– Люди! – крикнула Даринка. – Помогите!!!
Однако слабый зов её смял рев спаренных моторов окрашенной в цвет пиратского флага браконьерской лодки, которая сокрушала малахит Азовского моря с такой яростью, что, казалось, улетит в небо.
Браконьеры, трое мужиков в темных от брызг куртках, едва ли заметили девицу на полузатопленном надувном матраце и солидно покачивающийся на волнах вместительный гроб. А если и да, то понадеялись на мчавшийся следом кораблик с малокалиберной пушкой у основания рулевой рубки. Уж он-то обязан подобрать терпящего бедствия человека.
Но командир кораблика, скорее всего, какой-нибудь лейтенантик увлекся погоней. Он, наверное, уже предвкушал победу в абордажной схватке, которая сулила благодарность от начальства, а может, третью звездочку на погоны.
Пообещав в мегафон скоро вернуться, командир кораблика снял с себя спасательный жилет и жестом великосветского кавалера отправил за борт.
Подождав, пока рожденные стремительным бегом посудин волны перестанут раскачивать лишившийся половины воздуха матрац, Даринка подгреблась к оранжевому жилету.
И хотя подарок с лейтенантского плеча пришелся впору, измучилась, пока облачалась в жилет. Малейшее прикосновение к обожженной спине и плечам причиняло адскую боль.
Вообще-то, Даринка умела обращаться со спасательными средствами. Как ни протестовала в прежней, довоенной, жизни против своего шефа, капитана морского порта сурового дядьки Гаврилова, который требовал, чтобы подчиненные, включая паспортистку, усвоили правила поведения на воде, была ему глубоко благодарна.
Кто знает, как бы она совладала сейчас с жилетом, не подкрепляй Гаврилов теоретические занятия с практическими уроками на палубе лоцманского бота.
– Каждый из вас обязан соответствовать званию работника конторы порта, – поучал шеф, чье лицо напоминало Даринке мореный дуб. – А для этого следует сами хоть малость побывать в шкуре тех, кому служите – моряков. Да и наука лишней не бывает. Особенно, если речь идет о море.
Облачившись в лейтенантский подарок, почувствовала себя увереннее. Теперь она может плыть куда пожелает, а не куда несут волны.
Матрац, будь он неладен, к исходу вторых суток блуждания по морю растерял половину изначальной плавучести. И чем меньше в нём оставалось воздуха, тем крепче цеплялась за грубую оболочку. От этого судорогой сводило мышцы, а под ногтями появилась синюшность, которая приключается после того, как пальцы прищемят дверью.
Расслаблялась лишь днем, когда потревоженной ночной грозой волны вновь обретали женственную вальяжность.
Давая по очереди отдых рукам, шевелила полумертвыми пальцами, о которых Матвей однажды сказал, что ими можно исполнять на арфе мелодию омытых туманами архипелагов Эгейского моря.
Теперь же, после многочасового пребывания в воде, пальцы больше походили на утопленников, чьи тела ветер и течения неделями таскают по морю.
Ещё более отвратительными казались собственные локоны, которые Даринка носила так, как королевишна носит украшенную лабродоритами, под цвет глаза, диадему.
Увы, не уступавшие блеску вылупившихся из кожуры каштанов, локоны уподобились водорослям, которые при сгонном ветре устилают обнажившиеся мели.
Не помогали даже грозовые ливни. Смытую в течение ночи соль с лихвой возвращали туманы. Такие же горькие, как и тузлук для засолки рыбы.
От безысходности и жалости к себе, всеми покинутой, Даринка всхлипнула. Сухо, без слез. Не осталось в обезвоженном организме ни капли лишней влаги.
Некоторое облегчение приносили ночные ливни. Как только разверзались хляби небесные, Даринка, рискуя повредить шейные позвонки, изворачивалась на валком матраце и принималась ловить губами тяжеловесные капли.
Собственно, вкушать небесную влагу для нее не впервые. А всё потому, что не имелось другой в блокадном городе.
Дождевую воду собирали в ведра и тазики, а потом, если ослабевала канонада, варили на костре похлебку.
– Мы вроде жителей Гибралтара-, ворчал сосед Даринки, временно безработный судоремонтник Василий, сокрушая топором былое украшение старого греческого дворика – беседку. – Знакомый боцман с «Исаковского» рассказывал, что тамошние аборигены питаются исключительно росой. Она, понимаешь ли, конденсируется на отполированной скале и опосля стекает в подземные резервуары. А ещё…
-Хватит трепаться,– обрывает мужа Ангелина, или попросту Гелька.– Разводи костер, пока минами не начали кидаться. И пусть тебе будет стыдно, если мы с Даринкой помрём с голоду… Похоронишь потом рядом с бабой Нюрой и бабой Дорой.
Братская могила рядом, в углу старого дворика, где у старушек имелся огородишко размером с парус рыбацкого каюка.
– Пока толстый сохнет, худой сдохнет– продолжает ворчать Василий, намекая на обширные телеса супруги.– Всё, готово… Колотите, дамочки, свой рататуй. Кругом вода, посередке…
– Опять богохульствуешь? – негодует Гелька.– Ладно я привычная, но зачем при Даринке?
– Я? Выражаюсь? Да тот же боцман с «Исаковского» говорил, что так французы называют свой суп.
– Ретатуй,– поправляет Даринка соседа, наливая в подвешенный на треноге котелок.– Правда, Матвей говорил, что это не самая лучшая еда.
– Где он сейчас? – спрашивает Гелька, отмеряя стаканом пшено.
– С Нового года никаких вестей,– вздохнула Даринка.– Наверное всё на той же линии Роттердам-Квебек.
– Поганые там места,– авторитетно заявил Василий, подкладывая в костер щепки с темными потеками. Это – засохшая кровь. Как толковали старушки за жизнь в беседке, так их и посекло осколками.
Колоритные были старушенции, земля совместного огородика им пухом. Бабушка Дора – гречанка, левая глазница перехлестнута черной лентой, что придает старушке сходство с боцманом пиратского брига.
Бабушка Дора, наоборот, глядит на мир обоими глазами, которые так же светлы, как и ромашковые рассветы Полесья.
Подружки с полувековым стажем, куда одна, туда и вторая. Но при этом постоянно спорят: чьи предки первыми осели на берегу самого мелкого моря планеты.
– Нам, грекам, Катерина Вторая эти земли даровала,– доказывает бабушка Дора и её единственный глаз сверкал, словно клинок турецкого ятагана.
– А нам – совецкая власть,– кротко возражала бабушка Нюра,– которая уволила царей, помещиков и прочих кровопивцев.
Конец спорам положила мина восемьдесят второго калибра. Она разворотила беседку вместе с чаевничавшими там старушками.
– Бабе Доре,– вспомнил Василий,-тогда последний глаз вышибло. Лежит теперь в могилке совсем слепая… А мы бедолаг как следует не помянули…
– Тебе лишь бы выпить,– взъярилась Гелька и телеса её под испачканным сажей свитером всколыхнулись почище разбуженного шквалом моря.– Бери деньги и топай в магазин…
– Какие сейчас магазины,-обиделся Василий.– Если хочешь от меня избавиться, то так и скажи. На улицах пули роятся, осколки стены грызут.
– Вместо того, чтобы к словам придираться,– примирительно молвила Гелька.– лучше бы воды нормальной раздобыл. А дождевая действительно того… в горле застревает.
Но сейчас, на исходе вторых суток дрейфа, Даринка рада каждой пойманной губами капле. Глотает небесную влагу жадно, про запас.
В детстве она пуще всего боялась грозы. При первых раскатах грома пряталась под кроватью в маминой спаленке и зажимала ладошками уши. Однако теперь не может позволить себе ни одного ни другого. Дом далеко, на берегу, а руки заняты более существенным делом. Если они ослабят хватку, Даринку постигнет участь деда, кочегара лихтера «Рокша», тело которого прибило к берегу Геническа. Или же она останется, как отец, капитан сейнера на дне Керченского пролива.
Собственно, каждая ночь для неё могла стать последней. Не находя среди опустошенного войной моря поживы, небеса втыкали огненные бандерильи просто в лохматые загривки волн.
Сердце Даринки, конечно, замирало при каждом раскате грома. Однако не так остро, как прежде. А всё потому, что пережила бесчисленное множество обстрелов, в сравнении с которыми происки стихии – детская шалость.
В первые дни блокады глушила орудийную канонаду включенным на полную громкость телевизором и валерьянкой. А когда умерщвлённый блокадой город остался без электричества и закончились таблетки, вспомнила о патефоне, который дед подарил бабушке в честь первой годовщины совместной жизни.
– Электричество – штука переменчивая,– саза кочегар лихтера «Рокша».– Сегодня оно есть, завтра – нет. А патефон – вещь постоянная.
Жаль, технический прогресс отправил патефон в отставку и ему из чувства сострадания отвели уголок в кладовке, где древоточцы доедали бабушкино приданное – пузатенький сундук.
Дед, наверное, предвидел, что придет время, когда улицы приморского города, вместо фонарей, будут освещать горящие танки, а убиенных станут хоронить в старых двориках и под окнами многоэтажек.
Патефон, стоило его очистить от пыли, продемонстрировал прежний задор. А вот пластинкам сырость на пользу не пошла. Уцелело лишь две. С песнями в исполнении Тамары Миансаровой и «Прощание славянки».
Репертуар, конечно, небогатый. Однако поначалу Даринке было всё равно, чем глушить орудийную канонаду. И только потом, когда сознания смирилось с привратностями блокады, как смиряется правый бочок с выпирающей из дивана пружиной, сделала неожиданное открытие.
Оказывается, голос Миансаровой способен увести туда, где дожди без примеси пожарищ, и где волны выбрасывают на берег куриных богов, которые сулят удачу всяк их нашедшему.
И уже не певица, она произносила выстраданное: «Разлуку к морю в озябших ладонях несу я». Дождавшись окончания песни, возвращала мембрану с иглой в изначальное положение и вновь уносила свою разлуку туда, где волны ведут извечный спор с берегом.
