Небо низко зависало над морем, так низко, что у Ульяна Ульяныча возникло ощущение, будто они неотделимы друг от друга. Больше того, как бы составляли одно целое. Хорошо это или плохо?..
— Наверно, ни то, ни другое, — сказал он, вздыхая и досадуя на себя за то, что Бог весть о чём нынче его мысли, как если бы уж ничего не осталось, над чем стоило поломать голову. Как бы не так! Сколько мыслей, к примеру, у него вызвало намерение властей закрыть на поселье начальную школу, где он проработал больше двадцати лет! А ведь туда после того, как сгорел колхозный клуб, и не от худой проводки, как сказывали, а по злому умыслу тех, кто зачастил в Подлеморье в последнее время, хаживали не только малолетки, а и люди постарше. Правда, не для того, чтоб учиться, — пообщаться друг с другом. Больше-то негде. А вечера в поселье особенно летом длинные, скучные.
Ульян Ульяныч не возражал против этого, давал парням и девушкам ключ от школы: «Отдыхайте, только не балуйте…» А они и не баловали. Чего баловать-то? Небось на поселье про них все и всё знали. Забалуешь тут. Себе дороже! Да и не хотелось обижать Ульяна Ульяныча, от которого никто не слыхал худого слова.
Ему нынче исполнилось сорок пять. Казалось бы, должен был человек, пообтершись в жизни, научиться кое-чему и хотя бы малость озлобеть. Ан нет!.. Ульян Ульяныч оставался верен душевной упряге, что управляла им. У него, худого и скуластого, с маленькими чёрными глазками, было прозвище — Уля. Так звали учителя чаще заглазно и не только люди в летах, а и мальцы. Иной раз можно было услышать, как пацанёнок, впервые придя в школу, спрашивал у ребят постарше:
— А цё, я плавильно пи-и-сёл? Тутокось лаботает Уля?.. Папаня казал: к ему надо. Он отучит от дулости.
— Тутось… тутось… — отвечали ему. А завидев учителя, идущего вяловатой ковыляющей походкой серединою узкого тёмного коридорчика, добавляли: — Вон и он сам.
Пацанёнок срывался с места и, закинув сумку с тетрадками и карандашами за спину, подбегал к Ульяну Ульянычу и спрашивал, заглядывая ему в глаза:
— А ты и вплямь Уля?..
Учитель, он же по совместительству и директор школы, не обижался. Пуще прежнего горбя узкую сутуловатую спину, ласково прикасался к пацану круглой мягкой ладонью и говорил с лёгким укором в глухом, слегка дребезжащем голосе:
— Не Уля — Ульян Ульяныч. Запомнишь?
Пацанёнок, не мешкая, отвечал бойко:
— Стало быть, папаня хотел меня ом-мануть? Посто бы? — И ещё долго недоумённо и вихлясто покачивал головой.
Надо сказать, на поселье не часто называли учителя по имени-отчеству, как если бы опасались, что это отодвинуло бы от жителей уважаемого ими человека. Да и не привыкли именовать кого бы то ни было по полной программе. Нередко иной из мужиков так и не дожидался, когда к нему обратятся по имени-отчеству. Помирал Кешкой ли, Пашуней ли, а то и до конца своих дней откликался на прозвище. Было, и не раз, парня вызовут в военкомат, дадут лист бумаги, попросят написать, кто он есть и откуда?.. И тот, душа добрая, черкнёт: «Я Васька-плут из поселья Пыловка, району Слюдянского». У него потом спрашивают: «А Плут, это фамилия?» Он посмотрит с недоумением на военкома, скажет с обидой: « Да пошто бы фамилья-то? Так меня кличут. А фамилья…» Потрёт в затылке и не всегда вспомнит, и про себя удивляется: «Эк-кие беспонятные люди… Фамилью им подавай! А на кой она, ежли у нас на поселье, почитай, одна половина Козулиных, а другая Калмыковых?.. Ить не по фамильи разнимся, по прозванью».
Ульян Ульяныч нынче пришёл в школу чуть свет, хотя поспешать было некуда. На дворе хозяйничал Илья-пророк и до школьных дней было ещё далеко. Но не сиделось дома, тоскливо сделалось, маятно на сердце, всё-то думал: «И куда ж мне податься? Небось нигде больше не надобен я никому?..»
Ульян Ульяныч заходил в классы, нередко присаживался на одну из парт, чего не делал много лет, наверно, ещё и потому, что опасался, не влезет за парту. Однако ж ничего подобного. Улавчивался сесть за неё без какого-либо усилия. Ему было свободно за партой, чему он обрадовался:
— А я ещё могу!..
На душе вроде бы стало не так тягостно, в какой-то момент увидел впереди ясный, без единой помарки, сияюще белый свет. Вспомнил те годы, что провёл в этой школе. И так отчётливо, что ему ничего не стоило поменять одну картинку на другую. И все они блистали трогательной чистотой. На глаза навернулись слёзы. Слёзы радости, которую он давно не испытывал. Все последние дни жил ожиданием встречи с комиссией. В один из его приездов в райцентр ему сказали:
— Сдашь всё честь по чести и — гуляй на здоровье!
Легко было сказано, без малой опаски, точно бы он только и ждал, когда его снимут с работы.
