебя попросить, проводи пожалуйста.

Ух! Продлевается счастье по меньшему расчету на целый час. Как все ладно вышло! Надежды мои кружились над головой, как стая голубей. Я заметно повеселел. А между тем в маршрутке, забитой доверху, было как в духовке. Говорить было невозможно – слишком много придвинувшихся вплотную ушей столпилось вокруг. Да и не хотелось болтать, когда дышать нечем. Эта мука длилась почти двадцать минут. Когда вышли, она сказала:

– Ужас какой-то.

И пошли, не торопясь, к ее дому. Встретили ее знакомого, она с ним разговорилась, и я был уверен, что это непременно ее бывший любовник, так она улыбалась ему – впрочем, воображение мое было распалено, и придумать я мог что угодно. Дошли до подъезда, хотел ее поцеловать – но она упорхнула быстро, на пороге спросив:

– Ты что? Что-нибудь еще? А я думала, что-то забыла, – увидев, что я не ухожу.

По дороге на маршрутку я отправил ей смс «Интересно, а я вообще мог бы тебе понравиться?». Дурацкий способ добиться объяснения. Она не ответила. Я был окончательно уничтожен. Придя домой, забился в спальню. Жизнь словно выкинула меня через порог.

***

Как-то медленно и ловко подкрался ко мне очередной день рождения. Гости были званы, но ждал я только ее. Если бы хватило во мне смелости духа позвать одну ее на день рождения, я бы позвал. Но струсил, испугался отказа. Назвал целую толпу из двенадцати посторонних лиц и ее, единственную. Любовь моя, разожженная холодностью последних месяцев, в течение которых она и трубки брала через раз после моих звонков, и говорила как с устаревшей вещью со мной – кипела в полную мощь. Я изощрился до того, что тщательно подобрал персонал для моего свидания – не пригласил Жору Груздева, зато завлек несколько женатых друзей, от которых точно не ждал подвоха. Тем не менее, ее все-таки раздражили мои гости. От ее милой веселости осталась только скрипучая улыбка. На меня она взглядывала, как на потаенного врага. И искусно кидала в меня булавками, втыкала их в мое беззащитное сердце.

– Всех баб назвал? – спросила она на ухо, оглядев стол. – Бессстыжий!

И хоть и сказала с иронией, а кольнула глубоко. А потом одна из гостий подарила свечку, и Варя опять шепнула, не та ли эта самая, которую следовало в свое время держать, чтобы застукать меня с нею? Подарила, так сказать, в назидание. Еще ее коробили похвальные речи, в которых она разглядела беспробудную лесть, и стихи в мою честь, прочитанные нараспев конопатым другом, и разговор об отдыхе в Чехии, навеявший ей дурные воспоминания о сорвавшейся поездке в эту страну. Словом, когда гости наконец убрались и мы остались наедине, она закатила целую речь об эгоизме отдельных личностей, непомерном самолюбии и презрении к ней – той самой, которой следовало восхищаться. Говорила она на украинский лад, растягивая слова.

– Ну куда ж нам, мы люди темные, – затягивала она.

Так она заплетала кружева во фразы добрых десять минут. Терпение мое иссякало. Я предложил тост за любовь.

– Любовь… да ты знаешь, что такое любовь? Это когда не можешь без человека мига прожить, вздохнуть не можешь…

«А она, похоже, любила», – подумал я.

– Ну что, целоваться будем? – задал я бесцеремонный вопрос.

Она молчала.

Я придвинулся, обхватил ее за талию – она убрала мою руку:

– Вот этого не надо.

Так мы и сидели с ней. А я чувствовал, что какая-то невидимая ледяная стена раздалась между нами – холодная и непроницаемая. Я уже не чувствовал ее, не понимал. Телефон у нее звонил без умолку.

– Кто это тебя там разыскивает? – наконец спросил я.

Она подняла на меня глаза, чуть мутные от вина.

– Ревнуешь?

Мы доехали до ее дома. Всю дорогу она почти спала. Приехали, поцеловала меня в щеку и ушла. Как всегда, улетела от меня. Я уже привык к этому.

***

А что было дальше? Отрывочные встречи. Ничего не значащие. А потом как-то, после Нового года, опять понеслись вскачь мои вековечные надежды. И все оказалось просто. В город приехала сестра Вари, Геля.