Она бы без колебаний отдала свою коллекцию куриных богов, а заодно все сокровища мира за возможность увидеть, как пахнущие изысканным табаком пальцы Матвея разминают недокуренную сигарету.
Это было что-то вроде ритуала. Перед рейсом Матвей всегда оставлял в пепельнице начатую сигарету.
– Вернусь – докурю,– говорил он.– Если ты, конечно, не выбросишь в мусорное ведро.
– Скажешь такое,– сердилась Даринка.– Я когда делаю приборку, то боюсь даже мизинцем потревожить пепельницу. Пусть, думаю, дожидается тебя там, где ты её оставил.
Но пепельнице что? Она – предмет бесчувственный. А каково подруге моряка быть вечным приложением к разлуке…
Особенно молодой да пригожей, которая держит голову так, будто локоны увенчаны диадемой с драгоценными, под цвет глаз, камнями.
Как и всякая женщина, Даринка спиной ощущала взгляды толпящихся у подъездов управления пароходства и конторы капитана порта мореплавателей. Однако никогда не позволяла себе оглянуться, а попытки ухаживая пресекала обезоруживающей фразой: «Извините, спешу на свидание». Улыбалась так, что последний тугодум понимал: улыбка предназначалась исключительно тому, кого торопилась обнять сероглазая дива.
При этом Даринка ничуть не кривила душой. Даже если Матвей находился в рейсе, он всё равно присутствовал рядом. Дома и здесь, на самом оживленном отрезке Приморского бульвара.
Ей даже почудилось, что силуэт Матвея на мгновенье отразился в зеркальных окнах аптеки. Заодно увидела себя, счастливую и очень привлекательную. Ведь, как известно, женщину красит не модная блузка, и присутствие избранника сердца, которого она считает самым обаятельным из всех мужчин.
Чтобы оживить воспоминания, замедляла шаг у ведущего к морскому вокзалу пешеходного мостика. Именно там она встретила того, кто навсегда запал в её душу.
Впрочем, сама виновата. Надо было воспользоваться пешеходным мостиком, а не переться через проезжую часть бульвара. Однако посчитала, что лучше попасть под троллейбус, чем оказаться в поле зрения зевак, которые снизу комментировали модели трусиков рысящих по мостику дам.
Ну и увязла каблучком в чугунной решетке ливневой канализации.
– Вам помочь? – спросил остановившийся рядом красивый мальчик с портфелем в загорелой не по сезону руке.
– Обойдусь,– рявкнула Даринка. -А ты, хлопчик, топай в школу. Не то, учительница за опоздание поставит в угол.
Увязшую туфельку тридцать третьего размера всё-таки удалось высвободить из западни. Однако Даринка, вместо облегчения, вдруг почувствовала угрызения совести.
Почему-то ей захотелось извиниться перед пареньком за грубость. но тот безвозвратно исчез в плывущей бульваром человеческой реке.
«Ладно,– решила Даринка,– сделаю это при следующей встрече. Здесь, или в приемной сурового дядьки Гаврилова. У местных пареньков дорога одна, в море. Но то, что красивый мальчик запал в душу – умолчу. Если бабы не избалуют к тому времени и не дурак – сам прочет в моих глазах».
Но она не учла одного. Подлянок, на которые столь горазды небеса. Кого меньше всего хотелось бы видеть расставляют на каждом перекрестке, а к кому потянулась душа – уводят за тридевять земель. Или – морей. Это уже зависит от того, какую дорогу человек выбрал. И вообще гиблое дело – строить планы на будущее. В нём туману ещё больше, чем в сводке местонахождения двух сотен пароходов, которую флотская газета печатает под шапкой: «Все сроки подхода судов указываются ориентировочно».
Фраза так себе, обтекаемая, однако она всякий раз заставляет Даринку вспомнить тех, кого отняло море. Деда – кочегара утонувшего со всем экипажем лихтера «Рокша», отца – капитана рыболовецкого сейнера…
Впрочем, морю этих двух жертв показалось маловато. Так и не сносив по вдовьему платку, ушли в мир иной бабушка с матерью.
По логике вещей, Даринка должна была люто возненавидеть море и всё с ним связанное. Но такова уж доля человека – пахать ниву, возле которой родился.
Поэтому только что окончившая школу Даринка без раздумий приняла предложение однокашника покойного родителя по мореходке Гаврилова – поступить на службу в контору капитана порта.
Примерно таким же образом решился вопрос дальнейшего образования. За неимением более подходящего, сдала документы на вечернее отделение института инженеров морского флота. Благо, от конторы порта до него всего четыре троллейбусных остановки.
Но при этом не считала себя кошкой, которая с голодухи ест огурцы. Просто, как многие, протягивала ножки по одежке.
И проникающий через форточку приемной капитана порта грохот якорных цепей уже не так остро бередил душу. Перестала печалить и очерченная оконной рамой картина – корабельные мачты вперемешку с портальными кранами, за которыми угадывалось осиротившее девушку море.
По пути на работу выходила за остановку до управления пароходства и шла пешком, ради того, чтобы встретить красивого мальчика с портфелем в загорелой не по сезону руке.
И хотя текущая Приморским бульваром человеческая река вполне соответствовала стихотворным строчкам: «Ходят в праздной суете разнообразные не те», продолжала верить в удачу. Ведь не может быть, чтобы запавший в душу паренек вот так запросто потерялся.
Много лет спустя, уже во время блокады, Даринка с усмешкой вспоминала марш-броски. И тем не менее, эти воспоминания согревали уподобившееся ледышке сердце.
Вместе со снегом в арку периодически залетали осколки. Они стучали о булыжники, которым был выстлан дворик и, пронзая горбящийся на могиле убиенных старушек сугроб, шипели потревоженными змеями.
Чтобы заглушить царапающие слух чужеродные звуки, Даринка заводила патефон и наощупь, в темноте сложно разобрать, ставила первую попавшуюся пластинку.
Последнее время почему-то чаще попадалось «Прощание славянки». Печальная, словно плач замерзающей на погосте души, музыка уносила Даринку то к небесам, то на Приморский бульвар, где в дни её детства строем проходили курсанты мореходки.
Когда-то, по словам сурового дядьки Гаврилова, существовала традиция – провожать пароходы под «Прощание славянки». На причал привозили духовой оркестр и допускали к трапу ближайших родственников членов экипажа. Но потом традицию похерили. Наверное, в парткоме убоялись, что от женских слез море сделается ещё соленее.
«Если война закончится, – дала себе зарок Даринка,– попрошу шефа похлопотать о возрождении забытой традиции. Пусть «Прощание славянки» напоминает о безмолвном обещании уходящих в море – вернуться, а остающихся на берегу – дождаться».
Из полузабытья Даринку вывел стук в дверь.
– Открыто! – крикнула она, вспомнив об обещании Гельки поделиться свечами.
Сегодня утром Василия откомандировали за продуктами. Однако тот вернулся с охапкой восковых свечей и сильно пьяненький. По его словам, свечи раздобыл в обрушенной снарядами церковной лавке.
– Жри теперь их сам, паразитина! – взъярилась Гелька и закованные во сто одежек телеса её изобразили подобие шторма.
Но это была не соседка. Та – колобок, а ночной гость головой под потолок и вдобавок горбатый.
– Мир дому сему,– прохрипел незнакомец.– Не пугайся, хозяюшка. Я продукты принес по приказу комбата… Вначале подумал, что живых здесь нет, не потом услышал «Славянку»…
– Я и не боюсь, – ответила Даринка, поднимая стеариновый огарок повыше.
Однако лицо ночного гостя осталось во мраке. Разглядела лишь георгиевскую ленточку и красные потеки ниже неё. Похоже, кровь.
– Вас ранило? – встревожилась Даринка. – Может, перевязка требуется?
– Пустяки, – прохрипел незнакомец.– Нос разбил, когда нырял от снаряда в воронку. И локоть зашиб. Поэтому, хозяюшка, помоги освободиться от груза.
То, что Даринка вначале приняла за горб, оказалось рюкзаком. И пахло от него так, как всё в осажденном городе. Пожарищами.
– Сейчас соседей обрадую,– засуетилась Даринка.– Нас трое всего осталось. Были ещё две старушки, да убило их. А вы присядьте пока… Может, патефон выключить?
– Пусть играет. «Славянка» как раз то, что соответствует обстановке и настроению.
Когда Даринка в сопровождении Гельки вернулась, ночной гость продолжал стоять на прежнем месте. То ли уснул, то ли музыка увела туда, куда стремилась душа его.
-Заберите из рюкзака всё,– прохрипел служивый.– Вдруг к вашему дворику ещё кто прибьется… Я, вижу, у вас тут до войны симпатично было. Арка, двор булыжником выстелен, дома старинные…
– Было симпатично,– вздохнула Гелька так горестно, будто ей сообщили о болезни близкого родственника.– Спасибо тебе, солдатик, а то мы и вкус хлеба забыли… Скажи, как звать-величать тебя?
Однако ночной гость не ответил. Наверное, не осталось сил. Все забрала война, которая требовала от него две вещи, спасать от голодной смерти одних и убивать других.
– Буди Василия,– велела Даринка.– Свечи не самая удобоваримая еда.
– Прости, кулему,– повинилась Гелька.– Обещала свечами поделиться, да Васька мозги запудрил. Представляешь, что этот паразитина рассказывал?.. Мол, кроме свечей, нашел в церковной лавке две бутылки кагора. Но опорожнил обе для снятия стресса. Увидел, как с подбитого вертолета в море падают гробы и люди… Соврал, конечно, я его знаю… Ты тут приготовь кое чего, а я за свечами сбегаю. И винцо прихвачу. Осталась бутылочка из довоенных запасов.
От вина, забытого вкуса еды и малиновых щек соседки, как показалось Даринке, в доме сделалось теплее.
– Слышишь, боевая подруга,– молвила Гелька и под её свитером плеснулись умиротворенные волны, – можно, я у тебя заночую?