Теперь Ульян Ульяныч не хотел про это думать, иное бродило в голове. Но почему-то виделись лишь те ученики, с кем в своё время изрядно помучился, наставляя их на путь истинный. Чаще других вспоминался Ванька Рыбий Ус. Баловник! Ему хоть кол на голове чеши: подымется с коротконогого с жёлтой матерчатой спинкой стула, который стоял в крохотном директорском кабинете, поправит на себе широкую, надо быть, с отцовского плеча, сатиновую рубаху, опустит большую рыжеволосую голову на грудь и искоса, едва ль не с усмешкой, поглядит на Ульяна Ульяныча перед тем, как скажет что-либо в своё оправдание. Но иной раз ничего не скажет. Он мог простоять в углу час ли, два ли, не раскрывая рта, и, кажется, при этом не чувствовал неудобства или усталости.
Бывало, Ульян Ульяныч спрашивал у него:
— Ну, а соседку по парте зачем за волосы дёргал, мешал работать?
— Я порядок люблю, — и малости не помешкав, отвечал Ванька Рыбий Ус, вздёргивая плечом, отчего рубаха на нём пуще прежнего топорщилась и делалась как колокол. — А она за волосьями не следит.Лохматуля хоть утром, хоть вечером.
— А Марфа Игнатьевна чем тебе не поглянулась, что ты забрался к ней в каморку, где она хранит мётла да грабли, и поломал стул?
— Опять же для порядку, — преданно глядя на Ульяна Ульяныча, отвечал Ванька Рыбий Ус. — Чтоб не забывалась.
— Иль без тебя некому последить за порядком? — с тихим, почти скорбным возмущением спрашивал Ульян Ульяныч.
— Получатся, некому…
И хоть бы улыбнулся.
Вот такой он был, ВанькаРыбий Ус. Про него не скажешь,что он хулиганил и не давал никому проходу, всё ж без его участия не обходилась ни одна разборка в школе. И, повзрослев, он мало поменялся. И теперь затычка в каждой дыре. Никто лучше его не умеет общаться с начальством. Широколицый, с худыми острыми плечами да с рыжими усищами в поллица, он неуступчив. Коль скажешь ему: это чёрное, — он, подумав, спросит: «А почём ты знаешь, что чёрное?..» Начальство, прознав про его норов, старается реже встречаться с ним. Только не всегда получается. У Ваньки длинные ноги, поспевает всюду. Не уйти от него розовощёким да круглым, враз надсаживали в себе, и смирялись с тем, что этот острогрудый, с едким языком парень не отставал от них ни на шаг, и всё нудил про что-то, нудил…
Ульян Ульяныч, побродив по школе, вышел на длинное, щербатое, поющее крыльцо, опустился на нижнюю шибчей других побитую приступку. Долго сидел, обхватив руками поседелую голову, и теперь уж ни о чём не думал, как если бы отрешившись от всего, что окружало и щемяще острой болью отзывалось на сердце. Он понимал, что уже не придёт в старый особнячок, построенный в начале двадцатого века. Тогда особнячок принадлежал здешнему торгашу, который по всему Подлеморью скупал у рыбаков добычу, а потом отправлял в известную своей ненасытностью столицу Российской империи. Он нажил на этом немалые капиталы. Всё бы ладно, и то, что было, так и осталось бы в людской памяти, мало-помалу измельчаясь и обращаясь в пыль, если бы теперь не объявились у рыботорговца родственники и не потребовали вернуть им особнячок, где размещалась начальная школа. Местные власти пошли в поводу у них и в одночасье решили закрыть школу. Кстати, она была не первой, на которую покусились сделавшиеся недальновидными от барских щедрот чиновники. В Подлеморье таких школ набралось штук пять. И все, ясное дело, малолюдные. Да и где их набрать, ребятишек-то, коль скоро и в посельях нынче перестали рожать? Это в прежнее время семья, где было трое детей, считалась неполной, чуть ли не болезной. В семьях было по семь-восемь детей, и всем находилось заделье, не бродили без путя по улицам.
Удивительно даже: хоть бы кто-то вспомнил, что Ульян Ульяныч столько лет отработал в школе, не страгиваясь с места, а ведь его звали и в город… Как если бы привязан был к Подлеморью невидимыми для стороннего глаза верёвками. Надо сказать, он и не старался ослабить узел, и до недавнего времени тот был прочен, лишь в последние годы поослаб. Уж больно часто к нему прикасались кому не лень. И всё больше люди злые и равнодушные к здешней земле: им бы лишь оттяпать чего ни то. Как те родственники давным-давно сгинувшего рыботорговца. «Хозяева сыскались!» — досадовал Ульян Ульяныч, но поделать ничего не мог. Нынче отвернулись от него даже те, кто раньше помогал школе «выстоять».
До полудня Ульян Ульяныч просидел на школьном крыльце, и всё думал про разное, иной раз про непонятное, призрачное, чуть поведёшь бровью, тут же исчезнет, а заместо сгинувшего другое явится, тоже сильное, хотя и неугадливое и смутное.
Ульян Ульяныч так далеко убрёл в мыслях, что едва не потерял обратной к себе дороги. Но, может, и потерял бы, если бы к нему не подошёл Ванька Рыбий Ус. Он напомнил учителю самого себя, каким знавал его в малолетстве. Разве что изрядно вытянулся. У него и уши не поменялись, были большие, обвислые. По ушам Ульян Ульяныч и узнал своего бывшего ученика.
