ГЛАВНОЕ, ЧТО ЖИВЫЕ
Когда-то Николай Николаевич работал начальником участка в местном спецхозе. Но спецхоз развалился, народ, работавший в нём, разбежался кто – куда и село заметно опустело.
Николаю Николаевичу бежать было некуда, ибо в 60 лет куда побежишь? Путь один – на пенсию. Можно, конечно, было бы ещё поработать при определённых обстоятельствах, здоровье позволяло, но жена Надежда Степановна сказала: хватит! Сама она к тому времени три года уже пенсионерский хлеб ела и домашним хозяйством занималась.
А хозяйство у них, нужно прямо сказать было не малым: одних только кроликов около шестидесяти голов, да индоуток почти столько же, да поросёнок, да кур два десятка, а ещё две козы. Целый колхоз! И все эти живые души ухода за собой требуют, кормить их требуется, как положено. Крутись только, успевай добывать корм. Нелегко, конечно, но с другой стороны, детям хочется помочь, внукам, чтобы они не химию с магазина, да с рынка ели, а здоровые продукты употребляли.
Правда старший сын, Женька, он в Москве живёт, с компьютерами там дело имеет, шумит иногда: зачем, мол, вам эти кролики и козы нужны? Зачем вы надрываетесь? Он там вдвоём с женой, детей у них нет, оба работают, имеют какой – никакой достаток. Им, может, это и не нужно. Зато у младшего сына, у Толика, он в Белгороде инженер – строитель, пацанов двое, младшему всего полтора года, жена его, Галя, пока в декретном отпуске. Она девка деревенская, к труду крестьянскому привычная, цену ему знает, поэтому они, при случае, и зерно по дешевке находят и привозят, и траву в сезон приезжают помогать косить, от сала и уток не отказываются. А Николаю Николаевичу и Надежде Степановне оттого и радостно.
От села, в котором они живут до границы с Украиной чуть больше километра. До начала СВО люди с обеих сторон реки Северский Донец запросто общались друг с другом, материли каждый свою власть, надеялись, что «дурь их верховных небожителей» скоро выветрится и москали с хохлами заживут вновь так, как жили они 30 и более лет назад.
Но, увы, дурь – болезнь заразная, зачастую неизлечимая, от которой иной раз до смерти один шаг.
Так и на сей раз произошло: вцепились в чубы друг другу бывшие братья – славяне, никакой силой разнять не возможно их стало. Не прошло и года с начала жуткой этой драки, как в селе каждая вторая хата были разбиты. Дорога, как говаривал дед Сумароков, превратилась «в японскую»: то яма, то канава.
Благодаря Богу, дроны и вражеская артиллерия подворье Николая Николаевича и Надежды Степановны не затронули и потому хозяева продолжали жить там, где жили всегда, хотя народу в селе осталось: раз, два – и обчёлся.
Вечером августовского жаркого августовского дня 2023 года Николай Николаевич и Нина Степановна, после того, как вернулись с огорода, помылись и сели чаёвничать в прохладном большом доме. В тот день хохлы село не обстреливали, дроны тоже всего лишь пару раз из – за речки прилетали и возвращались восвояси, поэтому на душе было достаточно спокойно. Николай Николаевич до того расслабился, что даже анекдот рассказал о том, как хохлы мёд качали и сам же от этого анекдота больше всего смеялся.
– Ох, Коль, не к добру мы нынче развеселились, – только и успела сказать Надежда Семёновна, как рядом с их домом раздался взрыв и её, вместе с выбитой оконной рамой, выбросило в распахнутую дверь соседней комнаты.
Николай Николаевич сидел чуть дальше и в стороне от окна, и он после взрыва лишь упал вместе со стулом на пол.
Чуть пошевелив окровавленной рукой, Николай Николаевич понял, что кости целы, и на четвереньках поспешил в соседнюю комнату узнать, что там с женой.
– Я был настолько ошарашен произошедшим, что даже не понимал, что делал, – рассказывал он потом,– для меня было главным до Нади добраться.
На счастье Николая Николаевича жена была жива, но вся в крови и поведение её было странным. Как позже выяснилось, у неё была баротравма и тело её во многих местах посекли осколки стекла.
– Я не помню, кто первым прибежал к нам на помощь, – признался Николай Николаевич, – помню лишь, что за нами приехала «Скорая помощь» и нас повезли в больницу…
Николай Николаевич неделю лежал в районной больнице, а Надежда Семёновна в областной, чуть более двух недель.
Я встретился с Николаем Николаевичем в больнице где – то через месяц после того, как он из неё выписался .
Время было послеобеденное, и мы столкнулись в коридоре, когда Николай Николаевич вышел из кабинета врача травматолога.
– Что, боевые раны беспокоят? – полушутя, полусерьёзно спросил я.
– А ты разве не слышал? – вопросом на вопрос ответил он.
– О чём?
– Э-э, дорогой, тут целая история. Выйдем на свежий воздух, там поговорим.
