Снежный ком счастья

ФИМА, НЕ ШЕВЕЛИСЬ!

Уходил сентябрь. Над лесом, слепящим мягким пестрым цветом, вьюн-речонкой, прозрачной и ледяной, золотым редким ежиком стер­ни, широкими валками расчесанными полями льна – над всем этим стоял густой пьяный дух осени, дорода.

Но как-то к ночи небо нежданно и спешно затянулось клочковатой пеленой, и вот уже второй день, как сочится мокредь, редко и ненадол­го сбиваемая зябким ветром.

Девчата, забывавшиеся на льне, в работе, от дождливого безделья затосковали по дому, учебе, техникуму и так слезно стали молить Ко­стю, что он сдался, махнул рукой и пошел к председателю выпрашивать досрочный отъезд.

Председатель болел. Лежал на черной кожаной кушетке, небритый, лохматый, в синей футболке, кутался в зеленое ватное одеяло.

– Дождь, Ефим Иваныч. Здрасьте.

– Дождь. Здрасьте. Совсем дождь.

– Плохо, – сочувственно сказал Костя.

– Плохо, плохо. Лен преет, транспорт не идет, председатель в простуде.– Он в подтверждение сербнул носом, промокнул жидкость скомканным кусочком бинта и сунул его под подушку. – Народ от без­делья делает плохие поступки. Да, только труд делает человека челове­ком. Согласны?

Костя неловко переминался, не решаясь сесть без приглашения да и не зная, как реагировать на странный вопрос председателя.

– Лиза!– крикнул Ефим Иваныч.

В прихожей, где задержалась председателева жена, раздался хлест­кий резиновый удар по стеклу.

– Лиза, посади товарища руководителя! Оставь ты их на минуту!..

На крыльце в ответ на Костины объяснения и просьбу она сразу

представилась: «Лизавета Максимовна. Жена».

Жена у председателя была миниатюрна, с большими усталыми гла­зами и густой резкой проседью. Глухое без отделки черное платье при­давало ее тихой, бесшумной фигуре черты давней скорбности. И если бы не веселенькие голубые гольфы, поверх которых были натянуты низ­кие, словно тапочки, белые шерстяные носки, то трудно было бы начать с ней разговор, не выразив прежде соболезнования по какому-нибудь большому, печальному поводу.

Лизавета Максимовна вошла и улыбнулась виновато.

– Извините, садитесь, конечно. Садитесь вот сюда, у окошка.– Она что-то сдунула со стула. – Тут предел инфекциониости. У Фи­мы ангина. Она передается.

– Народ, он ведь не падок на работу, – продолжил Ефим Ива­ныч,– он…

– Фима! Фима, не шевелись! – Лизавета Максимовна, на замахе держа черную фабричного производства мухобойку, мягко шагнула к. за мершему супругу и с посвистом, резко припечатала на волнах одеяла за­зевавшуюся жертву.

– Он когда работает? – Ефим Иваныч, не обращая внимания на жену, сердито шмыгнул носом.– Когда о-за-да-чен! То есть: когда у не­го есть задача, каковую ему и надо выполнять! Неверно? – выжидатель­но бросил он.

– Людям тоже, Фима, хочется отдохнуть, – вздохнула Лизавета Максимовна и сочувственно поглядела на Костю: мол, вы уж не обра­щайте внимания, такой он у меня всегда – характерный.

– Не выставляй свою незрелость. Ты газеты читаешь? Какой от­дых, когда столько дел? Надо выполнять задачи – из этого состоит по­вестка дня!

Все, Косте финал разговора стал ясен.

Председатель без явной симпатии, изучающе стал приглядываться к гостю. Его супруга, видимо, оценила назревающую ситуацию и потому спросила:

– А вы, извините, что ж, в самом городе живете?

Костя кивнул:

– В самом. А девочки, они кто в общежитии, кто дома. На кварти­рах есть.

– Мы ведь тоже раньше в городе жили. Ефим Иваныч тогда в об­ластном управлении…

– Лиза, товарищ пришел по делу.

– Фима, какое дело? Ну какое дело – такая погода!.. Сидите не­бось да со скуки мух бьете, да? – заулыбалась она Косте.