Ванька Рыбий Ус морщился, переступал с ноги на ногу.
— Ништяк, пробьёмся! — наконец, сказал он. — Заместо этого дома другой найдем и в ём откроем школу. Иль мы не люди, иль нету теперь у нас такого права? Хрен им всем!.. Надо будет, сами возьмём!
Помолчал, склонив набок голову и ,задумавшись, продолжал всё с той же настырностью в голосе:
— На худой конец, в рыбачью артель тебя пристроим. Там нынче все наши. Не обидят.
— Не обидят, говоришь? — чуть слышно сказал Ульян Ульяныч. — Это хорошо, что не обидят.
Еще какое-то время Ванька Рыбий Ус побыл возле учителя, а потом так же неожиданно, как и появился, исчез. Ульян Ульяныч как раз в эту пору вспомнил ещё об одном своём ученике. Был тот худосочен, вяловат, иной раз казалось, слушает тебя, да не слышит. Тёмносерые глаза как бы не видели того, кто стоял рядом. Про него сказывали, что он витает в облаках, и посмеивались над ним, подшучивали. Правда, необидно. Так, по привычке, скорее.
Ульяну Ульянычу нравился этот мальчонка, наверное, потому, что напоминал его самого. Он тоже частенько витал в облаках. Нередко мнилось, что он вхож в иные миры. И он уходил в них, когда отстранялся от ближней жизни. Коль скоро не глянулось бы там, он унял бы себя и остался бы на земле. Но ему там глянулось. Порой казалось, что там тоже протекала какая-то жизнь. Худо только, он мало разглядел в ней. Нередко всё виделось в ярко-синем тумане: тени какие-то, отдалённо сходные с людьми, низенькие берестяные домики с квадратными сияющими окошками; домики примостились на большом розовом облаке, были надёжно сбиты и неколеблемы и сильными сквозными ветрами. Ульян Ульяныч много отдал бы, только бы заглянуть под их крышу, но всякий раз, когда оказывался возле них, что-то случалось, вдруг налетал яростный ветер и относил его. песчинку малую в голубом пространстве, далеко в сторону.
Ульян Ульяныч в одно из своих странствий в неземные миры встретил там своего бывшего ученика. Но, может, не его самого, а тень его. Подлетела тень к нему и тихонько сказала что-то, он так и не понял, что… Через какое-то время ему и не хотелось знать этого. А не хотелось потому, что он увидел такое желание как бы принадлежащим тени. Она была недвижна и ни к чему не влекла, разве что к пониманию того, что и он желал бы для себя покоя. «Ну что ж, — сказал мысленно. — Пущай так и будет».
Мальчонка доучился до четвёртого класса, а потом заболел какой-то неизлечимой болезнью. Помер. Ульян Ульяныч не мог смириться с его смертью и ходил как в воду опущенный. Всякий раз, зайдя в класс, искал глазами парту, за которой сидел мальчонка, и горестно вздыхал. Парта долгое время оставалась никем не занятой, как если бы ребятня по молчаливому согласию решила не занимать её. Порой Ульяну Ульянычу казалось, что он видит мальчонку, правда, смутно и едва отмечаемо чувством. Он понимал, что надо бы взять себя в руки. Дети-то не слепые, догадываются, что учитель не в своей тарелке. Они и шуметь стали меньше. Ульян Ульяныч порой, отойдя от тревоги, как бы слёту натыкался на звонкую живую тишину и со смущением смотрел на ребятишек и не мог понять, отчего они нынче лишний раз не хлопнут крышкой парты.
Но шло время, и горестное недоумение, вызванное смертью мальчонки, делалось всё меньше. И вот уж Ульян Ульяныч начал с прежним интересом проверять школьные тетрадки. Теперь и ученики, вновь обретши недавнюю уверенность, разглядывая тетрадки, с удивлением говорили:
— А у меня и отметки нету. Зато поначёркано — ужасть как!
— И у меня… Как теперь мамане покажешь тетрадку? Небось все волосья на голове повыдёргивает. С её станется!
— А у Ули нынче другой карандаш. Потолще будет! -ворчал приятель Ваньки Рыбкина. Сам-то он уж третий день не ходил в школу: сорвался с крыши, поцарапался шибко. — На страничках чисто пожар! Прибьёт батька-то, глянувши, скажет: дурак!..
Ульян Ульяныч ещё долго находился в другом мире, встречался с кем-то, нередко и с тем, кого не знал вовсе. Они все смотрели на него с сочувствием, как если бы жалели его. Чудно! Вроде бы он должен был проявлять к ним жалость, а не наоборот. И странно, это не огорчало, напротив, подталкивало к чему-то в себе самом.
Когда Ульян Ульяныч поднялся с крыльца, солнце было уже высоко. И не дождило, как в прежние годы. Ильин День нынче сухой и ветреный. Верховик утягивался к Байкалу, сбугривал прибрежные воды, обнажал обильно заросшие тиной острогрудые валуны. С ближних скал падала на синеокие с зеленоватым отливом волны огромная тёмно-бурая тень. Глядя на неё, широко и властно распластавшуюся над водным пространством, обламывая в нём извечную устремлённость к свету, Ульян Ульяныч поёжился, сделалось не по себе. Он не мог бы сказать, что происходило с ним, и это угнетало. И только когда дошёл до своей избы и увидел в огороде привычно выдёргивающих сорную траву русоголовых пацанов, успокоился и даже улыбнулся, сказал негромко:
— Чего вы себя мучаете? Грядки и так ладно глядятся.