– Ради Бога. А чего вдруг решила сменить среду обитания?
– Хрустальная музыка осточертела. Бокалы в серванте всё время дребезжат. Если не от обстрела, то от Васькиного храпа.
-Причина уважительная,– усмехнулась Даринка.– Но оно и к лучшему. Посумерничаем, чайком согреемся. У меня в посуднике сухой спирт должен остаться.
– Ты, я вижу, нервы табачком успокаиваешь,– кивнула Гелька на пепельницу с потушенной сигаретой.– Докурим? Чего добру пропадать.
– Докурить её имеет право только Матвей. Когда вернется. Таков уговор.
– Ждешь?– всхлипнула Гелька.– Ну, правильно…
– Чего мокроту разводишь?
– Счастливая ты. Придет твой Матвей с рейса, а вместе с ним праздник. Зато у меня сплошные будни. Если Васька в выходной проспит рыбалку, толкёмся на кухне задница о задницу. Чего лыбишься?
– Рассказ твой вспомнила, как во время медосмотра все врачи поглазеть на тебя сбегаются.
– Пусть глазеют,– отмахнулась Гелька и под её свитером колыхнулись смешливые волны. Меня не убудет… Мать-покойница удружила. Купала меня возле печки, а я возьми да прислонись к дверце, где звезда выпуклая… Васька после свадьбы чуть в осадок не выпал. «Ты чего,– спрашиваю,– глаза выпучил? Это меня, юную подпольщицу в гестапо пытали. Хотели и на другой ягодице звезду выжечь, да партизаны вырвали из лап палачей». Но мой паразит и вовсе ошалел: «Так сколько тебе лет? Семнадцать или все восемьдесят?».
Наверное, только вьюга слышала рвущийся сквозь промерзшие стены хохот. Но разве же эта безумная старуха способна понять, что смех и слезы есть привилегия живых?
– Знаешь, чего мне больше всего хочется?– отдышавшись, спросила Гелька.– Ещё разочек прислониться задом к заслонке. Или оказаться на горячем песке городского пляжа.
– На городском опасно. Его перед блокадой минами нашпиговали.
– Ну тогда втроем махнем на косу. К маяку. Наш «москвичонок» цел пока. Его мой паразитина мешками с песком обложил.
Даринка тоже страстно мечтала о днях, когда можно будет сменить десяток одежек на одну единственную. Легкое, словно марево на горизонте, платье.
Чтобы потом на берегу, где таятся бесценные сокровища моря – куриные боги, отшвырнуть его, как ставшую ненужной вещь, и разрешить солнцу укрыть поцелуями плечи, спину и руки.
Пусть уж Матвей простит ей это маленькое прогрешенье. Ведь глупо ревновать женщину к небесному светилу и морю, вода которого по своему химическому составу сродни человеческой крови.
О родстве с морем Даринка вспомнила много дней спустя, когда устраивалась на заднем сиденье «москвичонка». И то мельком.
Вначале Гелька отвлекла вопросами: взяла ли Даринка купальник и не забыла ли мыло, которым пользуется при мытье рук в морской воде? Затем она принялась комментировать всё, что оказывалось в поле её зрения. Как будто Даринка с Василием не видели остовы разбитых прямой наводкой бронемашин, закопченные высотки, развороченные сдетонировавшим боекомплектом танк.
– Вы видите, где его башня? – потрясенно шептала Гелька.– Наверное, её забросило на крышу пятиэтажки, а потом она провалилась до самого фундамента. Всё, капец нашему городу,– возрыдала так, что «москвичонок» затрясся, будто у него под колесами не асфальт, а булыжная мостовая.
– Неправда,– возразил Василий, объезжая засыпанную строительным мусором снарядную воронку.– Шалман мой цел. Может, и Маринка цела…
– Кто такая, колись?– сквозь слезы поинтересовалась Гелька.– Ухажерка? Буфетчица, говоришь? И чем она знаменита?
– Сердечностью. Не то, что некоторые… Винишко в долг отпускала под честное слово.
– И не прогорела?
– Ты бы, к примеру, смогла зажилить одолженную у ангела небесного копейку? Вот и Маринка для страждущих вроде ангела была…
-Так вот для кого ты у меня по утрам деньги выманивал! Представляешь, боевая подруга, этот паразитина однажды объявил, что у них, в цехе, по четвертному на памятник Махну скидываются. А чуть погодя ещё пятерку на папаху тому бандиту попросил. Я ему за брехню такое устроила, что он неделю трезвый с работы приходил.
Но Даринка даже не улыбнулась. Настолько её потрясло увиденное.
Куда-то подевались две высотки на углу Приморского бульвара, вместе с ними исчезло и место демонстрации дамских трусиков – пешеходный мостик.
Возле конторы капитана порта попросила Василия остановиться.
– Я с тобой,– вызвалась Гелька и заневоленные её телесами рессоры «москвичонка» облегченно вздохнули.– А то, чего доброго, в обморок хлопнешься.
– Действительно бледная,– подтвердил Василий.– Ладно, девки, вы пока тут осмотритесь, а я в одно место смотаюсь. По дороге магазин видел, вроде, открытый.
– Не лети, как на пожар,– пыхтела Гелька и осколки под её тяжестью исходили зубовным скрежетом.– Всё уже сгорело.
Гелька оказалась права. Если почти весь город в руинах, наивно рассчитывать на чудо.
Тем не менее, Даринке сделалось плохо при виде кирпичного кургана, который венчал небольшого размера штурвал.
Суровый дядька Гаврилов очень дорожил окованной медью старинной вещицей. И поэтому держал её там, где положено находиться портрету очередного вождя.
– Как помру,– шутил капитан порта,– покладите штурвал мне на грудь.– Хочу, понимаете, переправиться через реку мертвых Стикс своим ходом.
Старинный штурвал и сейчас не утратил своей ценности. А не утащили его лишь потому, что пережившие блокаду земляки Даринки были заняты более важным делом. Поисками хлеба насущного.
– Держись, боевая подруга,– посочувствовала Гелька.– Хочешь, заставлю Ваську слазить за той штуковиной? Вернешь потом своему шефу. Если он жив.
Василий явился только через час. Глаза весёлые, как у пьянчужки, который нашел на тротуаре червонец. ботинки в чем-то красном.
– Где шлялся, паразитина?– грозно подступила к супругу Гелька и брови её образовали два вопросительных знака.– Почему обувка в губной помаде?
– По бабам ходил,– пытался отшутиться Василий, однако, видя, что у жены под блузкой обозначились штормовые волны, сменил тон.– Какая-то черепуга под ноги банку с томатной пастой уронила.
– И ты целый час пасту с ботинок соскабливал?
-Злишься и не знаешь, что трудился в поте лица… Между прочим, для всех нас трудился. Двум корреспондентам это самое… интервью давал. Всё рассказал. Как рататуй на костре колотили, как бабу Дору с бабой Нюрой во дворе хоронил. А они за это гуманитарную помощь оказали.
– Если на еду не потратил ни копейки, то почему мой кошелек сильно похудел?
– А чем я, по-твоему, стресс должен снять?– огрызнулся Василий. Да и вам не помешает…
Гелька хоть и рычала на благоверного, однако от водки не отказалась. Приняла одним махом полустакан «Перцовой».
– Вы. граждане, как хотите, а я остаюсь здесь,– молвила подобревшим голосом. -На косе все цело, окна в пансионатах на месте. Курорт одним словом.
– Наш город тоже почти курорт,– возразил Василий, закусывая гуманитарной колбаской.– Морем пахнет, цветочками…
– А ещё больше мертвяками. Как подует от комбината, где укропов добивали, хоть противогаз на харю напяливай.
Даринка пикировку супругов слушала вполуха. Оттаивала душой, как и всякий, кому удалось выбраться из пережившего блокаду города на чистенький, без помарок, пляж.
И потом, её больше занимала восьмигранная башня маяка и надувной матрац болотного цвета.
По совести, плавсредство следовало бы вернуть законному владельцу, однако берег был таким же пустынным. как и во времена освоения Дикого поля предками бабушки Доры и бабушки Нюры. Поэтому Василий объявил находку законной добычей и приволок матрац к стойбищу под белыми акациями.
– Пляши, Даринка,– велел временно безработный судоремонтник.– Учитывая, что ты способна продержаться на воде чуть дольше топора, матрац очень даже кстати.
Вообще-то, Даринка была уверена, что море, подобно, нечистой силе, предпочитает шалить ночью. А днем, стесняясь небесного светила, ведет себя подобающим образом.
Поэтому броди безмятежно по утрамбованному волнами песочку, высматривай брошенных под ноги куриных богов, которые, как гласит поверье, приносят удачу их нашедшему.
Но Даринку сейчас заботит другое. Сделавшийся непомерно большим купальник зеленого цвета.. Пришлось просить Гельку потуже затянуть на спине крестообразные завязки.
– Тебя, боевая подруга,– посочувствовала Гелька,– надо срочно перевести на усиленный поек. Мужики не собаки, на мослы не кидаются… Ладно, плыви с Богом. А я пошлю паразита дровишек поискать. Гуманитарная колбаска, конечно, хороша, но сухой кусок горло дерёт.
Поплескавшись на мелководье, Даринка заползла на матрац и отправилась покорять море, которое до этой минуты казалось ей чем-то вроде строптивой лошадки.. Дело в том, что она совершенно не умела плавать. Вроде бы всё ничем не отличалась от других, но вода почему-то отказывалась держать её на поверхности.
– Значит, – шутил Матвей,– в тебе нет ни грамма вещества, которое делает человека непотопляемым,– и тут же, с заметной тревогой в голосе, попросил Даринку без него не приближаться к морю.
Но сейчас оно показалось таким дружелюбным, что сероглазая дива доверилась ему без остатка.
Даринка даже подумала, что волны нарочно прибили к берегу матрац, чтобы унести её туда, где Матвей водит свой контейнеровоз.