Ах, Ангелина, Ангелина! Гелечка! Как вовремя ты появилась! Так и хочется поцеловать тебя в щечку! Так и готов облобызать твои милые пальчики. Надежду во мне воскресила, снова верю в лучшее! А приезд ее чем мне фартил – ведь рано ли, поздно ли, а встретимся мы все вместе и увижу я свою ненаглядную Варю! И услышу ее голос ласковый, и взгляд милый! А то совсем бросила на мои звонки отзываться, и не встретить ее, я уж до того дошел, что шатаюсь по кафе и вглядываюсь через витрины, не мелькнет ли милое лицо в череде обыденных, жующих физий! Так и брожу призраком, все вечера свои провожу. А тут – Геля! Мы с ней хоть и знакомы с детства, а тут познакомились заново.

В кафе, в котором я часто коротал свои вечера, где часто лелеял надежды, сидя за столиком с одиноким кофе – я увидел тетю Валю. С ней рядом сидела блондинка в черном платье. Не угадав ее, я подошел поздороваться.

– Сержик! – весело сказала тетя Валя. – Ты совсем возмужал, малыш! А это наша Геленька, узнаешь ее?

Где тут было узнать! Взрослая девушка ослепила меня голубизной своих глаз. И хоть и была она приятная, хоть и улыбнулась мне очень добродушно, а все-таки я в первую же секунду понял, что ей океаны до ее младшей сестры, что ни капли обаяния Вари в ней нет… Однако, я немедленно уселся с ними. Тетя Валя всегда очень мило меня принимала. Иногда мне даже казалось, что она и не против, если бы отношения более прочные сблизили нас с Варей. Она всегда положительно оценивала все мои занятия, чем нещадно меня удивляла. Она была обычно строга ко всему – но ко мне делала исключение. Хваля меня родным, она никогда не лукавила в своем мнении. Потому и принимала ласково, и отношения сохранила добрые, несмотря на руины отношений с моими предками. И вот теперь, в этот сладкий, такой сиропный момент, она завяляет, что у нее скоро день рождения, юбилей. Что я непременно должен придти, чтобы разнообразить своим молодым видом общество, которое в основном будет не столь молодо. Что сестры будут чуть не единственной молодежью за столом. Что я буду обязан их развлечь… Я не возразил. Я безропотно согласился. Я был в восторге. Ведь это же встреча с Варей, из той категории встреч, на которую я уже отчаялся, встреча случайная, не спровоцированная мною, встреча равная… В общем, настроение мое клубилось и летело вверх. «Это все из-за Гели, – призналась тетя Валя. – если бы не она, я бы не справляла с таким размахом. Посидели бы дома, но раз доча приехала, надо звать всех родных, они ее миллион лет не видели…» С какой благодарностью я глянул на Гелю!

Этот день рождения тети Вали казался мне знаком, рубежной чертой, отделяющей былое от грядущего. Я был настроен так решительно, так сметал с себя всякие сомнения, которые в изобилии налипли на меня за целый год сидения в болоте бездействия, что уже и сам законный брак, о котором я всегда помышлял с ужасом, совсем не казался мне невозможным. Даже более, он вдруг показался мне желанным и естественным, как единственный выход из ситуации. Мне мнилось, что я сделаю предложение Варе прямо за столом, в присутствии ее родственников – она будет поражена и не сможет отказать. План, надо сказать, полетел кувырком с первых же мгновений – тетя Валя, едва я ее поздравил, повела знакомить меня с гостями, и первой как раз попалась Варя. Рядом с ней судорожно сгибался, держа ее за руку, тщедушный паренек.

– А это, – объявила тетя Валя, – Гена, жених Вари!

Мои тусклые надежды мигом отдалились на безбрежное расстояние. С трудом сдерживая бешенство, которое захлестнуло меня по самое горло, я разглядывал ее избранника. И это тщедушное существо претендует на Варю, на эту чудесную девушку, на этот подарок небес? Решительно ничего достойного любви я в этом Гене не рассмотрел. Он на меня взирал до отвращения дружелюбно. К счастью, общение наше не затянулось. Всех позвали к столу. Варя со своим женихом уселась правее меня, на торце стола. Напротив меня оказалась Геля, которую я только сейчас и заметил. Она была в том же черном платье, что и давеча в кафе. Не буду скрывать, я был расстроен. Мой очередной план по полонению Вари рухнул. Суетливый жених не отходил от нее ни на мгновение. От расстройства я начал пить. Геля смотрела на меня и мы вдруг разговорились. Она фотографировала, и всякий раз получалось, что ее фотка заставала меня за какой-нибудь едой – то я держу на вилке корейскую капусту, то кусочек колбасы, то огурец… Пил я много, и под конец вечера выпил бутылку водки целиком. Варя с женихом тихо переговаривались и смеялись. Злость так и кипела во мне. Я уже был порядочно пьян, зашел в туалет, и тут память моя помутилась. Очнувшись, я обнаружил, что ритмично бью кулаком в стену. В какой-то момент раздался хруст – пробил плитку кулаком. По руке кровь потекла, я подошел к умывальнику, стал ее смывать. При выходе столкнулся с Гелей.