У него были вскопаны три небольшие грядки, где теперь тянулся вверх зелёный многолетний лук, легко и весело разросся укроп, а возле него взошла редька. Сам-то он не прикасался к грядкам, почему-то не было желания. Это всё пацаны. «А чё, — сказывали. — Трудно последить за грядками?»
Он не задержался возле своей избы, чуть только оглядел подворье и пошёл дальше, невесть чем влекомый. Он шёл по улице медленно, аккуратно ставя ступни ног на твёрдую землю. Как если бы опасался нечаянно споткнуться о валуны, которые избороздили всё окрест после недавнего камнепада. И это не потому, что был предельно аккуратен. Нет, конечно. Сколько раз ловил себя на мысли, что зря он, к примеру, нынче уплёлся в тайгу: видел же, как неустойчива погода, а небо провисшее и угрюмое. С чего бы вдруг оказался в тускло-сером редколесье, когда надо сидеть у печи, грея ноги, и лениво наблюдать за движением бойкого языкатого пламени, искры которого то и дело упадали на жестяную обивку предпечья. Когда же пошёл дождь, и очень скоро Ульян Ульяныч промок до нитки, он вместо того, чтобы поспешать домой, ещё долго бродил таёжными тропами невесть что ища. Но, скорей, ничего не ища, а супротивничая чему-то в себе. Ну, такой вот он, чудной, что ли?.. Иной раз приходила в голову шальная мысль, ни к чему в ближнем мире не относящаяся, зыбкая, на перепутье подхваченная, и не для того, чтобы привести к чему-то устойчивому, надёжному, где можно было бы спрятаться от дурного глаза, а так, по привычке, пожалуй, и долго держалась в нём. Случались в его жизни моменты, когда хотелось сбечь ото всех и хотя бы часик-другой пожить не своей жизнью. Чаще он сдерживал себя и соблюдал меру. Но иной раз забывал про неё, и тогда мог посреди урока уйти из класса туда, где его никто не ждал. Когда ж спрашивали: «А как же в классе без учителя?..» — отвечал не без досады:
— У меня ученики знают, чем заняться. Не станут без пути баловать.
Ой ли?.. Понимал, что не прав, однако ж и унять в себе противное существующему миропорядку не мог. Но чаще и не хотел, как если бы дорожил тем, что колобродило в душе. Смуту в душе он принимал за что-то пущай и не ясное, зато дивно взбодряющее в нём, во всякую пору думал про неё, что она подвигает его к чему-то в себе самом, наполняет особенным, не сходным ни с чем содержанием. Говорил:
— Это моё. И я никому это не отдам.
Ульян Ульяныч шёл по улице, не больно-то замечая того, что творилось окрест. А на улице теперь было несвычно с прежними днями шумно и суетно. Конечно, не так, как в давние годы. Мало было нынче на поселье парней и девчат, поразъехались кто куда… Зато старики не усидели дома, выползли за ворота, и всё поглядывали в конец улицы, где возле старого полуразвалившегося клуба, долгое время пустовавшего, кто-то, хлёстко стуча по струнам, играл на гитаре. Минуту-другую спустя кое-кто ещё взял в руки гармошку. А чуть погодя всяк, не подчиняясь тому, чем жил день-другой назад, потянулся к доброму и светлому, бродившему в нём, о чём уже начал забывать. Но теперь вспомнил. И то, что вспомнил не в угоду кому-то всевластному, а самому себе, глянулось. Бывало, уж вовсе старик, а и он, крякнув, растягивал гармошку и горделиво смотрел на соседа. Но и тот чрез малое время срывался с места и шёл в избу, возвращался не с пустыми руками — с балалайкой, которая до этого дня висела на стене, обрастая пылью.
Что случилось с людьми? Отчего вдруг высыпали на улицу? Никто не сказал бы про это. Час-другой назад на подворьях было тихо, ничем не сталкиваемо. Разве что в старом глазастом домишке с плоской крышей, обшитой рыжей жестью, где жил Ванька Рыбий Ус, негромко, как бы с неохотой, позвенькивала семиструнка. А потом она стихла. По всему, хозяин вышел на улицу. Тоскливо ему сделалось в избе. Он и сам не знал, почему?.. И не то, чтоб привычно тоскливо, а как-то щемяще тоскливо. И он не сумел удержать этого в себе. И — запел про ямщика, которому взгрустнулось в тиши.
Парень шёл по улице в сторону клуба и пел про очи девицы-души. И столько грусти было в его сильном, с лёгкой хрипотцою голосе, столько отчаянного недоумения, что это невольно передалось людям. И вот уж и они стали выходить за ворота, а потом потянулись за парнем. Вдруг выметнулось из сердца что-то большое и дерзкое, способное поставить их друг подле друга и подтолкнуть к дремавшему в душе Божьему свету.
«Ямщик лихой, он встал с полночи,
Ему взгрустнулося в тиши.