«Дорога известная,– усмехнулась Даринка, поглаживая ладонью загривки ластящихся к ней волн.– Керченский пролив, Босфор, Дарданеллы… И так до самого Гибралтара, берега которого, по словам Матвея, уставлены ветряками, как поле подсолнухами. Увидит меня Матвей и объявит тревогу: «Человек за бортом!». А потом строго спросит – почему я не выполнила его просьбу держаться подальше от моря. «Только потому,– отвечу, – чтобы ты не переживал за меня. Видишь – я живая. Отощавшая, правда, но живая».
У Даринки действительно не было другой возможности послать весточку Матвею. Хроническая сырость сожрала внутренности мобильного телефона, вышки сотовой или обесточены или взорваны, оператор, по слухам, другой. Короче, ни она не может позвонить Матвею, ни он ей.
Осталось только повесить на видном месте объявление вроде тех, которыми почти весь город обклеен: «Тоня, отзовись!!!», «Ваня, постарайся узнать, где похоронили дедушку. Его убило возле городского сквера в очереди за гуманитаркой», «Собак возле могил во дворе не выгуливать»…
Эти объявления дожди и ветер окрасили в цвет прошлогодних листьев, однако они, словно сгустки душевной боли, продолжают молить о сострадании. Немо, безлико. И от этого ещё более жутко.
От горестных мыслей Даринку отвлекли самолеты с подвешенными под крыльями какими-то штуковинами. Прошли парой в сторону погромыхивающего вдалеке фронта и опять на косу вернулась первозданная тишина. Ни воплей черноголовок, ни ропота толпящихся у берега волн.
Разумеется, суровый дядька Гаврилов обязательно бы обратил внимание Даринки на подозрительное миролюбие моря. А заодно поведал о существовании тягунов, которые со скоростью два метра в секунду уносят за горизонт надувные матрацы, пустые бутылки и слишком уверенных в себе пловцов.
Но капитан порта неизвестно где. Поэтому ничего не подозревающая дива продолжает наслаждаться солнечными поцелуями.
Славно сейчас Даринке. Оттаивает душой и телом. Опустив голову на согнутые в локтях руки, спиной ощущает прикосновения рассыпанных по морю бликов. Даринка пытается их пересчитать, однако сознание гаснет блокадной свечой.
И сразу же происходит чудо. Надувной матрац вдруг превратился с катер, который с места такую скорость, что у Даринки перехватило дыхани
«Но откуда взялась река,– удивляется Даринка.– Ведь здесь же было море. Наверное, это мне снится… Вот сейчас хорошенько стукну себя по затылку и всё пройдет».
Однако это был не сон. Узкое, около сотни шириной метров грязноватое течение уносило сероглазую диву прочь от берега.
Окажись рядом Матвей, он бы объяснил, что так называемый тягун до поры до времени копит силы между берегом и намытой волнами песчаной перемычкой. Но стоит запруде пасть под давлением критической массы воды и в море устремляется быстрая река.
Только Даринка ничего не знает об этом. Рискуя свалиться с матраца, гребет на пределе подорванных блокадой сил. Но течение продолжало нести её со скоростью два метра в секунду.
Разумеется, тягун со временем растеряет изначальную прыть. Но в пристяжные к нему подрядился ветер. Он приволок на буксире целый караван баржеподобных туч, которые снизу подпирали пыльные смерчи.
Подобно гонимым жаждой паломникам, вихри спешили припасть к урезу потемневшей воды.
Лишь один продолжил путь дальше. Вознамерившись соединить море с небом, он рос, как гриб-поганка на гнилом пне. И хотя это была жалкая копия торнадо, сердце Даринки зашлось от ужаса.
Она и прежде прощалась с белым светом. Особенно в те ночи, когда от близких разрывов на патефонную пластинку с потолка сыпался иней.
Но орудийную канонаду глушила «Прощанием славянки». И потом, рядом были живые люди. Гелька, Василий… Уж они-то всегда поделятся хлебной коркой и в случае чего похоронят в огородике размером с парус рыбацкого каюка, где уже упокоились обе старушки.
Но Гелька с Василием остались на берегу. Бестолково суетятся у основания маячной башни, даже издалека видать – перепуганные.
Наконец обрели способность соображать. Василий завел своего «москвичонка» и куда-то укатил. Наверное, за подмогой. Ведь должна же у кого-нибудь из местных оказаться моторная лодка.
На весельной нечего соваться в предбанник шторма. Древние греки хоть и называли море Меотийским болотом, однако золотое руно предпочитали искать на более приютных берегах.
Спустя час тягун умерил свой бег. Но здесь на смену одной напасти пришла другая. Берег с уменьшившейся до игрушечных размеров маячной башней сделался расплывчатым. Но причиной были не только катившиеся из глаз Даринки слезы, а дождь, предвестником которого был похожий на гриб-поганку смерч.
Словно картечь на излете, град вспорол разбуженные грозой волны. Он стегал море и сероглазую диву так, словно те нарушили все христианские заповеди.
Увы, Даринка не могла защитить даже самое уязвимое место – затылок. Чтобы удержаться на матраце, сомкнула под его днищем ноги, а руками вцепилась в грубую оболочку мало приспособленного для путешествий по штормовому морю плавсредства.
Хлынул ливень. Такой беспроглядный, что нём могли плавать бычки-кочегары. И хотя он смыл увязшие в прическе льдинки, сероглазая дива встревожилась. Ещё минуту или две незримая пуповина соединяла её с маячной башней и Гелькой, а теперь оборвалась и она.
«Даже если Василию,– размышляла Даринка, удастся найти владельца моторной лодки, где гарантия, что тот согласится рискнуть в такую погоду. Браконьеры, конечно, народ отчаянный. Свою жизнь ценят не выше пудового осетра. Однако они не самоубийцы».
И потом, где искать унесенную тягуном девицу? В районе Приемного буя? На траверзе Должанской косы? Или на дне морском, где бычки-кочегары уже теребят стянутые Гелькой тесемки?
Не держит Даринка обиды на браконьеров. Им, поди, осточертело по десятку раз за сезон спасать потеряшек, вроде неё. Поэтому пусть продолжают потягивать вино местного разлива «Барбосянку», а она, как-нибудь сама выберется из передряги.
Главное, чтобы шторм пошел на убыль и вновь открылась восьмиугольная башня маяка. Даже если это произойдет глубокой ночью, сероглазая дива всё равно будет счастлива, как и всякий, кто после долгих скитаний увидел свет в окнах родительского дома.
А пока Даринка согревается надеждой. И сейчас на раскачиваемом волнами матраце она верит, что однажды Матвей запишет в вахтенном журнале: «04.00 – принял вахту у второго помощника капитана. 04.07 – открылся маяк». И поставит три восклицательных знака, потаенный смысл которых доступен лишь возвращающемуся в порт приписки штурману.
Утробный, словно стон издыхающего зверя, звук заставил Даринку поежиться. Приподнявшись на локтях, она разглядела скрадываемое потоками льющейся с неба воды что-то вроде рыбацкого поплавка. Только многократно увеличенное.
«Приемный буй,– догадалась сероглазая дива.– Как бы мне на него перебраться?».
Однако похожее на поплавок сооружение с ажурной башенкой наверху оказалось неприступнее средневекового замка.
Угрюмо переваливаясь на волнах, буй обнажал облепленные ниже ватерлинии зелеными, под цвет даринкиного купальника, водорослями бока и продолжал жаловаться на одиночество.
Но отказаться от изначальной затеи Даринку вынудили не утробные стоны посаженного на мертвый якорь сооружения, а проступающие сквозь водоросли ракушки.
При первой же попытки сблизиться они оставили три борозды на левом предплечье сероглазой дивы и едва не вспороли оболочку матраца.
«Хорошо, что в нашем море не водятся акулы-людоеды,– подумала Даринка, глядя, как волны слизывают с предплечья кровь.– Иначе бы точно примчались».
А тем временем подстегиваемый плётками молний ливень и вовсе остервенел. Казалось, он всерьез вознамерился превратить соленое море в пресный водоем.
Ещё в полдень Даринка чувствовала себя почти счастливой, насколько может быть счастлива пережившая блокаду молодая женщина. Солнце жаркими поцелуями изгнало гнездившийся под солнечным сплетением блокадный иней, море щедро одаривало благодатью, а чайки молча сулили встречу с Матвеем.
Увы, это был один миг призрачного счастья, которое вместе с солнцем растворилось в тучах. Остался лишь напомнивший блокадные ночи холод.
Коротать их помогали собранные со всех кроватей одеяла, бабушкина шаль и похожий на сахар-рафинад сухой спирт. Одного кубика хватало, чтобы создать иллюзию тепла и заварить треть кружки чая.
А теперь она лишена даже такой малости. Словно амазонка на строптивой кобылице, скачет по волнам в неизвестность.
Но нет такой силы, которая заставила бы Даринку ослабить хватку вцепившихся в оболочку матраца пальцев. Приноровилась она и к суете волн. Это вначале сполна хлебнула моря, а теперь задерживает дыхание прежде, чем очередной вал прокатится от головы до пяток.
Говорят в минуты смертельной опасности перед глазами человека проходит вся его жизнь. Однако не всякое лыко в строку. Если человек сошелся в смертельном поединке со стихией или судьбой, у него не остается времени на воспоминания.
Не имелось свободной минутки и у сероглазой дивы. Подобно степной амазонке она несется сквозь грозовую ночь. и так же, как она, держит в уезде валкое плавсредство. Не приведи, Господи, станет лагом к волне. К тому же успела понять, что бортовая качка во сто крат тошнотворнее килевой. Вот и старается из всех ослабленных блокадой сил.
Отвлечь её не могут даже молнии, которые кажутся ещё более ослепительнее, нежели днём.
Но цепочка испытаний ещё не вся. Что-то мертвенно отстраненное прошлось по сомкнутым в лодыжкам ногам. Скорее всего, утопленник. От неожиданности и омерзения сероглазая дива вскрикнула, однако крик её шквал унес с такой легкостью, будто это был конфетный фантик или разодранный в клочья косой парус. И конечно, ему не было никакого дела до катившихся из глаз Даринки слез. Таких же горько-солёных, как и само море
Даринке уже пришлось испытать подобное. В оконтуренной сигнальными буйками акватории городского пляжа плескалось великое множество детворы, но почему-то именно ей судилось наткнуться на утопленника.