– Ты чего сделал с рукой? Вот дурак!

А потом:

– Любишь Варьку?

Я молчал.

– Понятно, что любишь. Да ее трудно не любить. Но не такая девушка тебе нужна.

И она поцеловала меня. Голова моя кружилась. Зачем она, к чему? Но в то же время другая мысль, совершенно бессознательно, появилась у меня. Показалось мне, что если я начну ухаживать за Гелей, то Варя непременно приревнует меня. Сейчас же она меня почти не замечала. А так она вспомнит наши былые прогулки, и кто знает, чем это закончится… И выйдя в зал, я присел на стул, и тут Варя, увидев пластырь на моей руке, озабоченно протянла:

– Ого, что это? Бандитская пуля? Страшное ранение? – и засмеялась.

Этой последней насмешки я не вынес. И только началась новая песня, пригласил Гелю, и мы танцевали очень откровенно, прямо перед Варей и ее женихом, которые восседали на стульях.

– Смотри, не обижай мою сестру! Ты слышишь. Не смей ее обидеть! – крикнула мне Варя через музыку, когда мы с Гелей поцеловались.

«Ага» – внутренне возликовал я.

План явно работал.

Вечер тем временем завершался. Выпившие гости затянули песни, и я тоже пел, пристроившись к хору. Голова кружилась, пол шел ходуном. Гости разъезжались.

– Поехали с нами! – сказала мне Геля. Мы набились в такси. Варин локоть уперся мне почти в лицо – она сидела на коленях у жениха.

– Сейчас поедем к моей подруге, – говорила мне Геля. – потусим там знатно! Она веселая.

Перспектива мне улыбалась. Ехать собирались все вместе, значит, и Варя будет. А мне больше ничего и не надо было. Только бы она светила моему взору, как ясное солнце. Остальные могут рассосаться, исчезнуть в пыль. Главное, чтобы она осталась.

Доехали до их дома, выгрузились. Геля сразу побежала наверх – переодеваться. Мы прогулялись до киоска – купили пиво и что-то на закуску. Я по дороге шутил, как только мог. Наконец-то Варя слушала меня! И смеялась моим шуткам! Жених ее тоже хохотал. К концу прогулки он показался мне славным малым, и его белобрысый облик уже не вызывал у меня воинственных чувств. «Он славный парень, – подумал я. – и ведь он не виноват вовсе, что Варька меня не хочет знать. Это ведь ее дело, ее выбор…» Тем временем дошагали до подъезда. Когда подходили, отъехало такси, мигнув фарами и шваркнув ледяной крошкой. Мне показалась, в салоне я заметил Гелю.

– Уехала сестренка! – подтвердила Варя. – Да ты не переживай, – обратилась она ко мне. – Она часто так делает! Наобещает, а сама сбежит. Не расстраивайся…

Успокаивать меня никакого смысла не было. Уехавшая Геля меня не волновала. Я шел следом за Варей, как телок за пастухом. Когда поднялись по ступенькам и уперлись в дверь квартиры, Варя подала мне руку и сказал:

– Спасибо, что пришел на юбилей! Было клево!

Я пожал ее пальцы. Если бы я мог дольше их удержать! Но она быстро отдернула руку, а взамен ее жених громко чмокнул ладонью о ладонь.

– Счастливо!

Благородный победитель! Он искренно улыбался мне. Так улыбаются только клинические идиоты, не ведающие своего счастья. Я с первого взгляда сообразил, что он не ценит Варю так, как следует. Как я, может быть, мог бы ценить. И сейчас он пошагает с ней в комнаты, останется у нее, и дальше воображение мое зашкаливает, я не желаю видеть будущие картины.

– Спасибо вам! – буркнул я и зашагал по ступенькам вниз. Долго шел до остановки, а когда уже ехал на троллейбусе, проснулся мой сотовый телефон, промолчавший весь вечер. Звонила Геля.