И он запел про ясны очи,
Про очи девицы-души…»
Чуть погодя все, кто был способен ходить, не сговариваясь, потянулись слабой длинной цепочкой к Чёрному камню, где в старое время собирались для гулеванья ли, для толкования ли про что-то важное, принадлежащее всем сразу. Последним в цепочке оказался Ульян Ульяныч. Впереди него, часто оглядываясь, шла незнакомая женщина. По виду ей было лет сорок, и была она светловолоса и в меру полнотела. Синяя кофточка укладно облегала её грудь. Она шла, подсобляя себе розовато белыми руками. В какой-то момент споткнулась: земля после вчерашнего дождя ускользала из-под ног, — и остановилась.
По сию пору, хотя было далеко за полдень и согревающе светило солнце, в редкой кустистой траве держались толстые дождевые капли. Ульян Ульяныч, отчего-то засмущавшись, замедлил шаг. Но женщина не стронулась с места и, в конце концов, он подошёл к ней, снулый и вялый, и она спросила тёплым звучным голосом:
— Нынче праздник?
— Почему вы решили, что праздник?
— Разве нет? Вон сколько людей!..
— Да, Ильин день… Но не он собрал людей. Что-то другое. — Вздохнул: — Так было в старое время. А потом всё поменялось. Поменялись и люди. Им многое стало неинтересно. Не знаю, что нынче с ними случилось? Видать, в душе что-то стронулось.
Ульян Ульяныч говорил ещё долго, сам себе удивляясь. Давно ли он сделался так словоохотлив? Нет, пожалуй. На людях чувствовал себя не совсем уверенно. Зато с ребятишками в классе оживлялся, становился боек, умел найти отменное слово.Не сказать, что он всех сторонился. При надобности мог поспорить и с сильными мира сего. Впрочем, не настырно, отчего бы те помнили про это.
Ульян Ульяныч шёл рядом с женщиной, которая была чуть повыше его ростом, и чувствовал себя совсем не стеснённо. Вдруг захотелось сказать про всё, что на сердце. А на сердце нынче было томяще: не знал, что станется с ним и с его школой. Впрочем, не совсем так: не со школой, тут всё ясно, — с детьми. Родители уже приходили к нему, жаловались, что не смогут поднять ребятишек, если те станут жить в райцентре. Нет денег. Да и желания тоже. Он вздыхал, беспомощно разводил руками.
— Я приехала вчера, — сказала женщина. — Решила провести на море недельку-другую. Уговорилась с одной старушкой. Она согласилась взять меня на постой.
— Это хорошо, — сказал Ульян Ульяныч. — Хорошо, что вы приехали.
Она с интересом посмотрела на него. Он ощутил этот взгляд и смутился, а вместе почувствовал что-то вроде радости, маленькой, едва сознаваемой.
Она с лёгким удивлением посмотрела него:
— У вас что-то не ладится?
— Если бы… Всё, всё не ладится, — легко, как о чем-то не относящемся к нему, сказал он. Помедлив, представился: — Ульян Ульяныч, местный учитель.
— Я знаю, — сказала она. Я теперь живу по соседству с вами. А зовут меня Ульяна Семёновна.
— Вот как?..
Она виновато улыбнулась, после чего сказала чуть ли не с вызовом:
— Да, Ульяной…
А толпа всё прибывала. Нет, не сказать, чтобы было очень много людей. И всё же…всё же Ульян Ульяныч не сразу вспомнил бы, когда в последний раз видел столько жителей поселья в одном месте. А потом он услышал, как в толпе заговорили о земле, о том, что есть в Москве люди, готовые на корню скупить Подлеморье. О школе…
Чуть погодя он увидел, как Ванька Рыбий Ус передал кому-то семиструнку и вытащил из рукава коричневой плисовой рубахи пару листов тетрадной бумаги и тонкую авторучку. Присел на трухлявый пенёк, смахнув с него рыжие травяные лоскутья, сказал, оглядев тех, кто был рядом с ним:
— Ну, приступим, пожалуй?..
Люди заговорили, перебивая друг друга, матерно ругаясь.
— Чего они? — с испугом спросила Ульяна Семёновна.
— Я так понял, — сказал Ульян Ульяныч, — Что надумали мужики написать письмо в Москву. Достали их местные власти!
— И не боятся, что письмо не дойдет? — растерянно спросила Ульяна Семёновна.
— А чего бояться? Ну, не дойдет, и не надо. Мужики-то не дети, понимают, нынче не на кого шибко уповать, разве только на себя.
Она ещё о чём-то спрашивала, и он отвечал, и было ему легко с нею, спокойно, как давно уже не было. Но, может, и вовсе никогда не было, хотя и он, случалось, встречался с женщинами, а одна из них, лёгкая на ногу, разбитная, даже стала его женой. Года три пожила с ним, а потом сказала кому-то из своих подруг:
— Ну, какой это мужик? Не поколотит, даже слова сердитого не скажет. Всё молчком. Скучно. Не могу больше. Уйду.
И ушла. Ульян Ульяныч поначалу не заметил какой-то особенной перемены. А потом облегчённо вздохнул, как если бы скинул с плеч тяжкий груз. Во как, а?.. Он-то думал, что уж не поменятся в его жизни, и ему ещё долго нести этот груз. Ан нет, вышло по-другому. И не то, что к радости Ульяна Ульяныча, а и не к большому огорчению тож. Потом он много раз встречался с бывшей женой, и ничто не стронулось в душе.