Потом, много ночей кряду, являлось видение – голый мужик со сведенными руками. Казалось, он продолжал обнимать погубившую его русалку.
Именно прикосновение мертвого тела к лодыжкам заставило Даринку отказаться от идеи – привязать себя лифчиком к матрацу. Благо, сделавшиеся чересчур длинными тесемки позволяли это сделать.
А всё потому, что изречение: «Мёртвые сраму не имут», пошло гулять по белу свету с подачи мужиков.
Что же касается женщин, то каждая, без исключения, всегда стремится быть привлекательной. На подиуме, в катафалке.
И если сероглазая дива однажды решила, что лучше оказаться под колёсами троллейбуса, чем продемонстрировать зевакам нижнее белье, то почему она согласиться сейчас предстать полуголой перед спасателями? Или – кладбищенскими землекопами? Это уже как получится.
Из случайно попавшей в руки книге Юргена Хальтмана «Пытки водой» Даринка узнала, что после сотни прицельно легших на темя капель человек сходит с ума. А здесь не сотня, тысячи таких капель иглами впиваются в затылок, плечи, спину.
В довершение ко всему начало прихватывать икроножные мышцы. И хотя причина крылась в банальном перенапряжении сил, Даринка была уверена, что судороги породило прикосновение к блуждающему по волнам утопленнику.
Волны идут бесконечной чередой, лезут на матрац, будто ищут защиту у человека, однако молнии всё равно находят очередную жертву. Одна трескучая бандерилья воткнулась рядом, за сотню метров, после чего сероглазая дива едва не ослепла.
Только зачем зрение Даринке? Что рассчитывает увидеть она в солёной пустыне, где, кроме неё, Приемный буй, да подвсплывший утопленник?
Но это не те персоны, ради которых зажигают огни маяков и обшаривают акваторию радарами. Кто помер – тому вода пухом, кто ещё жив, тот пусть дожидается лучшей погоды. Вдруг какая-нибудь рыбацкая артель решит попытать счастья в прифронтовом море.
На лоцманский бот и портовые буксиры надежды нет. Суденышки прибрежного плавания понуро дремлют у причала в ожидании сбежавших экипажей и специалистов по разминированию гаваней.
Да и где она, эта гавань? В какой стороне света? Вокруг всё тот же беспроглядный мрак и вода. Она заполонила всё свободное пространство между морем и небом, застит зрачки сероглазой дивы то пресными, то солёными брызгами.
Однако в подлунном мире все когда-нибудь да заканчивается. Первыми угомонились молнии. Наверное, надоело стегать огненными плетками взмыленные крупы волн.
В преддверии нового дня усмирил буйный нрав ветер, а оставшиеся без поводыря тучи разбрелись по начавшему бледнеть небу.
Но море не пруд. Если его вывести из равновесия, оно долго ещё будет играться куриными богами и утопленниками. К тому же, наследие шторма – зыбь горше идущих чередой волн. Матрац уже не переползает с волны на волну, подпрыгивает от ударов под дых. Поэтому Даринка, крепче прежнего вцепившись в грубую оболочку, умоляет стихию явить милость унесённой тягуном рабе Божьей:
– Неужели тебе мало отца и деда? – вопрошает сероглазая дива.– И матери с бабушкой? Ведь это ты их забрала…
Но море отказалось выслушать Даринку. Вместо ответа швырнуло ей в лицо горсть солёной воды.
Точно так оно было готово поступить со всем, что пребывало в его руках . Однако никому, в том числе отдельно взятому Меотийскому болоту, не позволено властвовать над временем.
И хотя небо по-прежнему было зашторено обрюзгшими тучами, Даринка спиной ощутила посылаемое солнцем тепло.
Правда, вместе с радостью пришло огорчение. Приподняв голову, Даринка сквозь застившие глаза локоны оглядела горизонт и разочарованно вздохнула. Вокруг простиралась всё та же солёная пустыня. Грязноватая от поднятого со дна ила, с вкраплениями пластиковой дряни, о которой Матвей говорил, что такого добра полно в любом океане.
– Искупаться,– смеялся Матвей,– и не украсить плешь использованным резиновым изделием можно только за сотню-другую миль от берега.
– И ты купался? – спросила Дринка.
– Давненько. После учебной шлюпочной тревоги посреди Атлантики капитан разрешил экипажу поплескаться в компании летучих рыбок. Но кое-кто из наших отказался. Парней, видишь ли, смутило, что глубина под килем полтора с лишним километра.
– Я бы тоже испугалась,– молвила Даринка.– Тем более, мне и двух метров достаточно, чтобы утонуть.
– Вот поэтому и прошу тебя – без провожатых на море ни ногой,– нахмурился Матвей.– А ещё лучше, дождись меня из рейса. Так и быть, потрачу очередной отпуск на уроки плавания.
«Дура безмозглая,– ругнула себя Даринка.– Что скажу Матвею, если меня спасут? А если над моей семьей действительно висит проклятье?.. Ладно, пусть будет, как будет. Лишь бы Матвей вспоминал пешеходный мостик и меня».
После приключения с увязшей в решетке ливневой канализации туфельки Даринка продолжала высматривать в текущей Приморским бульваром человеческой реке красивого мальчика. Но нашла его в другом месте. В приемной сурового дядьки Гаврилова.
Посетителей, как правило, встречала стоя. Научилась у шефа, который покидал кресло, когда в его кабинет входил украшенный адмиральскими шевронами начальник службы мореплавания пароходства или проштрафившийся штурманец.
Но в тот раз Даринка замешкалась. Подбирала с полу рассыпавшиеся канцелярские скрепки.
– Вам помочь?
– Спасибо. Уже управилась,– ответила Даринка, при звуках знакомого голоса испытывая мучительую потребность поправить сбившиеся локоны. Однако сдержалась. Чего доброго, красивый мальчик возомнит, что она желает ему понравится.
– Здравствуйте. Я, собственно, к вашему шефу. Мой капитан просил заменить талоны к рабочим дипломам судоводителей. Но увидел вас и решил подойти.
– Правильно сделали, что подошли. Мне ведь извиниться перед вами надо за грубость, которую позволила себе тогда… у пешеходного мостика.
– Значит вы тоже помните меня? – обрадовался красивый мальчик. Всё такой же юный, с портфелем в загоревшей не по сезону руке.– Я часто вспоминал ваше лицо… Знаете, оно даже в гневе прекрасно… Что же касается извинений, то приму только после того, как позволите сегодня проводить вас домой.
– После работы у меня занятия на вечернем отделении. Поэтому провожания придется отложить до следующего раза.
– Боюсь, следующего раза придется долго ждать,– огорчился красивый мальчик.– На восемь утра заказаны власти, на девять – лоцман.
– Вы с какого судна?
– Выгляните в окошко. Вон она, «Полтава» во всей красе. А второй помощник капитана Матвей Найденыш перед вами.
– Вы – второй помощник? – удивилась Даринка.– Сколько же вам лет?
– Что, выгляжу чересчур зелёным? А заодно вас смутила похожая на собачью кличку фамилия? Но в том не моя вина. Нормальных детишек находят в капусте, а меня ночная сторожиха сиротского приюта обнаружила на крыльце… Впрочем, вечер вопросов и ответов благоразумнее устроить после занятий. Надеюсь, возле вашего института есть скамья, на которой мне можно скоротать время?
Утром следующего дня Даринка отпросилась у шефа «на полчасика» сбегать в порт.
– Что ты там потеряла?– хмыкнул суровый дядька Гаврилов.– И почему глаза блестят, как у боцмана после стакана бренди? Уж не вчерашний ли штурманец, с которым ты вчера мило беседовала, тому причина? Молчишь? Ну молчи… А если хочешь знать моё мнение, паренек толковый. Я в его годы третьим помощником на буксире лямку тянул, а он без пяти минут старпом.
Получив увольнительную, Даринка летела, словно мотылек, наслаждаясь при этом запахом омытых росой соцветий белой акации и воспоминаниями минувшей ночи.
Наверное, у каждого человека бывает ночь, когда затертые до оскомины слова обретают изначальную свежесть, мелочи вроде освещённого изнутри, но совершенно пустого трамвая – выпуклость, а хлеб оказывается изысканным лакомством.
Горячий ещё батон Матвей купил у сторожа припортовой пекарни. Покладистым оказался и уступивший два пакета молока водитель фургона с надписью «Продукты».
Хлеб они запили молоком под грибком-мухомором городского пляжа, по которому слонялись предрассветные тени.
– Извини,– сказал Матвей, закуривая с разрешения спутницы сигарету.– тебя следовало бы накормить устрицами в лучшем ресторане города «Волне», а не хлебом на берегу пустынных вод.
– В «Волне»,– согласилась Даринка,– отличная кухня. Мы с однокурсницами, если позволяют финансы, устраиваем там девичники. Но никогда мне не было так славно, как здесь.
Вот и сейчас, миновав вынесенную на верхотуру проходную порта, Даринка продолжал ощущать вкус горячего хлеба и прикосновение губ Матвея к её пальцам, о которых он сказал, что ими можно исполнять на арфе мелодию сокрытых туманами островов Эгейского моря.
На Даринку оглядывались все. Тальманши, грузчики, береговые матросы в оранжевых жилетках. Наверное, гадали – каким ветром занесло в царство железа и угля пришелицу с другого мира, чье легкое платьице выглядело таким же нарядным, как и пахучие соцветия белой акации?
Но она видела лишь широченную корму теплохода «Полтава» и красивого мальчика в форменной курточке и сдвинутой на затылок белой каске.
Чтобы не мешать Матвею командовать матросами, спряталась за штабелем свернутого в рулоны листового металла.