– Да я вот, собственно, Ефим Иваныч, тоже из-за погоды к вам. Сидим действительно уже третий день. Горизонта не видно…

Ефим Иваныч непроницаемо молчал.

– Конечно, конечно, такая погода. Такая по-го-да… – отрывисто пришептывая, Лизавета Максимовна напряженно следила за взбалмош­ным, нервным полетом.

– Домой хотите,– без энтузиазма понял председатель. – У вас ко­гда срок?

– Да двадцать пятого! – живо ответил Костя. – Тут и осталось-то три дня! Если бы погода – мы и не заговорили б! Надо – тут без всяко­го. Город – селу, село – городу. Кхм, так сказать, взаимовыручка, – рас­слабился он.

Председатель придвинул к себе табуретку с мерным угловатым телефоном, простужено засопел.

– Глаша?.. Глаша, район дай, управление. Чевыкалова, скажи… Ладно, жду. – Он отнял трубку от уха, стал постукивать ею по плечу. Многозначительно помолчал, потом с нажимом, не скрывая иронии, на­чал выговаривать: – Хорошо. Вот если без общих фраз и всяких там рас­суждений. Возьмем такую философскую категорию: человечество дол­жно быть. И город, и село. Так? Однако я задаюсь жизненно насущным вопросом, глядя на окружающее бытие: где же все-таки нити, связу­ющие нас с деревней, а вас с городом? Из чего такого они сделаны, по­звольте узнать?

Костя почувствовал себя донельзя неловко – так, словно без дозво­ления попользовался чем-то чужим, а ему и ткнули пальцем.

Усмехнулся Ефим Иваныч уже веселее и снисходительнее.

– Хорошо. Задам этот же вопрос на другом уровне. Мы живем в деревне… Але! але! – дернулся он. – Але! Да жду я, жду я! Ладно… Так вот, живем мы в деревне, собираем рекордные пуды и вес такое. А за что?

Лизавета Максимовна где-то за Костиной спиной утвердительно прищелкнула биткой.

Костя заерзал на стуле.

– Как «за что»? – еще слабо доходило до него.– В смысле…

– В смысле того, что вот ко мне тут доярка одна, этим годом шко­ду кончила, тихая такая…

– Раечка? – отозвалась Лизавета Максимовна.

– Раечка эта, да. Приходит, плачет: в город пустите, на стройку хо­чу. Я ей: так и так, говорю, Раечка, хлеборобы, мать-земля, призвание и все такое. Ты же – на сознательность бью – на выпускном вечере вы­ступала, про нивы и леса песню пела! Кого же за себя оставишь, ко– ров-то доить надо?.. Пропаганду веду, а сам-то чую…

– Фима, не шевелись!

Ефим Иванович замер, ожидая удара. И Костя гипнотически затаил дыхание.

Не стало еще одной разносчицы микробов.

– Н-да-а… Когда думаешь, многие мысли приходят в голову… Чего они там замолкли? Але! Але, черт! Не хочешь, а выругаешься. Да, да! Ну, слава богу,– председатель повеселел.– Я, я. Здорово, здорово. С че­го веселый такой? Опять небось со своей… Ну да, рассказывай!.. Расска­зывай, говорю! Кхе-кхе. Знаем мы вас, городских. Мы тут сеем-пашем, лен теребим… ха-ха… Да-да, мы уж и корову-то, если подергаем за это дело, так не с той радостью, как вы своих… ха-ха…

– Фима!

– Ха-ха… Ладно-ладно. Жена вот остерегает, без фамилий чтоб, говорит… Ну да. болею вот… Ясное дело, уж не до этого. Ха-ха! Между прочим, все хотел сказать: ты бумагу наверх будешь готовить, отметь нас по закреплению школьников. Что хорошо, то хорошо – зачем от на­чальства скрывать? Ха-ха! Так я чего звоню. Девчата у меня тут из техни­кума, домой просятся, говорят – дождь и все такое. У них когда срок?.. Вот и руководитель их тут, двадцать пятого, говорит. Так отправлю их, что ль?.. Да могу, конечно, найти – плох тот руководитель, если людей не может задействовать… А, ну ладно. Ладно, говорю, решим. Сами. Ну, привет этой, как ее… Ха-ха! Ну, пока. Пока.