Они недолго пробыли среди людей. Когда в толпе зашумели пуще прежнего и кое-где изготовились к кулачному бою, Ульяна Семеновна попросила увести её от Чёрного камня. Он охотно согласился и сказал не без робости:
— Может, ко мне пойдем? Попьём чайку.
Она улыбнулась:
— Почему бы нет?..
А зайдя на кухню и увидев бестолковый порядок, который царил там, когда кастрюля стояла у двери, а ведро с водой на столе и невесть где запропастился чайник, она всё взяла в свои руки. Ульяну Ульянычу оставалось присесть на табуретку возле печки и смотреть, как Ульяна Семёновна управлялась. Он чувствовал на сердце спокойствие, ничем не нарушаемое, а то, что тревожило, отодвинулось, утратило прежнюю силу. Он удивлялся этому и ничего не менял в себе. Да, кажется, уже не смог бы поменять, если бы даже захотел. Видел, Ульяне Семёновне нравилось наводить свой порядок в избе. Едва успев управиться на кухне, она зашла в комнату с веником в руках. И тут живо управилась. А потом села на табуретку и, расчесав волосы гребнем, который был у неё, сказала:
— Я так наскучала без дела. Не привыкла отдыхать.
Он промолчал. Что-то в нём происходило. И это, происходящее, было так удивительно, так сладостно разливалось по телу! А потом у него возникло ощущение, как если бы он обкрадывал эту милую женщину, присваивал то, что принадлежало ей, отчего почувствовал себя виноватым перед нею. Но это не помешало ему оставить всё, как было. Он сказал мысленно «милую». Слово было несвычно с его образом мыслей, и он хотел бы задвинуть его, загнать подальше, и не смог. Казалось, она видела его насквозь и догадывалась, о чём он думает. Сделалось не по себе. Покраснел. Она заметила, как он покраснел, и поняла, отчего?.. И это не смутило, была даже довольна тем его чувством, которому оказалась причиной, и, сознавая, что молчать и дальше не совсем к месту, заговорила о Байкале, о том, как спокоен он, но, наверно, бывает и суров, и она хотела бы увидеть, когда он в гневе.
— Это страшно, смотреть на море, когда оно серчает и накатывает на берег волны?
Она вопросительно, а вместе с каким-то особенным участием, когда хочется угодить, и для этого не надо искать нужных слов, поглядела на него, и он охотно ответил ей, не больно-то задумываясь, прав ли он, нет ли, а скорее, ни о чём не задумываясь, одно только имея в виду, что она рядом с ним, и ему это приятно, будет и вовсе хорошо, если она не покинет его нынче, но, если даже уйдёт, он не больно-то расстроится, потому что то, что она уже привнесла в его жизнь, останется с ним и ещё долго будет согревать сердце. Господи, как хорошо, как замечательно хорошо!
— У вас есть с-семья? — почему-то заикаясь, спросил он.
— У меня есть дочь, — ответила она.
У него мелькнула мысль, что она дана ему свыше как плата за те неурядья, что преследовали его. Он не хотел бы так думать, но уже ничего не мог поделать с собой и на какое-то время начисто утратил привычную для него робость при общении с женщинами. Непонятно, что стало тому причиной? Но надо ли теперь ломать голову над этим? Лучше приглядеться к нему и поудивляться, сколь боек он нынче и словоохотлив.Пожалуй, он сам поудивлялся бы, если бы это пришло ему на ум.
Когда наступил вечер, и в комнате зажёгся свет, Ульяна Семеновна сказала, что, наверное, ей пора и честь знать. Она сказала «наверное», и он чуть дрогнувшим голосом предложил:
— Может, побудете у меня ещё?
Она не стала корчить из себя невесть что, лишь смущенно посмотрела него, как если бы хотела спросить: «А не будет ли это слишком откровенно?..» И он, точно бы догадавшись, о чем она подумала, сказал:
— Мы взрослые люди…
И опять удивился себе. Что же всё-таки произошло, отчего на душе сделалось так замечательно хорошо?
И была ночь, дивная, ни с чем не сравнимая. Впрочем, Ульяну Ульянычу и сравнивать-то было особенно не с чем. Утром он проводил Ульяну Семёновну до ворот, а потом зашёл в избу и проспал до обеда. После полудня пошёл в тайгу знакомой охотничьей тропой. Он уже давно не ходил в тайгу, недосуг было. А вот нынче, не умея по-другому утихомирить забродившее в нём чувство, ступил на тропу. Отчего-то решил, что если бы не сделал этого, чувство, поселившееся в нём, разорвало бы на куски всё то, что составляло его духовную сущность. И верно… Стоило ощутить лёгкий напористый верховик, который дул в лицо и нёс с собою прохладу, он успокоился, и чувство, теперь сделавшееся в нём главным, если и не усмирил, то придал ему благопристойность, которой, как нынче думал, ему не хватало. Сказал себе: «Вот и ладно. Стало быть, я ещё на что-то способен». Ощутил нечто вроде уважения к себе. Но потом на него навалилось смущение. Вспомнил стих из «Евангелия»: «Возлюби ближнего, как самого себя…» Стало легче и не так утеснённо смущением. Вот, оказывается, чего ему не хватало: уважения к себе.