Мы вышли на улицу, сели на одну из скамеек. Николай Николаевич начал шарить в нагрудном кармане своей черной, в крупную красную клетку блузки, вытащил пачку сигарет, закурил.
На дворе стоял сентябрьский погожий денёк Бабьего лета. Листва на тополях только начинал желтеть, а кое – где и слетать, никаких птиц, кроме воробьёв, нигде не было. По центральной улице Шебекино туда – сюда сновали машины, но пешеходов на улице тоже не было, а ежели кто появлялся из своего подъезда, то тут же скрывался за дверью ближайшего гастронома или аптеки.
Я не торопил Николая Николаевича начинать повествования, ждал, когда он соберётся с мыслями.
– Так вот, Васильевич, тут целая история, – наконец, заговорил он и выбросил окурок в урну. – Когда мне жена позвонила по мобильнику и сказала, что её выписывают из областной больницы, я сел в машину и поехал за ней. Раненая моя рука болела не очень сильно, (левая рука Николая Николаевича всё ещё была в пятнах зелёнки) и я решил сам, на своей «колымаге» за ней ехать.
Поехал, забрал, по дороге из Белгорода в супермаркет, что в районе Устинской горы, заехали. Я почему-то боялся, что Надя плохо чувствовать себя будет, жаловаться начнёт. Но ничего подобного! Она – молодец, даже улыбалась. Ну, вот… Доехали мы до Таволжанки и я вижу – дронхохляцкий над нашей машиной завис. Я ударил по газам, а потом в бор сосновый резко свернул. Кричу Наде: открывай дверцу, выскакивай из машины!
Она выскочила в одну сторону, я – в другую. Дрон врезался в нашу «тачку» после того, как мы от неё чуть ли не по десятку метров отбежали. Хорошо хоть в бензобак, собака, не попал. А Надя – молодец, отбежала от машины и на хвою упала. Меня же сосны спасли, я за одной из них спрятался.
Николай Николаевич помолчал некоторое время, видимо в очередной раз переживал произошедшее.
– В общем, позвонил я сыну, он приехал и увёз Надю в Чернянку, к нашей дочери. Договорились, что Надя там пока будет жить, а я здесь на хозяйстве останусь. Сколько можно соседей эксплуатировать?
– Ну, а дом ваш после обстрела начали ремонтировать? – спросил я.
– Кто?
– Как кто? По социальной программе вам государство должно его отремонтировать.
– Должно… – Николай Николаевич невесело усмехнулся. – Были намедни члены какой-то комиссии. Походили, поглядели на дом снаружи и внутри и сказали: ждите… Ждите, но не скоро, месяцев через пять-шесть. Слишком много вас таких, пострадавших. Я спрашиваю, а как же нам, мол, зимовать без окон? Пожимают плечами: помочь вам ничем не можем… Я сам четыре окна из семи имеющихся в доме фанерой забил. По воду хожу к колонке, она метрах в 250 от дома. Свет в доме имеется. Газовое отопление обещают к холодам наладить. Так, что перспективы у нас, как у строителей коммунизма, радужные. Но, главное, что мы все живые.
Николай Николаевич поднялся со скамейки.
– Сигареты кончились, пойду к машине. Я теперь на старой сыновой тачке езжу. А ты, при случае, приезжай ко мне в гости. Выпьем по сотке, поговорим по душам.
Я дал обещание, что если жив буду, то к концу недели подскачу к нему, посмотрю, как он там существует.
Николай Николаевич приподнял на прощанье раненую руку.
МАРМЕЛАД ДЛЯ ГЕРОЕВ
В последнее время Михаил Карагодин почти не спал: в груди жгло и булькало, всё время не хватало кислорода, и ноги болели так, что впору было их отрубить. Служба в Афгане выходила боком, он там и ревматизм подхватил и лёгкие застудил. После демобилизации, пока молодая кровь играла, терпеть ещё можно было, да и работа кладовщиком на биохимическом заводе не напрягала особо. Но, как говорится, чем дальше в лес, тем больше дров, до пенсии кое – как дотянуть удалось, а дальше даже по двору ходить, и то сил уже не стало.
Разве 65 лет это возраст для мужика? Вон одногодки Карагодина, как рысаки ещё гарцуют: и на работу бегают, и хозяйство держат, и бухалово не забывают. Михаил им не завидовал, нет, просто обидно было, что судьба с ним так обошлась. Хотя, если с другой стороны взглянуть, то и обижаться не на что: Господь сохранил ему жизнь в Афгане, откуда его многих однополчан домой в цинковых гробах привезли, с женой и детьми ему повезло. Жена, как каторжная крутится, вертится и на работе и дома, мужу старается угодить, редко когда поперёк слово скажет, и дети – их четверо – характером в жену пошли, терпят его выкрутасы. А у Михаила натура, ох, не сахар! Это признать надо. Натурой он в деда своего, в Савку. Дед диктатором ещё тем был! Как чуть что не по нём, сразу за вожжи или за какой-либо дрынок хватался. Силушка у него была – на зависть многим вышибалам, сам запросто мог телегу, застрявшую в грязи вытащить. Лошадь берёг, но злой, как чёрт был.