Ефим Иваныч, еще улыбаясь разговору, нехотя опустил трубку.

– Говорят, по местным условиям решай. По нашим то есть, по впередовским.

Костя молчал. И в своем молчании находил что-то просительное, заискивающее. Это злило.

– Да что решать, Фима? – Лизавета Максимовна опять пошла на выручку Косте.– Что решать? Отправь ты девушек – намучались как за месяц-то. И работали хорошо и опять же погода. Какая сейчас работа?

– Да хоть на сушилке. Льна вон сколько, зерно помокло. Парни если, их-то на строительство можно было б… А чего, кстати, без мужи­ков? Не поступают разве?

– Мало. И те со справками.

– Ну, естественно, вырастили защитничков.

Есть работа – давайте. Чего сидеть? Так и заработали что – про­едим,– сухо, похоже, с обидой сказал Костя.

– Я, молодой человек, рассуждаю вообще, – примиряюще загово­рил председатель. Он опять потянул носом, утерся бинтиком и закачал головой. – Вот вы вроде как обижаетесь на меня. Допустим. А как же тогда понимать вас насчет взаимовыручки?

– Селу трудно – мы помогаем. Ребята наши так и на посевной бы­ли. Я тоже ездил. Что можем – всегда.

–  Вот и вы тут кампанию видите – сев да жатву. Дело боль­шое – кто спорит! – Ефим Иваныч здесь остановился, покусал обтресканные припухлые губы, сказал тихо: – А жизнь-то вся?

Костя и сейчас с натугой сознавал зыбкий и странно неприятный предмет разговора. Он только замечал порой, как голос председателя вдруг начинал отдавать какой-то обидой. И чувствовалось, что обида эта давняя и ему столь же давно хочется вынести ее на люди, пожалиться, да что-то мешало всегда и теперь. Словно кто-то все время дергал его за рукав, остерегал…

– Я не о нас. – Ефим Иваныч кивнул на занятую жену. – Не о се­бе. Ладно. Но та же Раечка, чем она хуже ваших девушек?

– Но, по-моему, никто не говорит, что она хуже,– искренне поди­вился Костя.– И странно, зачем ставить так вопрос?

– Конечно, Фима, ты не прав, – вступила Лизавета Максимов­на. – Ну действительно: кто, скажи на милость, виноват, если Раечка эта здесь родилась, а не в городе. Ну кто? – Другое дело, специалисты, при­езжие.

Она вздохнула, грустно, издалека посмотрела на Костю.

– Раньше, особенно по субботам, у нас часто собирались друзья, общество. Много играли. У нас прекрасный, великолепный инструмент был – венский, старинный. Он у дочки, там остался. Боже, ну что гово­рить, ах, что?.. Понятно, тут несколько иная обстановка. Но ты, наконец, Фима, сам виноват, согласись. Ох, я же говорила, как я говорила тебе тогда…

– Лиза, я не нахожу, что все это представляет сейчас какой-нибудь интерес. Во-вторых, я ж не о нас, не себя имею в виду.

Я просто к слову. Конечно, – растревожено ответила Лизавета Максимовна.

–  И даже не специалистов. А, так сказать, широкие массы, селян.

Косте становилось стыдно за весь этот разговор, он чувствовал, что краснеет, и захотелось тут ему сказать что-то простое, в общем-то, без дипломатии, но весомое и меткое. И он мучительно, спешно искал слова…

Вел он физкультуру, да и то второй год. И если надо было, к при­меру, показать и объяснить новое упражнение на брусьях, он шел на снаряд, каждый элемент отсчитывал – «раз, два, три, четыре» и заклю­чал: «Вот так. Поняли?» Все понимали.

Тут же, как ни страдал он, не находилось у него ни связной мысли, ни ясной фразы, а вертелось что-то чересчур откровенное и, он боялся, грубое – насчет совести и вообще того, что как это, мол, ты, мужик, здесь держишься? Закипало все это невысказанное злостью, но он сдер­жался, спросил:

– Извините, а что же вы девушке той ответили, Рае?

– Рае? А чего ей ответить? Употребил свое газетное красноречие и уговорил остаться на годик, а потом, говорю ей, хоть в город, хоть в Сочи лети-прощай.