Ульян Ульяныч неходко шёл по охотничьей тропе и оглядывал и прежде знакомые ему места и удивлялся, отчего раньше не проявлял радости при встрече с ними. А ведь они так приятны глазу! Ещё он думал, что надо бы привести сюда Ульяну Семёновну: пущай и она подивуется на шустро бегущий по узкому распадку тёмноструйный ручей, на могутно раздавшиеся дерева, что низко склонялись над ним, а иной раз задевали его воды трепетными ветвями. «Чего она там, в городе, видела-то? — подумал он. — Поди, ничего такого, что радовало бы глаз. Уж я-то знаю…» И невдомёк ему было, что это не совсем так. Ну, что он мог знать, Ульян Ульяныч, про городскую жизнь? Так, самую малость.
Долго ли он шёл по таёжной тропе? Наверное, не очень долго. В какой-то момент повернул обратно, осознав едва ли не физическую потребность видеть Ульяну Семёновну. Нет, это не было сильное желание. Скорей, обычное, вполне сравнимое со всеми другими чувствами.
Ещё издали на крыльце своего дома он увидел Ульяну Семёновну и был доволен и, когда оказался возле неё, не скрывал этого. Она улыбнулась ему. Но сдержанно. И он, слегка засмущавшись, спросил:
— Что-нибудь случилось?
— Да, случилось, — сказала она. — Из райцентра приехала комиссия. Намеревается закрыть школу.
— Ах, вот в чём дело, — сказал он почти спокойно. — Я и забыл про неё.
— И что ты будешь делать?
— Что-нибудь придумаю. Вон рыбаки зовут в свою артель. Сыщется ещё кое-что. Не пропаду! — сказал он легко, как если бы и вовсе не переживал. Он попервости так и подумал, дивясь своему легкомыслию, которое, впрочем, помогало поддерживать прежнее настроение. Но чуть погодя ощутил, как на сердце сделалось давяще. Он жадно хватил ртом воздух и застонал.
— Что, сердце схватило? — с испугом спросила Ульяна Семёновна. — У меня есть таблетки. Я принесу…
— И у меня есть. Возьми на письменном столе. В коробочке.
Она принесла таблетки и стакан воды. Он выпил. Стало легче. Грустно посмотрел на Ульяну Семёновну:
— Вот напасть-то! Стоило подумать: как же я стану жить без ребятишек, без школы, — сразу защемило на сердце. Но ничего… ничего. Я одолею слабость.
Но он не был уверен в этом. Неприятная, хотя и жданная новость поломала в нём, отодвинула радость, что была на сердце. Да что там — отодвинула, — прогнала, скорее.
Ульян Ульяныч зашёл в избу, снял лёгкий чёрный свитерок, переоделся в выходную одежду. Мельком глянул на себя в круглое, висящее на стене зеркало и — не понравился самому себе. Показался каким-то маленьким, испуганным. Серый пиджак, уже много лет служивший ему, висел на нём мешковато, а синяя рубаха стала грязно-жёлтой от долгожития. Сделалось неловко перед Ульяной Семёновной, как если бы обманул её, посмеялся над нею. Может, поэтому, а может, ещё почему, он лишь мельком глянул на неё, когда выходил из дому, и сказал поспешно:
— Схожу в школу. Посмотрю, чего там?..
В школе не задержался, взял из чьих-то рук бумагу, расписался в её получении, выслушал вроде бы добрые, но почему-то холодом пахнувшие на него слова о той работе, что была проделана им в здешней школе, и — ушёл… На душе стало пуще прежнего смутно, не думалось не то, что о завтрашнем дне, а и о прошлом, как если бы не было его вовсе. Он и об Ульяне Семёновне как бы запамятовал. Правда, ненадолго.
Вспомнил, когда нынче шёл по тайге, наткнулся на паутину, протянутую от одного дерева к другому, пересекши тропу. Невольно остановился. Паутина порой натягивалась, а иной раз провисала темно-жёлтыми нитями. Помнилось, неразумно тревожить её, тем более что в серёдке паутины подрёмывал, вытянув серые лапки, золотисто-рыжий паук.
Ульян Ульяныч не пошёл дальше. Повернул обратно.
Небо с утра было пасмурное. По нему бродили крупные дождевые тучи. Но теперь небо очистилось, и малого облачка не углядеть. И ветер, принесший прохладу, поутих. И густые зеленя на широком лугу, сразу за которым отодвинувшись от поселья стояла школа, приободрились, потянулись к солнцу, серебряно звеня угасающей росой.
«Самое время погулять» — подумал Ульян Ульяныч. А ещё он подумал, что теперь у него будет много свободного времени, чтобы придаться размышлению о том, чего не случалось с ним, но что могло быть, если бы иначе сложилась жизнь. Впрочем, он едва ли мог это представить. Всё, не связанное со школой, виделось как в тумане, не обозначаемо никакими знаками.
Он пришёл домой и предложил Ульяне Семёновне погулять по лесу. «Там теперь славно, и малый понизовик не прикоснётся к ветвям, и птахи кружат в небе». Она не возражала.