Покинула укрытие лишь когда пара буксиров поволокла «Полтаву» носом на выход из порта. Но ответил ли Матвей на прощальный взмах её руки, так и не увидела. Всё смыли слезы.
Однако то был единственный случай, когда она дала слабину чувствам. Провожая «Полтаву» в очередной рейс, Даринка уже не позволяла слезам заслонить того, кого она так долго искала.
Переживать за Матвея, конечно, переживала. Особенно в те дни, когда море за окном приемной капитана порта становилось белым от ярости.
Сам Матвей никогда не рассказывал, каков в гневе батюшка океан. Лишь однажды, отвечая на вопрос Гельки: «Страшно ли во время шторма?», принес из дома планшет. Дескать, взгляни сама.
Даринка тогда осерчала на соседку. Испортила, дуреха, праздник, который приходил к ней вместе с вернувшимся из рейса Матвеем.
Стол накрыли в дворовой беседке, благо августовский вечер выдался удивительно погожим. Пей, закусывай, внимая запахам маттиолы и откликающимся на звон хрусталя цикадам.
Так нет же, потянуло на разговоры. Ну и получили неприятность. На отснятое Матвеем видео присутствующие отреагировали по -разному. Даринка оцепенела, бабушка Нюра при виде трехэтажных волн осенила себя крестом, Василий, пользуясь моментом, приложился к горлышку пузатенькой бутылки.
Гелька, видимо, хотела сделать мужу замечание, однако вместо этого вылетела из беседки, а спустя мгновенье в глубине дворика раздались звуки, которые можно принять за рёв голодного льва и шум водопада од
– Укачалась, сердешная,– посочувствовала бабушка Нюра.– Страсти то какие…
И только бабушка Дора, судя по блеску зрячего глаза, упивалась буйством стихии. Наверное, слишком близким оказалось сходство крови её предков с водой моря-океана.
– Не стану требовать, чтобы ты списался на берег,– молвила перед сном Даринка. -Это бесполезно. Но пообещай, что всегда будешь возвращаться живым.
– Обещаю,– кивнул Матвей.– Но и ты гони глупые мысли из своей распрекрасной головки. Ведь ты потомственная морячка.
– В том то и дело, что потомственная,– вздохнула Даринка.– Помню, как мама с бабушкой не находили себе места в сезон штормов.
– Во-первых, теплоход «Полтава» не сейнер. И не лихтер «Рокша», который по причине изношенности корпуса давно следовало поставить на прикол. А во-вторых, у меня есть ты – мой ангел-хранитель.
«А кто убережет меня, потеряшку несчастную? – спросила у нависшего над головой неба Даринка.– Матвей? Душа покойной матери? Высшая сила, которую именуют ангелом-хранителем? Но почему она позволила войне вторгнуться в наш дворик, и за какие грехи носит меня по морю?».
Похоже, высшая сила все-таки вняла мольбам сероглазой дивы. Но может, ей просто осточертело встряхивать шейкер, в котором разместились небеса, Меотийское болото, изображавший из себя торнадо сухопутный смерч и сероглазая потеряшка.
Но на большее у высшей силы не хватило желания. Как ни напрягала Даринка покрасневшие от брызг глаза, вокруг неё расстилалась всё та же испятнанная рябью пустыня.
Да и что она надеялась узреть? «Полтаву», координаты которой флотская газета давала под шапкой «Все сроки подхода судов указываются ориентировочно»? Но газету за ненадобностью прикрыли, а оставшиеся без работы читатели от подъезда управления пароходства переместились к дверям крюинговых компаний. И вместе с ними старший помощник капитана Матвей Найденыш. Водит теперь на линии Роттердам-Квебек контейнеровоз под чужим флагом.
Похожий на крыло бабочки-капустницы парус крейсерской яхты? Однако после войны Меотийское болото превратилось в зачумленное место.
Браконьерскую лодку со спаренными, чтобы уйти от погони, моторами? Только охотники за осетрами не самоубийцы. Пока море не перебесится, будут потягивать в скудной тени белых акаций «Барбосянку».
Отряженный на поиски вертолет? Однако обычная блокадница не та персона, ради которой следует отзывать с фронта винтокрылую машину.
Словом, вывод один: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих».
Но в какую сторону грести, где приютный пляж, над которым властвует восьмиугольная башня маяка?
Нет, самое благоразумное – ожидать помощь на месте. Даринка уверена, что Гелька ради боевой подруги устроит властям и местным браконьерам такую взбучку, что шторм покажется детской забавой.
А она тем временем отдохнет. Умаялась похлеще скакавшей всю ночь на норовистой кобылице амазонки.
Однако вытянуться во весь рост на матраце оказалось не просто. Сцепленные под днищем ноги сделались такими же бесчувственными, как и коснувшееся лодыжек тело утопленника. Отказывались повиноваться и пальцы рук, под ногтями которых появилась синюшность.
Но Даринка не чувствовала себя раздавленной. Хотя судороги продолжали навещать икроножные мышцы, появилась уверенность, что она выиграет не только эту, но и последующие схватки.
Поэтому сероглазая дива убирая со лба промытые ливнем локоны, более спокойным взглядом окидывает море.
Страх, конечно, продолжает гнездиться в сознании. Трудно, практические невозможно, оставаться смелой, коль держишься на воде чуть лучше топора дровосека. Но страх уже не тот, который объял Даринку при виде записанных Матвеем трехэтажных волн. Блокады и штормовой ночи хватило, чтобы ощутить себя если не бессмертной, то способной сопротивлятьс
И поэтому без прежней иронии вспомнила рассказ о том, как выпавший в океане за борт яхтсмен сумел догнать своё суденышко. А ведь хихикала, уж больной потешной казалась картинка – бегущий по морю, аки посуху, человек.
«Наверное,– подумала сероглазая дива,– надо мной тоже будут смеяться, если стану рассказывать о том, что в море водятся реки и пытающиеся изобразить из себя торнадо сухопутные смерчи… Ну и пусть смеются. Для меня куда важнее дождаться помощи или попутного ветра».
Из горестных раздумий Даринку вывел запах. Такой точно, каким переживший блокаду город встречал возвращающихся беженцев. Он вытекал из подвалов обрушенных высоток и просачивался через холмики отрытых во дворах могил.
Даринке до войны приходилось видеть осетров. Их продавали на рынке торговки рыбой, ещё более вялые, нежели предлагаемый ими товар.
Но те осетра были лишь чуток крупнее бычков-кочегаров, а этот будто явился из повести Виктора Астафьева «Царь рыба».
Правда, выглядел громила ужасно. Судя по рваным ранам, патриарх Меотийского болота оборвал крючья перемета, однако у него не хватило сил разметать в клочья сеть-путанку. А потом браконьерскую снасть сорвало с якорниц и она пошла гулять по морю, прихватывая до дороге других рыбешек.
Со слов сурового дядьки Гаврилова, Даринка знала, что теперешние браконьеры особо не печалятся по поводу утраты сетей. Проще купить новые, чем тратить время и бензин на поиски потерявшихся.
Вот и бродят Меотийским болотом вместе с рыбьими скелетиками и живыми таранками бесхозные сети, которые тот же капитан порта однажды назвал убийцами моря.
После затяжных штормов местные избегают ходить на городской пляж. Ждут, когда коммунальщики очистят берег от пластиковой дряни, смрадных сетей и медуз.
Эти желеобразные существа кажутся Даринке такими же мерзкими, как и взгляды некогда толпившихся под пешеходным мостиком пьянчужек. От их прикосновения на коже появляется крапивница, а под сердцем – брезгливость.
К счастью, сезон медуз-корнеротов ещё не наступил. Да и не они главная забота сероглазой дивы.
Отплыв подальше от смрадного патриарха подводного царства, взглядом ощупывает притихшее море – не покажется ли на горизонте поднятый винтами браконьерской лодки бурун?
Вообще-то, у Даринки отношение к браконьерам двоякое. Как и всякая чистая душа, считает это ремесло презренным. Но в то же время ей импонирует гусарская бесшабашность пожирателей «Барбосянки». Никто, кроме них, не рискнет выйти в зачумленное море.
Заканчивались первые сутки дрейфа. Однако Даринка не ощущала голода. Сказалась порожденная блокадным бесхлебьем привычка держать организм в жесткой узде.
Солдатик с георгиевской ленточкой на бушлате лишь однажды навестил старый дворик. Видно, ему было трудно исполнять сразу две обязанности – спасать от голодной смерти одних, и лишать жизни других.
Да и встреча с издохшим осетром, в рваных ранах которого копошились бесцветные блошки, отбила мысли о еде.
«Неужто эти твари точно так будут терзать моё бездыханное тело? – подумала Даринка.– Впрочем, мёртвому без разницы, кому он достанется на обед. Морским блошкам или сухопутным червям».
В прежней, довоенной, жизни столь жутко запредельные мысли непременно завершились водопадом слез, однако они сейчас лишь слегка оцарапали солнечное сплетение. А всё потому, что между Даринкой вчерашней и Даринкой сегодняшней пролегла борозда глубиной в противотанковый ров.
По одну сторону прикосновение губ Матвея к её пальцам, по другую – опадающий на пластинку с «Прощанием славянки» иней и разгуливающий по волнам утопленник.
Словно подводя итог размышлениям, в очистившемся от ветхой рогожки небе самолет проложил черту молочного цвета. А спустя четверть часа показалась ещё пара.
Влача за собой дымные шлейфы, они прошли так низко, что Даринка разглядела под крыльями продолговатые штуковины.
«Неужели летуны не заметили меня?– удивилась сероглазая дива.– И разве им не показалась странной загорающая среди моря идиотка?».
Вскоре самолеты прошли обратно. Чуть в стороне и без продолговатых штуковин под крыльями.
«Значит, в той стороне линия фронта и мой дом,– догадалась Даринка.– Спасибо летунам, подсказали дорогу».
Из рассказов отца и деда, помнила, что основанный на месте казачьей крепостицы город виден чуть ли не от Керченского пролива. Ночью рулевые держали курс на пульсирующее зарево доменных печей, в светлое время ориентиром служило рукотворное облако.