– И ведь улетит!

– Молодой человек! – усмехнулся Ефим Иваныч.– Что значит год для деревенской девушки в семнадцать-то лет? Вечность! Она десять раз замуж выйдет, детей нарожает, хозяйство заведет.

Ефим Иваныч печально заворочался на кушетке, вытянул одеяло под мышки, разгладил складки, края уткнул под себя и задумчиво гля­нул поверх Кости.

– Конечно, мы останемся здесь. Мы будем давать план и еще кроме. Это так же ясно, как и то, что сегодня дождь и завтра, верно, тоже будет дождь.

Костя спрятал неожиданную улыбку.

– Я не хочу, господи прости, упрекать вас в чем-нибудь. Это было бы смешно и ребенку. Но, знаете, иногда охватывает сердце чувство… не

то чтобы обиды, нет, но чувство…

– Фима! – Лизавета Максимовна неслышной тенью возникла око­ло мужа, но тут же подосадовала на пустой замах: – Учуяла, шельма! Они такие со временем чуткие становятся! Вас как. не беспоко­ят?– спросила она у Кости.

– Сейчас похолодало – почти нет.

– И у нас вот остатки. Да, Фима?

Председатель протяжно и тяжело посмотрел на жену, буркнул:

– Да, Могикане. Последние из могикан.

Лизавета Максимовна рассмеялась. Костя добродушно хмыкнул.

Ефим Иваныч, не меняя выражения, перевел взгляд на Костю, уста­ло потер подбородок, вяло проговорил:

– В общем, сегодня до вечера погоды не будет – завтра утром сту­пайте в бухгалтерию, расчет дадут, я скажу. За помощь спасибо. Приез­жайте еще. Если пошлют.

На крыльце в Костю свежо и весело пахнуло влагой, травяной пре­лью. Занялся ветерок, он раскачивал дождливый сеянец, густил серые тучи, оставляя на небе пока еще бледные, без яркой голубизны, но бы­стро растущие промывы – вот-вот и прорвется сквозь волглую пелену солнечный луч. Задрав голову, Костя шлепал по лужам и с волнением ожидал этого трепетного мгновения природы, которое бы не заставило его долго объясняться с девчатами.

СНЕЖНЫЙ КОМ СЧАСТЬЯ

Проснуться и не открывать глаза…

Парит свежая пышная грядка, отзывчивая земля уже перестала быть мертвым торфяником – черна, ожила красноватыми червями, которых девчонки, перебарывая брезгливость, щепочками нежно прикапывают рядом с огуречными семенами. Белая тряпица изгваздалась в земле, подсохла краями, а пухленьких проклюнувшихся семян в ней еще полным-полно. Маша делает для них гнездышки – указа­тельным пальчиком тыкает в землю, стараясь, чтобы не отпечатался поджатый кулачок. Ксения опускает в лунку семечко, укрывает его. Обе раскраснелись, выпачкали мордашки, поправляя косынки.

Березы полощут в небесной голубизне мелколистый весенние кроны. Когда мы появились на участке, в пяти метрах не было вид­но друг друга, а небо сплошь укрыто густыми шапками» бузины, бе­рез, ольхи. До дрожи в руках, во всем теле, до проклятий мы с женой упирались в тонкоствольное тело березы и, лишив ее цеп­ких краснокожих корней, клонили долу. Покорно рушилась лесина, вспарывая лиственный ковер и обнажая рваную полоску летнего не­ба. Иссякали силы держать топор, кровь гулко билась в голове, блесткой пеленой застилало взор, но радостью охватывало сердце при виде обнажающейся земли, да и не земли; вовсе – бросового торфяника Не верилось, что когда-то здесь вырастет дом. Под кры­шей! С печкой! Из окон выглянут дочери. И теща. Пусть.

Пила почти беззвучно шоркает по бревну, не желая вгрызаться в рыхлую древесину перележалых берез. Руки, руки-то берегите! Ка­терина с матерью, закусив губы, мокрые, злые, мучают себя, дерево и пилу.