В тот день они долго бродили по ближнему лесному околотку. Ульян Ульяныч был молчалив, углубясь в свои мысли. Однако ж понимал, что нельзя постоянно находиться в горестном размышлении и пытался завести разговор. И это подчас удавалось.
Ульяна Семёновна видела, что творилось в душе у Ульяна Ульяныча и старалась не мешать продвижению его мысли, а то вдруг с преувеличенным вниманием смотрела на старую, бледную, дивно худотелую березку и говорила:
— Надо ж, до чего слаба. Словно бы вовсе лишена соков жизни.
— Так и есть, — помешкав, отвечал Ульян Ульяныч. — Чепура забила её. Обессочила.
Они пришли в поселье, когда солнце, морща свой белесый лик, опустилось за дальние голые, взблескивающие бурыми каменьями, острогрудые скалы. Помешкали возле покосившейся калитки, снимая её с верёвочной петли, вошли в избу.
И снова была ночь дивная, ни с чем не сравнимая. Во всяком случае, так подумал Ульян Ульяныч, когда поднявшееся из-за гольца солнце осветило тёмные избяные углы. А потом наступил день. Потом ещё один день… И ещё… Случалось, они уходили из дому чуть свет, а возвращались потемну.
Уже после того, как Ульяна Семёновна уехала, Ульян Ульяныч стал мысленно обращаться к тем дням, и — сладко делалось на сердце, и томительно. Он был не особенно огорчён, что она уехала. Иной раз казалось, если бы она осталась, на сердце не было бы так ноюще хорошо. Нынче сделалось для него привычно, выйдя из дому, подолгу сиживать на старом щербатом крыльце и…вспоминать всё, что он пережил с женщиной с добрыми серыми глазами и с распущенными, упадающими на лоб светлыми волосами, про которую он знал, что она приходилась дальней родственницей бабки Мани, его соседки, и, надо полагать, если ничего не поменяется, она приедет через год. Но через год Ульяна Семёновна не приехала, и ещё через год тоже не приехала. Ульян Ульяныч удивился. Но и только-то. Ему оказалась приятна не сама встреча с нею, а воспоминание о ней. Оно было, пожалуй, ярче того, что произошло на самом деле. Нередко он мысленно видел, как они однажды усталые брели по каменистому берегу Байкала, часто останавливались, чтобы перевести дух, тогда и наткнулись на высокую скалу, которая, отступив от берега, утягивалась в море. Местные жители прозвали её Чаечной. Тут птицы вили гнёзда. Скала была тёмно-синей, но в те поры, когда её облепляли сребротелые чайки, становилась розово-белой. И в тот момент, когда Ульяна Семёновна и Ульян Ульяныч подошли к ней, она была розово-белой.
— Ничего подобного я никогда не видела, — сказала Ульяна Семёновна. Радость плескалась в её глазах, а ещё смущение, робость даже. И то, что это было так, а не иначе, глянулось ему.
Случались дни, когда он и Ульяна Семёновна ходили в те места на Байкале, где, по слухам, адмирал Колчак с сотоварищами, когда красноармейцы настигли его войско, сбросил в воду царское золото, которое намеревался вывести в Японию. Но что-то у него не склеилось, отчего затея не удалась. Впрочем, кто говорит, что не удалась?.. Историки, и чаще местного розлива. А им Ульян Ульяныч не верил. Из ученых он уважал только Маркса, хотя мало что понимал в его учении. Но, прислушиваясь к тому, что совершалось нынче в России, вздыхал:
— А старик-то был прав…
Ульяна Семёновна иной раз со страхом смотрела на то, как море вдруг вспенивалось, набрасывало на каменистое бусово ожерелье, взбулгатив всё в нём, крутобокие волны. Ульян Ульяныч понимал про её страх. Ему нравилось, что она не скрывала этого, была вся как на ладони. «Хошь, попробуй успокоить её, а нет, так и не надо, сама со временем научится управляться со страхом».
Ульяну Ульянычу нравилось, и когда она подолгу всматривалась в прибрежные воды, словно бы пытаясь разглядеть под ними, хрустально-синими, царское золото. Смеялся:
— Зря стараешься. Поди, всё, до малой крупинки, Правитель вывез в Японию.
— А если нет?
— Значит, кто-то другой подобрал. Мир не без добрых людей, — отвечал Ульян Ульяныч.
Всплывали и другие воспоминания, которые теперь сделались как большая розовая паутина, она оплела всё живущее в нём тонкими прочными нитями. Она превносила на сердце едва ощутимую щемоту, была лёгкая и сладкая. Так получалось, что, куда бы он ни ткнулся, всюду ему мерещилась Ульяна Семёновна. Она как бы и не расставалась с ним. Иной раз, забывшись, он говорил с нею, и часто не мысленно, а так, как если бы она была рядом с ним.
Шли дни, но ничто не менялось в душевном состоянии Ульяна Ульяныча, правда, нынче он сделался пуще прежнего молчалив и сосредоточен на том, что совершалось в нём и подвигало по жизни. И, каажется, это вполне устраивало его. Может, поэтому он не делал и слабых попыток вырваться из тенёт паутины, признавая за нею право держать его в заточении.
Завтра он выйдет в море вместе с рыбаками, его бывшими учениками. Как-то Байкал-батюшка примет его?…