Но сейчас ориентир другой – запах пожарища.
Чтобы не соскользнуть в воду, Даринке вновь пришлось оседлать матрац. Придерживаясь подсказанного летунами направления, сделала несколько основательных гребков, однако вскоре перешла на более щадящий режим.
Досчитав до тысячи гребков, переворачивалась на спину и отдыхала, не забывая при этом окинуть взглядом море.
Но оно, как и положено пустыне, продолжало тяготить своим однообразием. Ни паруса, ни пароходного дымка на горизонте.
Лишь впереди, левее курса, виднеется что-то оранжевое. Скорее всего, знак, которым браконьеры обозначают выставленные сети.
«Если предположения верны,– гадает Даринка,– значит, скоро здесь объявятся хозяева снастей».
При этом она не забывает вести учет гребков: «Триста шестьдесят один, триста шестьдесят два»…
Однако вспыхнувшая искра надежды померкла на шестьсот сорок пятом гребке. То, что приняла за браконьерскую метку оказалось ещё одним утопленником. Только этот поверх камуфляжной куртки был облачен в оранжевый жилет.
– Господи! – воскликнула Даринка.– Это же не море, а какое-то кладбище!
Будь сероглазая дива менее брезгливой, она бы вытряхнула мертвеца из жилета. Но помешала вполне здравая мысль: жилет наверняка пропитался трупным ядом, а царапины на спине и оставленные ракушками Приемного буя порезы ещё не зажили.
«Уж лучше испытанный штормом матрац, нежели снятая с мертвеца вещь».– решила Даринка и уж было собралась продолжить плавание, как её внимание привлекли две вещи – совершенно беззащитный затылок утопленника и крошечная сережка в мочке левого уха.
– Никак, женщина?– охнула сероглазая дива.– Ну точно – она… Ладно, помощь ей уже не требуется, самой бы выпутаться из передряги. А поэтому извини-прости… Шестьсот сорок шесть, шестьсот сорок семь…
На седьмой тысяче гребков сбилась со счета. Сработал механизм, который защищает от перегрузки организмы и электронные приборы.
– Я сейчас,– шепчет Даринка.– Только передохну малость…
Пальцы брошенных в воду руку ещё пытаются придать движение надувному плавсредству, однако шепот угасает, подобно эху над морем, которое никогда не возвращается к источнику, его пославшему.
Убаюкало Меотийское болото Даринку на своей широченной груди. Поэтому она не видит прошедшую вдалеке тройку вертолетов, двое поджарых, третий пузатенький, вроде головастика.
Ещё одна винтокрылая машина зависла над тем местом, где Даринка оставила мёртвую женщину.
Но оно и к лучшему, что не видит. Иначе бы впала в истерику, а заодно прокляла себя, что вместо ярко-красного выбрала зеленый купальник.
Сказалась привычка одеваться в соответствии с настроением. Если газета сообщала о скором прибытии «Полтавы» в порт приписки, выглядела наряднее невесты. И наоборот, обнаружив, что судно безнадежно застряло на рейде Александрии, облачалась в серенькое платьице.
По этому поводу суровый дядька Гаврилов шутил, что координаты теплохода «Полтава» легко определить по нарядам и цвету губной помады паспортистки.
Но сейчас сознание Даринки отключено от внешнего мира. И поэтому она не видит, как поднимают на борт стилизованного под карету «скорой помощи» вертолета мёртвую женщину.
Сделав пару кругов над морем, винтокрылая машина удалилась. Наверное, летуны сочли свою миссию выполненно
А ведь всё могло сложиться иначе. Оранжевый жилет виден за милю, зато болотного цвета матрац и зеленый купальник почти не различимы на фоне потревоженного штормом самого мелкого моря планеты.
Спит Даринка, не подозревая, что опечаленная полученным от спасателей известием Гелька уже отложила для новопреставленной рабы Божьей серенькое платьице, а Василий на «москвичонке» колесит по городу в поисках дефицитного гроба.
Снится ей что-сумбурное, после пробуждения без остатка выветривающееся. Из конкретного только одно – дождь и ощущение жажды. Но кружка, которую она подставляет под водосточную трубу оказывается без дна.
– Прямо наваждение какое-то,– сердится Даринка.
– Зачем тебе кружка?– спрашивает невесть откуда взявшийся солдатик.-Пей прямо из моря.
– Но в нём же плавают утопленники! – кричит Даринка и просыпается.
Несколько мгновений лежит неподвижно, пытаясь разобраться, где – сон, а где – явь. Но всё говорит об одном, о настоятельной потребности в глотке воды.
Только море та же пустыня. Как и Сахара, оно способна убить человека жаждой и одиночеством.
В юности Даринка прочла записки Алена Бомбара, который во время одиночного плавания от Канарских островов до Барбадоса утолял жажду океанской водой. Но, пожалуй, даже он побрезговал бы водой Меотийского болота
Что уж говорить о Даринке, которую вырвало после первого же глотка.
Кое как справившись с тошнотой, ополоснула лицо и обвела взглядом море. Однако оно, как и прежде, оставалось таким, как и в далёкие времена, когда пращур палочкой чертил на песке проект браконьерской лодки.
Лишь на горизонте виднелась темная полоска. Судя по неподвижности – берег.
Скрестив под днищем матраца лодыжки, вновь принялась отсчитывать: «Один, два, три…»
Жаль, в перерывах между тысячами пришлось отказаться от отдыха на спине. Воспользовавшись забытьем сероглазой дивы, солнце сожгло оцарапанную градом кожу.
«Ничего, меньше буду отдыхать» утешала себя Даринка, ещё не подозревая, что скоро уподобиться потерявшемуся в Сахаре путешественнику, который из последних сил спешил припасть к роднику оазиса, однако губы бедолаги нашли всё тот же раскаленный песок.
То, что сероглазая дива приняла за берег, оказалось продолговатым облаком. Вначале безобидное, оно исподволь наливалось черной злобой.
Однако Даринка была готова к новой сшибке со стихией. Во время ночной скачки по волнам приручила матрац не хуже, чем амазонка норовистую кобылицу.
Главное – не позволить ему оказаться лагом к волне. Опрокинет. Ну а остальное, включая столкновения с утопленниками, градобой и жалящие загривки волн трескучие бандерильи – дело случая.
Даринка изучающим взглядом окинула тучу. Черную, с седыми, как у безумной вьюги, космами. Затем посмотрела на свои руки и едва заметная улыбка обозначилась не серых от соли губах.
Вспомнила, как Матвей отбирал у неё полуочищенную картофелину и нож.
– Ты чего?– удивлялась Даринка.
– Извини, Дар небесный,– отвечал Матвей.– Эта вульгарная картофелина совершенно не смотрится в твоих пальцах. Они просвечиваются, словно фарфор, и такие изящные, что их легко сломать даже грубым словом. Уж лучше я начищу картошек на ужин.
«Интересно,– подумала Даринка,– чтобы Матвей сказал, глядя, как эти пальцы скоро будут держать в узде валкое плавсредство? Впрочем, они больше похожи на утопленников со стажем. Такие же сморщенные, с синюшностью под ногтями».
Громыхая призрачными доспехами, налетел шквал. Один из тех, которые на суше сшибают соцветья белой акации, а в море опрокидывают крейсерские яхты.
Нагнав страху на сероглазую диву, шквал поскакал дальше, чтобы предупредить бычков-кочегаров и таранек о надвигающемся ненастье. И сразу же на море пала кладбищенская тишина. Даже излишне любвиобильное солнце перестало обжигать спину унесённой тягуном потеряшке.
Зловещая, словно взгляд демона, субстанция заполнила пространство между небом и морем. Она нагоняла тоску и подсовывала жуткие видения.
Даринке почудилось, что на фоне поседевшей от ужаса тучи обозначился силуэт «Летучего голландца», по сопревшим снастям которого стекали огни святого Эльма.
Разумеется, это был порождённый наэлектризованной атмосферой и перенапряжением сил мираж, однако сероглазая дива готова была поверить в скитающийся по морям парусник, за штурвалом которого стоит скелет с погасшей трубкой в зубах.
Точно так, из ниоткуда, возник огненный шар. Спотыкаясь от волны, он проковылял так близко, что Даринка, опасаясь взглядом привлечь внимание опасного соседа, смежила веки.
Однако шаровой молнии было явно не до распластавшейся на матраце сероглазой дивы. Она схлопнулась, оставив после себя запах свежескошенной лебеды и какой-то химии.
Не выдержав вакханалии, солнце быстрее обычного отступило к западу, а вдогонку за ним спешил грозовой фронт. Он отмечал пройденный путь огненными вешками и радугами, которые тут же смывал небесный водопад.
– Господи,– взмолилась сероглазая дива,– избави от града. Моя спина просто не выдержит новой пытки. А дождик пусть поспешает. Хоть напьюсь.
Правда, она не представляла, как это сделать в её положении. Удобнее, конечно, напиться из сложенных лодочкой ладоней, однако впадающие в буйство волны не позволяли выпустить из рук бразды правления валким плавсредством.
Когда первые капли дождя обожгли израненную спину, Даринка, извернувшись на матраце всем телом, уподобилась галчонку, который увидел приближающихся к гнезду родителей с полными клювами воды.
Только ливень не заботливая мать. И даже не грубиян папаша. Остервенело хлестал по щекам сероглазой дивы, но упорно не желал смыть соль с её губ.
Видно, не случайно Даринке приснилась кружка без дна. Воды, в том числе – пресной, сколько угодно, а процесс утоления жажды сущая каторга.
Тем временем грозовой фронт расползся по всему небу, оставив на западе что-то вроде отдушины. Но вскоре закрылась и она.
Занятая ловлей дождевых капель Даринка пропустила столкновения матраца с неизвестным предметом. И сразу же подумала о Приемном буе и облепивших его бока ракушках.