Как-то, еще в один из первых приездов на участок, покрытый сор­ным мелколесьем, с нами был мой друг, мастер спорта по легкой атле­тике. Ему тогда уже перевалило за тридцать, но он еще выступал, почти всегда пробегал стометровку за десять с половиной секунд. Измотанные, мы сидели на поваленном стволе, а он лихо, H три замаха обрубал лопа­той березовые корни, играючи выворачивал деревцо из цепкой земли. «Девки!  – Я гладил старшую по голове, – Видите, как бы мы зажили, ес­ли нам хотя бы одного зятя!»

Ну, а я делаю новую грядку, вожу в тачке тяжелый, мокрый песок, копаю целину, выбирай обрубки корней, несгнившие светло-рыжие ку­ски торфа, с наслаждением мну попадающиеся в песке глиняные ко­мья…

– Не ври: ты проснулся.

Ну, хорошо, открою один глаз. Довольна?

– Это не я тебя разбудила, а твоя теща! – Выразительный взгляд на стену.

Открыв второй глаз, начинаю слышать легкое, но плотное похрапы­вание, напоминающее всхлипы двуручной пилы по перепревшему бере­зовому хлысту. Ага, воя это откуда.

Теще восьмой десяток со всеми вытекающими. У меня, впрочем, с нею мир, более того – мирю ее с женою и детьми. Что поделаешь, женский коллектив. В субботу мы с женой спим до естественного про­буждения, если дети не скандалят с бабушкой. Проводив всех троих в школу, теща ложится досыпать и частенько дает храпака. Дореволю­ционный. крестьянский замес. Дай бог ей здоровья!

– Убери руки, вставай!

Эх, бабье лето, бабье лето, бабье лето! (Вроде песня такая есть?) Только боязнь впасть в банальность удерживает от эмоций по поводу этого грустно-прекрасного женского возраста.

Жена начинает поговаривать, что обрежет волосы. Темно-соломен­ную по пояс косу! Хочет отодвинуть время. Говорю «как хочешь», хотя знаю, что она меня испытывает. Потом, правда, обязательно вверну, что резать не надо, но про себя думаю: может, черт с ней, с косой, пусть че­ловек почувствует обновление, вырвется из неумолимого тока лет. Однако жалко, вдруг да не отрастет? Все-таки коса – красны девицы краса…

– Убери руки. Бальной, да? Если думаешь, что тебе все позволе­но… Дверь…

Тещин организм извещал о своем здоровье, даже когда мы завтракали. Манную кашу никто не ест, я обожаю. Прямо из ка­стрюли. Жена засопела недовольно, но недавнее воспоминание сдер­жала ее.

– Работать будешь? – приступила она к составлению дневной про­граммы.

Я пожимаю плечами и получаю наряд:

– Твоя теща запилила – нет картошки. Магазинную есть нельзя, – сразу предупреждаюсь я, хотя прекрасно это знаю и не пытаюсь сопро­тивляться. – Чернота и запах. По дороге зайди за хлебом и молоком, Бу­дет творог – возьми. На ужин вареников налепим. Хорошо, – реагирует она на мою мимику, – можем и без тебя обойтись, тесто только раска­тай.

Хорошенькое дельце! Они в восемь рук (без тещи) лепят, а я, как автомат, раскатывай тесто. Кстати, почему оно такое тугое? Мать моя, на­оборот, делает очень мягкое, легкое. Правда, липучее, но… Про мать не будем. В конце концов полчаса не время.

Мою посуду. Верите: люблю! Даже после гостей, когда много. Есть время подумать. И хорошо как-то думается – о теплом, домашнем, со­зидательном.

– Ой, снег! – радостно вздохнула жена.

Не первый. Уже был. Два дня пролежит – стает. Сумрачно, около нуля. И этот не долог. А ведь декабрь.

– Минус один. – Жена посмотрела на градусник за окном. – Умо­ляю: если к обеду нападает, почисть ковры. Сколько можно ждать? Ду­маешь, тебе что-то ответят? Дожидайся!