– Ты извини, что я уехала, – сказала она. – Не подумала, торопилась. Ты не обижаешься?

– Нет, что ты, – ответил я. Мне было искренне безразлично.

– Как здорово! – обрадовалась она. – Я была уверена, что обиделся. Ты, оказывается, классный… А хочешь, увидимся завтра? Соберемся компанией, может, и Варька будет?

Разумеется, я хотел.

Но на другой день, когда я, полный радужных фантазий, появился в кафе, разочарование вскипело во мне с новой силой. Вместо Вари, вместо моей Вари за столиком сидела девушка вполне себой миловидная, но отнюдь не Варя. Геля представила ее как свою закадычную соратницу по гулянкам.

– Галя! – сказала девушка. Ее короткая стрижка была хороша, но я предпочитал длинные волосы. Она невысока ростом, а я предпочитаю повыше. Она сразу как-то расположилась ко мне и этим окончательно отвратила. Тем не менее бутылку вина мы выпили. Вечер, показавшийся сначала гиблым делом, расцвел новыми красками.

– А поехали к нам! – предложила Геля. – То есть, к Гале… У нас планируется бразильская вечеринка! Может, и Варька приедет! Кстати, а зачем ты с нами в кафе пошел? – спросила она через несколько минут.

– Очень захотелось встретиться с красивыми девушками…

– Молодец, знаешь, что отвечать!

Ехали мы недолго.

Во дворе, где жила Галя, было тихо и пустынно. Морозный вечер казался застывшим, и только легкая снежная крошка летела с веток, когда задевали их плечом. Шел двенадцатый час. Я совершенно не представлял, зачем иду к ним в гости. Автоматическое движение, поиск Вари любыми средствами неуклонно вел меня к тупику. Но остановиться воли не хватало.

Квартира оказалась бедной на обстановку. В зале стоял диван, занимавший половину комнаты, потрепанный и засаленный. На кухне был стол и один стул. Вид был явно нежилой, что и подтвердила Галя. Это была квартира ее родственников, необитаемая и заброшенная. Ею пользовались только когда хотели уединиться или принять гостей.

Затеялись варить глинтвейн. Остальное помню как сквозь розовый шлейф. Варя так и не приехала. Я пил не останавливаясь. А потом, когда уже мутно танцевал потолок и мы сами танцевали, Геля уперлась в меня руками и пошла по стене вверх – Галя кричала, что она тоже так хочет! А потом Геля выскочила за сигаретами, а мы целовались с Галей. Но стоило только Геле вернуться, мы друг от друга отпрыгнули. Но когда стали ложиться спать, Галя подошла ко мне, устроившемуся на раскладушке.

– Мне жутко неудобно на кровати, – сказала она. – Можно я с тобой?

Я не возразил.

Раскаяние было, что тут говорить, было. Знатный способ вернуть расположение девушки – переспать с подругой ее сестры! Надеясь на ревность Вари, я вовсе не предполагал такого финала. Утром я был потерян и хмур. Кофе пил молча, а по дороге на остановку злился на Галю, которая чирикала, как воробей, и путалась под ногами, постоянно забегая вперед. Ругал себя дураком. Ведь теперь Варя узнает, и никогда больше не поверит в любовь мою! Как я не удержался от этой поспешной глупости, как разум не остановил меня! И когда вышел на остановке, остановил Гелю, которая была неразговорчива и глядела мимо меня, словно через стеклянный шкаф.

– Не говори Варьке, – сказал я. – Прошу!

Она взглянула на меня то ли с презрением, то ли с болью. Страдание даже увиделось мне на лице ее.

– Хорошо, – тихо прошелестела она и пошла к подъезду. Я не стал ее догонять.

Варя и правда не узнала. С Гелей мы продолжали встречаться. Она, похоже, ревновала меня, а я, к своему стыдливому, гадкому ужасу вполне сознавал, что встречаюсь с ней единственно ради Вари, ради возможного случайного свидания. И каждый раз я надеялся, к тому же и Геля дарила мне поводы, то и дело сообщая, что «Варя гуляет поблизости, может быть, пересечемся». Но встречи этой, которую я лелеял, все не было. А время шло. Через несколько дней Геля уехала в Саратов, где училась в университете. Надежды мои померкли. Галя тоже уехала, куда именно – я даже не удосужился узнать. Мне было решительно все равно. Варя еще сильнее отдалилась от меня. Галя позвонила и попросила встречи – я отказал. Жуткая пустота охватила меня.