Впрочем, тревога оказалась преждевременной. На солидно переваливающемся с бока на бок ящике Даринка не заметила ничего такого, что могло сделать в оболочке матраца прободную язву. Так, разгуливающий по волнам ящик, на блестящей поверхности которого ливень отплясывал что-то залихватское.
«Боже, никак гроб с покойничком?– ахнула Даринка.– Это что, знак свыше? Или море действительно превратилось в филиал морга?.. А гроб, наверное, с подбитого вертолета, о котором рассказывал Василий».
Около четверти часа они плыли рядом. Мертвец и потеряшка. Но вскоре гроб начал отставать, а чуть позже, к удовольствию Даринки, его поглотили сгустившиеся сумерки.
Все-таки мало радости дрейфовать в компании с покойником. Пусть уж лучше будут пластиковые бутылки из-под газировки. Столкновение с ними кораблекрушение не вызовет.
Несмотря на то, что утвердившаяся в правах ночь оказалась такой же сумбурной, как и предыдущая, Даринка почувствовала себя ровней амазонки, которая сумела подчинить своей воле норовистую кобылицу.
Помогая себе сомкнутыми под днищем ногами, в зародыше пресекала попытки матраца рыскать по сторонам, тем более – стать лагом к волне.
Отрывалась от управления лишь для того, чтобы на малый промежуток времени уподобиться галчонку, который увидел родителей с полными клювами воды. Проглатывала живительную влагу и вновь ловила губами небесную благодать.
Странное дело, совершенно не чувствовала усталости. Похоже, организм задействовал силы, которые до поры до времени дремлют в каждом живом организме, будь то человек или стебелек шалфея поникшего.
Когда очередная волна, ростом повыше остальных, вздыбила матрац, в промытых ливнем зрачках Даринки отразился огонек.
Спустя полторы секунды огонек сделал ещё одну попытку пробиться сквозь ералашную ночь.
«Маяк!– вскричала Даринка.– Но какой именно, ведь их несколько от Таганрога до Керченского пролива?».
Однажды Матвей признался, что поименно знает маяки морей-океанов. Особенно дорог ему тот, который сулит скорое свидание со старым двориком.
Только напрасно Даринка корит себя. Даже если бы она запомнила характер работы установленного на восьмиугольной башне фонаря: три секунды горения, полторы затмения, огонек оставался таким же недоступным, как и созвездие Гончих Псов.
Копия вчерашнего – грозовой фронт пришел оттуда, где зародился тот самый тягун, поэтому сероглазую диву обрадовали и огорчили посылаемые берегом сигналы.
Это всё равно, если умирающему от жажды издали показать стакан родниковой воды, а затем вылить его в раскаленный песок пустыни.
«Господи,– просит Даринка,– сделай, пожалуйста так, чтобы гроза убралась прочь и я смогла утром увидеть белую башню. Остальное сделаю сама. Буду грести до тех пор, пока не выползу на берег».
И действительно, никогда прежде она не ощущала такой уверенности в себе. Даже поначалу проявлявший строптивость матрац подчинился тонким её пальцам, о которых Матвей говорил, что их можно сломать грубым словом.
«Я – сильная, я всё смогу»,– твердила Даринка, удерживая плавсредство носом на путеводный огонек.
А он обещал встречу с Матвеем и старым двориком. Первым делом сероглазая дива спрячет подальше приготовленный Гелькой для новопреставленной рабы Божьей платьице, удалит скопившуюся за время её отсутствия пыль и заведёт патефон.
Если тот, кого она продолжала именовать красивым мальчиком, спросит, как она пережила блокаду? – Даринка ответит, что её уберегли две пластинки и солдат, который спасал от голодной смерти одних и убивал других.
Но она, разумеется, утаит, что нарушила просьбу-приказ Матвея. И попросит Василия с Гелькой молчать о переполохе. Зачем, спрашивается, рвать сердце ближнего тем, что прошло?
Только всё это случится потом, когда булыжники старого дворика поприветствуют вернувшегося из дальних странствий Матвея. А сейчас Даринка продолжает внимать путеводному огоньку, который зажгли специально для неё.
По крайней мере, хотелось так думать.
Но может, кроме сероглазой дивы, в зачумленном море бедствует ещё одна живая душа.
Окрыленная надеждой Даринка перестала вздрагивать при каждом просверке молний. Привыкла. И потом, трескучие бандерильи не страшат того, кто под «Прощание славянки» слушал, как смерть ломится в арку старого дворика.
О существовании вестибулярного аппарата Даринка впервые узнала на практическом занятии по выживании в экстремальных условиях, для которых суровый дядька Гаврилов нарочно выбрал свежую погоду.
Укачались все конторские дамы, в том числе – юная паспортистка.
– Ну вот,– удовлетворенно молвил капитан порта,– наконец вы побывали в шкуре тех, кому служите. А теперь возьмите у матроса швабру и очистите палубу лоцманского бота от ваших завтраков.
Суровый дядька Гаврилов, безусловно, превысил свои служебные полномочия. По крайней мере, он не имел права испытывать на прочность подчиненных дам.
Однако шеф был прав, когда говорил, что море не делает скидку слабому полу, и что однажды ему скажут спасибо за уроки на палубе лоцбота.
Прав был и Матвей, утверждая, что занятый делом человек меньше подвержен качке.
А Даринка была не просто занята делом. Она сражалась за право остаться в живых. И её пальцы держали в узде не предназначенное для путешествий по беснующемуся морю плавсредство.
Правда, матрац почему-то стал терять былую прыть. Уже не взлетал, как прошлую ночь, а всползал на волну.
«Неужто травит воздух?– забеспокоилась Даринка.– Ладно, как только шторм поутихнет постараюсь отыскать штуковину, через которую его надувают. Иначе пожалею, что не сняла с утопленницы оранжевый жилет и так неосмотрительно рассталась с гробом. Ведь на нем же должны быть ручки».
При очередном просверке молнии огляделась. Увы, вокруг была всё та же вода. Сверху, снизу, с боков.
Однако Даринка не посчитала себя потерявшейся в пространстве и времени. Пробудилось то, что изначально дано природой человеку и перелетной птице – умение ориентировать без компаса и спутниковой навигации. Иначе трудно объяснить, почему отбившая от стаи дикая утица возвращается туда, где провела детство. На плесо безымянного пруда.
Не нужны Даринке и часы. Она без них знала – через тридцать-сорок минут начнет светать.
Правда, с прогнозом вышла промашка. Грозовой фронт действительно пошел на убыль и теперь, подобно бежавшему с поля боя крестоносцу, издали гремел помятыми в битве доспехами.
Но утро выдалось не таким, как вчера. Даринка надеялась узреть облитую солнцем восьмиугольную башню, однако на море пал непроходимый туман. За час он остудил продолжавшие бесноваться волны и до максимума сузил поле зрения сероглазой потеряшки.
Ещё более Даринка расстроилась после осмотра плавсредства, которого продолжительная скачка по волнам превратила в клячу с продавленной спиной
«Погоди откидывать копыта,– взмолилась Даринка.-На берегу залеплю твою рану пластырем и буду хранить так же бережно, как недокуренную Матвеем сигарету».
За неполные двое суток дрейфа натерпелась такого, что, казалось, должна перестать удивляться чему-либо ещё. Однако удивилась. И даже обрадовалась, когда из тумана выплыл гроб. Похоже, он лишь самую малость отстал от растерявшего резвость надувного плавсредства, этот символ непотопляемости.
Пластиковый гроб не из дешевых. Бронзовый крест на крышке, бронзовые защелки по бортам. И такой объемный, что в нем запросто могли разместиться двое покойничков средней упитанности.
Проверив, прочно ли держаться, все четыре ручки, Даринка поискала взглядом – нет ли поблизости чего-нибудь такого, чем можно привязать матрац к гробу?
Но, не обнаружив ничего подходящего, утешилась тем, что день только начинается, поэтому у неё впереди уйма времени. Только бы туман сошел на нет, а на именуемом морем мусорной свалке обязательно сыщется пригодная для устройства коновязи веревка или обрывок браконьерских сетей.
Ну а пока надо держаться поближе к гробу. Матрац, того и гляди, испустит дух.
Даринка уже не возлежит на нём, сидит по пояс в воде. На поверхности, выражаясь флотским языком, только нос и корма.
Спасибо туман, остудил разогретые огненными бандерильями волны. Однако сделав доброе дело, не торопится уйти.
Даринке порой кажется, что это вовсе не море, а небо с малоподвижными облаками. Они то сбиваются в серые стада, то расступаются, являя взору обширные пространства.
Вот и сейчас вокруг неё образовалось что-то вроде небесной полыньи радиусом в полтора-два километра, через которую хлынул водопад солнечного света.
И в тот же миг Даринка услышала гул моторов. Судя по скорости, с какой они приближались, это могло быть всё, что угодно, только не тихоходный лоцбот и не портовый буксир, чьи голоса проникала в приемную капитана порта через открытую форточку.
– Люди! – крикнула Даринка.– Помогите!!!
Однако браконьерская лодка с корабликом растворились в тумане, оставив после себя полосу разбуженной воды и жилет с лейтенантского плеча.
«Ничего, – утешала себя сероглазая дива,– ждала помощи почти двое суток, подожду ещё. Главное, чтобы командир кораблика выполнил данное обещание… Впрочем, теперь я могу плыть, куда пожелаю, а не туда, куда несут волны и ветер».
Уцепившись за бронзовую ручку, склонилась, почти прилегла на увенчанную крестом пластиковую крышку и смежила веки. То ли задремала, то ли бодрствует вполглаза.
Поэтому ей кажется всё происходящее обыкновенным сном. Приглушенный шум моторов возвращающегося кораблика и усиленный мегафоном голос: «Уважаемая незнакомка, вижу на радаре гроб, однако, во избежание навала, опасаются подойти ближе. Видимость-то нулевая. Поэтому берите на буксир ваше имущество и плывите сюда. А чтобы не сбились с курса, по заявкам радиослушателей врубаю «Прощание славянки».
– Я сейчас, я иду, – шепчет Даринка и впадает в беспамятство.