Я написал письмо. На завод, в Подольск. Изозлился и написал. Ничего не зря. Не ответят – пойду дальше. Надо бороться! Прова­лись этот пылесос  – за державу обидно. Купили «Буран», восемь ме­сяцев прошло – лопнул шланг. Приученный к бесправию потребите­ля, обреченно иду в магазин за новым. Разбежался! ‘«Бывают, крайне редко, заходите». В гарантийной мастерской: «На шланг гарантия не распространяется». Позвольте, как же так: на весь пылесос гарантия есть, а на часть пылесоса – нет? Абсурд! Глупость несусветная! Утвержденная Знаком качества!

Короче говоря, немного владея публицистическим слогом, изложил я товарищам с пылесосного завода, что я о них думаю, и намекнул, ка­кой международный резонанс вызвала бы их продукция, будучи при­обретенной гражданином чужого подданства (в нынешней-то ситуации!). И вот жду ответа, как соловей лета, а ковры две недели непылесосены. Придется идти на улицу и шоркать веником.

– Записать или запомнишь? Картошка, творог, хлеб, молоко… Зе­лень, –  добавила после краткой внутренней борьбы.

Согласно киваю, собираюсь: пакеты, сетка, кошелек… Стоп. Демон­страция содержимого; сорок семь копеек.

– У меня семь рублей,– сообщается сухо, с обидой. – Зарплата во вторник. Слава богу, за музыкальную школу заплатили!

Интересное дело: я-то чем виноват? Насчет вторника сам знаю, но на рынок сегодня идти. Пожалуйста, могу не ходить.

В ответ чуть не слезы. Молча пережидаю волну. Прямо-таки девя­тый вал.

Наконец, семь рублей взяты, зелень из списка вычеркнута. Обой­демся.

Снег на нехоженых газонах девственно бел, хотя и неглубок. Впрочем, ковры почистить хватит. Хрипло тявкнула старушка болонка, с уси­лием перевалила плешивый грязно-розовый бочонок своего тела через бордюрный камень и начала гваздать снежную целину. В пяти местах обрызгала ржавчиной, пару раз опрокинулась на спину, оставив мне кло­чок для прикроватного коврика. А палас из прихожей, а два детских ковра? Ну, собака, ну тварь! Как бы сейчас двинул!..

Почуяв мой настрой, животина виновато спрыгнула с газона, обнюхала брючины, чихнула и села на задние лапы, демонстрируя рабскую психологию. Выучили. Пшла отсюда!

– Не бойтесь, она не кусачая! – задребезжала нафталиновая ба­булька удивительной сохранности.

Ладно, живите. Я вас простил. Ковры, в конце концов, повешу на турник и выбью. Так даже лучше.

В этом году летом, ближе к осени, судорожно, в считанные дни, возвели где только можно ларьки, базарчики – вырос второй город. Эта фанерная Москва несколько раз оживала, быстро распро­давала завезенные чадящими трайлерами фрукты-овощи и вновь глохла на долгие дни. Наконец гастрономические надежды жителей столицы стал заметать колкий снежок, и деревянные строения среди бетонных громадин печально понурились, сознавая краткость отве­денной им жизни.

Пропахший черемшой и маринованным чесноком рынок жил-гу­дел, не ведая о характере перестройки. Цены кусались все злее. Рыноч­ная публика банально расслоилась. Покупатели встречались и провожа­лись по одежке, что точно соответствовало их имущему положению.

– Нэ хочешь – нэ бери, у нас нэт насилия. Дай приличный чело­век подойти. Нэ видишь, по-русски нэ говорит, купыт хочет?

Дипломатический корпус высчитывался безошибочно и уважался, как это только возможно в стране победившего интернационализма, да­же еще сверх. Иностранец был разборчив в продукте, но брал обильно, словно многодетный. Рязанские тетки с чудо-капустой завистливо погля­дывали, как исчезает южный фрукт в торбах, исписанных несоветскими словами, а меж собой шептались: какой неумный народ, никаких поня­тнее о квашеной – с клюквой! – капусте. Но особо не горевали: отечест­венный интеллигент ее обожал.

Ряды с картошкой обособили в небольшом барачном строении. Земляная пыль густо курилась над толпой и позывала на чих. Цена ста­бильна: полтинник. Вид – разный. Убивает, что не специалист. Объясни­те: тамбовскую или липецкую, рязанскую или горьковскую – какую брать? По размеру? По цвету? По хозяину? Видел, что некоторые нюха­ют. На предмет химии. Из каких-то детских глубин запало, что «синег­лазка» – гарантия.