О Варе я почти ничего не слышал. Месяцы проходили, настала весна. Слышал, что Варя купила машину «дэу», где-то раздобыв деньги, и рассказывали общие знакомцы, что ей кинул подачку какой-то папик, к которому она как-то оказалась добра. И я не верил, терзал свой разум, придумывая самые разнообразные способы добычи денег, но только не этот, не этот! Мне снились странные сны. Будто я сижу в обширной аудитории университета, готовлюсь выступить с речью. И все жду, а тем временем ораторы один за другим заканчивают выступления. И вот наконец настала моя очередь, но только я вышел к кафедре и начал говорить, как все поднялись и пошли на выход, все как один, и вскоре я оказался в одиночестве. Или другой сон – будто едем на нескольких машинах, с кем именно не помню, и останавливаемся возле придорожной часовни. Я выхожу, захожу в часовню и хочу поставить свечку. Но пока искал, где они продаются, пока отыскивал подсвечник – мне горланили в ухо клаксоны, меня ждали. И я выбежал, так и не поставив свечи, к машинам, хотя и чувствовал, что должен непременно поставить свечу, но побоялся опоздать и расстроить людей. Еще и аспирантура подгадила неприятностью. Мой профессор Бурдаков, измучившийся с моей диссертацией, как с застарелой зубной болью, под конец так ярился, едва меня видя, что я шмыгал мимо него по коридору, как затравленная мышь. Он гордился давней дружбой с отцом моим, но даже эта холеная дружба, начинавшаяся в советских научных институтах, не уберегла меня от отчисления. Отец разругался с ним и хлопал дверями в холодных стенах бурдаковской кафедры – ничего не спасало. Профессор так уверовал в мою научную бездарность, что не жалел эпитетов, описывая мои успехи, чем вывел из терпения даже моего сверх положенного хладнокровного родителя. В первый раз, как рассказывали, сотрудники увидели знаменитого ученого Букашкина в состоянии загнанной ярости. Отец рвал со стен дипломы, заботливо развешанные Бурдаковым, смел со стола роскошный набор дорогих авторучек – гордость хозяина, опрокинул мусорную корзину, грозился расцарапать дверь ключом – под конец этого бедлама они, впрочем, спокойно выпили коньяку. Разговор обо мне пошел в более мирных красках. Бурдаков согласился отправить меня в командировку на две неделю в Москву для научных изысканий. Бредово звучавшая идея оформилась в один момент. Меня снарядили в столицу с предельно непонятным заданием. Впрочем, я был рад уехать. Две недели в столице освежили меня. Я приехал к майским праздникам поздоровевший и даже с каким-то задором. И едва сошел с поезда, еще не вышел с вокзала – звонок. Геля.

– Я приехала, – сказала она. – хочешь, увидимся?

Не то, чтобы я очень жаждал встретиться. Но я соскучился по ней и согласился. А когда уже выходил из дому, ловил маршрутку, Геля позвонила еще раз.

– Купи сигареты, – попросила она, – с нами Варя еще посидит, ты же не против?

До сих пор с каким ужасающим любопытством я вспоминаю тот прошедший вечер. Вышел в центре, сразу за мостом. Шагал мимо гостиницы «Турист». Брел по парку, посвященному погибшим героям. А когда дошел до горсада, сердце колотилось во мне, как бешеный голубь, ни на секунду не отпустив своего огненного жара. Сейчас здесь будет Варя, что скажет она мне, что подумает? Беседка, в которой они сидели, была в самой сердцевине сада. Я пришел и присел на лавочку.

– Здравствуй! – жизнерадостно воскликнула Варя. – Сигаретки принес? Умный мальчик! – похвалила она и закурила.

– Не кисни, – прикрикнула она на сестру. – А то мы тут пухнем со скуки, – объяснила она мне. – Хотели коктейли купить, тут киоск возле кинотеатра, сходишь?

Я отправился. Я не мог вымолвить слова, она словно полонила меня. Купил коктейли и рысью назад. Помню, как влажно пахло минувшим дождем. Было уже совсем темно. Гуляли немногочисленные пары, чинно и не торопясь. В беседке немедленно откупорили банки с коктейлями.

– Манго! – недовольно сказала Варя. – А с грейпфрутом не было? – и немедленно отобрала у меня банку.

Геля больше молчала. Мне показалось, она уже пьяная. Пустые банки с коктейлями лежали в урне. Сидели, видно, уже долго.