– Бери-бери, голубь. Жена за таку картоплю обцелует.

Очередь подпирает. Беру, но пытаюсь торговаться. В ответ – вски­нутая белесая бровка, хотя пара картошин царским жестом препрово­ждена в мою сетку. «От нашего стола – вашему столу!»

Одна из двух трешек ахнута пыльным мужичонкой в карман ват­ных штанов. А там уже порядком, не шелестят – страмбованы. И дай-то бог, с умом бы тратил.

С некоторых пор ловлю себя на рассуждениях маниловского толка: вот если бы да кабы, тогда бы… Короче, денег нет, а они нужны. Стыдно сказать: при таком положении до зарплаты не дотягивать. Кто пове­рит?.. Вы? Ну, спасибо.

Гневные телекомментаторы умело клеймят закордонный быт, вы­зывая соответствующие чувства у нашей общественности и рядовых гра­ждан. Правда, на тезисе, как плохо жить в долг, в последнее время спо­

тыкаешься. Земля, дом, машина, еще что-то – все в рассрочку, под про­центы. Видимо, и в самом деле не сладко, поскольку из стана противни­ка тоже есть подтверждающие доказательства. Но ведь и противопо­ложность не греет: копи, копи, чтобы к пенсии купить садовый домик (подчеркиваю: не дачу!) и машину. Глаза слезятся, «красный-желтый-зеленый» не различают, руки лопату не держат, по гвоздю молотком не попадешь. Устраивает?.. Нет? Меня тоже.

Социалистическое общество по заложенным в нем возможностям страшно прогрессивное. Надеюсь, всем это очевидно. Однако преиму­щества своей системы мы стараемся не показывать даже самим себе, хо­тя теоретически можем кому угодно их разъяснить. Дело за малым. Как всегда, за практикой, которая почему-то очень увертлива от всего пере­дового. Будто все чего-то боится.

Предложение?.. Есть кое-что, но не здесь и не сейчас. Важно, что на нынешний день в кошельке четыре сорок семь, а зарплата во вторник. Еще хлеб, молоко, творог, если будет… Правду сказать, не четыре, а три сорок семь: на рубль купил два семечка лагенарии, по-русски – вьет­намский кабачок. В прошлом году брал – ни черта не взошло. Три меся­ца в земле лежали – даже не сгнили. Капризный овощ.

Рубль – штука. Каково? Ты ей про совесть, а она точно сговорилась со своим загорелым коллегой: «Не хочешь – не бери». Все-таки подей­ствовала прошлогодняя история – дала второе семечко: «дублер». Ду­блер изогнутый какой-то. темный, но тугой. Может, как раз ему-то и по­везет. То есть мне с ним.

Садово-огородное дело – тонкое, рискованное, живущее законами, которые мне пока недосуг заучить, несмотря на то, что третий год выпи­сываю прекрасный журнал «Приусадебное хозяйство». И читаю, между прочим, от корки до корки, с интересом, точнее не назвать – неподдель­ным. Утром беру из почтового ящика и уже по дороге на работу пробе­гаю пару статей. К чему душа потянется: лактация у коров, форель в ко­лодце, земляная груша, оживший торфяник, огурцы круглый год, си­бирский виноград, забота о компосте. А народ что пишет! Как излагает! Поэзия! Иначе говоря, вполне приличная проза. Специально замечал? что умом написано – грамотно, доходчиво, но сухо. Это спецы, их язьцр Энтузиасты-садоводы – те от сердца, потому и слог, и образ, и жизнь людскую вспомянут, хотя речь про то, как пасынки у помидоров при­шпиливают.

А творческая мысль какая неуемная! Куда там японцам, передоверившимся электронике! Вот, например, одной женщине потребовалось корове температуру измерить. Есть для этого дела у животного одно не­приличное место. Сами понимаете, неэстетично. Хозяйка накинула на корову попону и под нее градусник. Казалось бы, невелика идея. Показа­ния – 39, то есть нормально. А мысль скакнула в сторону и говорит как бы между прочим: «Женщина, ведь при этих градусах цыплятки вылуп­ляются!» Такой намек сельский житель с лета хватает, берет старое одеяло, нашивает на него тьму кармашков, по яйцу туда и – на корову. Ждет. Рогатый скот – не лошадь, смирный, спину, как хрюша, не че­шет. Короче, приходит срок, и вылупляется орава желтых шариков, штук пять только хозяйка не досчиталась. Потрясающе!

Эдак представить, что в народе нашем таится, если даже женщинам такие мысли приходят. Читала бы американская администрация «При­усадебное хозяйство», поостереглась бы своей оборонной инициативой грозиться. На кого замахиваются?! Впрочем, что с них взять – все пля­шут под дудку военно-промышленного комплекса У них там замкну­тый круг.

Итак, три сорок семь минус двадцать пять (батон белого), минус де­сять (половина «бородинского»). Может, кекс взять – как-никак суббо­та? Рубль десять. За восемьдесят, без изюма, есть?.. На нет и суда нет. Сами испечем.

Молокопродукты рядом, в скромном изобилии. Хотя бы ценники снимали, а то внутри зазря надежда ёкает. Три литра молока, триста сливочного масла.. Какое-то оно?..

– Дания. Сказки Андерсена читали?

Ясно. Творог после обеда привезут? Ясно. Итого?.. А творог в пач­ках или развесной? Жирный?.. Так, для интереса. Кто его выбирает? Что выбросят – хвать по сумкам, дома разберемся. Сразу после обеда или к закрытию?.. Ясно.

Кошелек потяжелел – медяками сдали. Как раз на творог.

Руки в тесте, словно крылья, вскинуты (я ж говорил – сами испе­чем!), теща радостно кудахчет:

– Ну, зятек, тебе привалило! Сначала почтальонша перевод от ра­дио принесла. Восемнадцать рублей двадцать копеек. Двадцатник ей за доставку оставили. Потом опять звонок. Открываю – дядька прилично одетый с чемодану шланг вынает. Извините, говорит, за неудобства, это смежники нам который год свинью сознательно ложат. Примите, мол, новый, этот крепкий. Думала руль ему сунуть – не берет. Вот счастье-то! И не приснится!

Конечно, именно такого течения событий я предугадать не мог, но вера в положительный исход жила во мне всегда. Чтоб не сглазить, я молчал. Жене казалось это равнодушием. Бедная, я ей сочувствую: так жестоко обмануться!

Вечером, когда стих пылесосный рев, умытые под душем изумруд­но искрились цветы, сияли полы и в самом дальнем закоулке квартиры стоял сытный дух печеного теста, грянул пир: вареники с творогом (достали-таки!), пироги с капустой и солеными грибами (собственными!), с яйцом и луком (пошел за творогом – тут в овощном лук выбросили!). Аппетитно румянилось с десяток плюшек, обсыпанных сахарным ле­ском (начинки не хватило). Чай на мяте! С молоком!

Мыл посуду, и душа подпевала Тото Кутуньо.

Жена страдала над толстенным романом, взятым в редакции. Я за­глянул в рукопись. Изложенные суровым языком подстрочника социаль­ные катаклизмы коллективизации были еще кровавей и хрестоматийней.

– Маше «Спокойной ночи!» сказал?

Худющую тепло-нежную Машу чмокнул в кнопку.

– Что остальные?

Катерина делает стенографию, Ксения читает «Собор Парижской Богоматери». Теща? Закрылась с Машей, спит.

– Убери руки. Видишь, у меня работа!

Средневолжская деревня задыхалась. Чувствовалось, от засухи и ку­лачья, которое спелось с белыми недобитками княжеских фамилий.

– Убери руки! Думаешь, гонорар получил и тебе все позволено?.. Дверь…

Вот эта прядка нежно-желтая, здесь – одуванчиковая. Тут – тем­ные, цвета прелой соломы. Подожди; а этот?.. Седой! Боже, все-таки время властно и над тобой…

– Ты его ел, этот кабачок? Небось, гадость ужасная. Лучше бы ве­ник купил, старый совсем изгрызли. Семнадцать лет! И я все терплю! Ты хоть догадываешься, почему?

* Николай Машовец. Снежный ком счастья. М.: изд-во «Правда». Библиотека «Огонёк», №36, 1987 г.