– Так вот я рассказывала, – заговорила Варя. – Ходили мы тут на день города, народу была тьма. Тут вот тоже сидели. Никого не трогали. Смотрим – какие-то отморозки парня бьют. Крик. Менты подошли. Двое. Так вместе того, чтобы разнимать, нас стали расспрашивать. Кто дерется? Мы, говорим, их не знаем. Точно не ваши знакомые? Нет, говорим. Они нас допрашивают, а там парня бьют! Ну не беспредел ли?

Потом говорила о университете, который надоел ей своей мудреной чушью, о молодом человеке, с которым надумала встречаться и спрашивала совета у меня, ссылаясь на мой мужской взгляд. Что я ей мог посоветовать? Я молчал. Я злился. Потом стали играть в догонялки – бегали округ столбов беседки, нагоняя друг друга, и она насветила мне в нос кулаком, сказала «ой» и помчалась далее. Коктейли закончились. Пошли за добавкой в киоск. Геля пошла со мной. А я злился на себя. Вот она, встреча – а сказать ничего не могу. Должен признаться – что делать, надо говорить истину – когда мне кто-то по-настоящему нравится, мне изменяют и ум, и такт, и чувство юмора. Варя ворожила меня. Все я знал про нее – что ходит по кабакам, что пьет пиво, что курит. Но не остановило же это меня! И теперь, в беседке, она порхала стрекозой и рубанула меня в нос кулаком, случайно – я утерся и стерпел. Я начинал терять свое мужское чувство, начинал ощущать себя вошью, пустым местом. Она царила надо мной, втирала меня в пыль. Временами я ее почти ненавидел.

– Быстрей, быстрей! – торопила меня Геля. – Шагай! Варька там одна, пьяная… Торопись!

А когда вернулись, все пошло по-прежнему. Говорили о каких-то несусветных мелочах.

– И долго еще я буду иметь удовольствие видеть твое зубоскальное лицо? – смеялась Варя, хотя я и вовсе не улыбался.

 

И чувствуя, что разговор не клеится, что ничего не выйдет из объяснений, даже если бы я пустился в них – сказал, что поеду домой. Что завтра в универ.

– Не могу я терпеть эти флюиды, – поежилась Варя. – Я так и чувствую его недовольство, что он домой хочет… Ну и езжай! Ты ничтожество, ты не мужик. Я тебя прогоню, а ты будешь стоять вон там под елью, караулить меня, потому что я тебе нужна, никуда ты не уедешь! Воли у тебя нет, я как тебе скажу, так и будет! Ты понял? – она смотрела на меня, и я чувствовал, как рушится в душе что-то зыбкое, совершенно невозвратимое. От обиды я даже говорить не мог. И пошел прочь – по освещенной дорожке. Видимо, Геля урезонила ее. Сказала, что так нельзя.

– Подожди! – крикнула Варя и побежала за мной. А когда догнала, не знала, что сказать.

– Ты чего делаешь! – закричал я. – Зачем ты это… Ты что?! – связной речи тогда у меня не вышло. Я махнул рукой и пошел. Она не двинулась с места. Я шел по темной улице, не зная, куда и иду, одна ярость клокотала во мне. Все рухнуло, все – теперь я не смогу быть с ней, знал свою дурацкую гордость. Встретилось такси – стояло возле ночного клуба. И уже приехав домой, в подъезде, набрал номер Гели.

– Прости, что уехал, – сказал я. – прости…

Обида моя была так сильна, что я и не подумал вовсе, что оставил двух девчонок в парке одних. Потом я звал себя подлецом за тот случай. Но в тот момент, в момент рухнувших иллюзий, мне было все равно.

– Так ты всерьез ее любил? В смысле, до какой степени готов был дойти? Женился бы? – спрашивала меня Геля после, когда мы встретились с ней в кафе. Что я мог ответить? Был так измучен, что не мог уже и помыслить об этом. Не знал. Не помнил. Больше я не искал встреч с Варей, старался забыть ее, как только мог. Через два месяца она позвонила, предложила погулять, я отказался. Не трепещи, гордость, я не предам тебя! Тщетны теперь извинения, все проклято и забыто, и только образ ее до сих пор передо мной, не могу отделаться от него. Никогда не прощу, но отпустить не смею. Как я люблю ее, Господи, за что?! За что мне это сладкое наказание, это бичевание розами, эти открытые раны, на которые сыпали соль ее прекрасные руки. А ведь я и вправду люблю ее…