Михаил, конечно, в этом отношении не ровня деду Савке, но очень многое ему от сего предка передалось. Михаил это понимал и старался сдерживать себя. И тут, опять, слава Богу, терпением он не был обделён и это часто спасало и его самого и домочадцев от неприятностей.
После выхода на пенсию Михаил некоторое время держал себя в руках, боролся со своими недугами, как мог, виду старался не показывать до какой степени ему тяжело, но родные его, особенно жена всё видели, терпели все его «взбрыкивания», его это ещё больше угнетало и подталкивало к краху.
Полгода назад он свалился и практически не вставал с постели, дошло до того, что «уткой», когда приспичит, стал пользоваться. С ложечки жена его, конечно, не кормила, но все остальные «прелести жизни» ему были не под силу. То, что встреча с Богом у него не за горами, и сам Михаил и родные ему люди отчётливо понимали. Особенно это ясно было тем, кто непосредственно с ним общался – жене и двум женатым сыновьям, которые жили и работали в родном городе.
Обе замужние дочери были далеко, младшая так та вообще в Японии. На последнем курсе университета в Воронеже за японца выскочила замуж и умчалась к нему на родину. Другая дочь в Калуге судьбу свою нашла, живёт – не жалуется, и посещением родного гнезда родителей не балует.
От сыновей у Карагодиных трое внуков. Особенно младший из них, Кирилл, деда и бабушку любит и чаще всех с кем-либо из родителей к ним в гости приезжает. Он знает, что дед Миша, как и он сам, больше всего мармелад любит. Поэтому всегда является к деду с этим подарком. Однажды он заявил бабушке: «Жаль, бабуль, что ты мармелад не любишь, а то бы я и тебе его привозил».
Бабушка больше «лампосетки» уважает, потому у неё своё чаепитие, «женское».
Кириллу 4 года недавно исполнилось, парень он самостоятельный и рассудительный, всё он видит, обо всём всё знает. Особенно много он рассказывает о том, что у них в детском саду происходит.
Когда специальная военная операция началась, Кирилла к деду и бабушке почти перестали привозить: их дом очень близко от границы с Украиной находится, где из-за беспилотников вражеских иной раз неба не видно и от взрывов снарядов дома ходуном ходят. Смертельно опасно здесь, не то, что на другом конце города, где Кирилл с родителями живёт.
Дед и бабушка по нему,конечно, очень скучают, и он о них часто родителям своим напоминает, просит съездить, но мама всегда говорит: бережёного Бог бережёт. Кирилл иногда спрашивает у неё: как это? Но она всегда непонятно объясняет.
Однажды ранним летним утром июня укры просто зверски начали поливать город из ствольной артиллерии. Михаил в это время в доме находился один, жена пошла на продовольственный рынок, а потом в аптеку за лекарствами собиралась заскочить. Честно сказать, Михаил давно перестал бояться обстрелов, бояться смерти, ибо психологически он был давно готов к ней, но калекой остаться в случае чего, в его планы не входило.
Судя по всему, хохлы лупили из двух тяжёлых орудий. Снаряды ложились недалеко от подворья Карагодиных, причём взрывы были такими, что дом ходуном ходил и стёкла дрожали так, что казалось: вот – вот разлетятся на мелкие кусочки.
Когда обстрел на время прекратился и, когда уже казалось, что всё закончилось благополучно, вдруг раздался ещё один выстрел. Грохот разрыва был таким – Михаила даже на койке подбросило и в доме тотчас запахло дымом и чем – то кисло – сладким и противным. За окном, в подворье соседей через дорогу, заполыхало огромное пламя и повалил чёрный, густой дым. Как потом оказалось, снаряд попал в подвал соседям и разрушил их летнюю кухню.
Михаил знал, что рядом с летней кухней у соседей находился сарай и курятник, а в них были поросёнок и куры.
Какая сила подняла его на ноги, Михаил и сам не понял. Как он сумел добраться до подворья соседей, для него было загадкой, но он добрался до нужного места, сумел открыть дверь курятника и выпустил поросёнка, который сначала боялся выскакивать наружу, где был огонь и дым, а потом рванул так, что сбил Михаила с ног.
Жена Михаила потом рассказывала:
– Мне ещё в аптеке знакомая сообщила, что у наших соседей снарядом дом разворотило… Когда я домой прибежала и увидела, что Михаила на месте нет, то я в первый момент и не знала, что думать. Ну, куда он такой мог деться? Кто его забрал?.. А потом вижу в окно: к двору соседей пожарная машина подъехала, одни ребята шланги начали разматывать, другие во двор побежали. Я тоже из своей хаты выскочила, гляжу: из того двора двое ребят – пожарных Михаила моего выносят, кричат: «Вызывай скорее «Скорую помощь»! – А я им кричу: «Да, это же хозяин мой! Живой он или нет?» – А они мне: «Раз «скорую» вызвать просим – значить живой». – А я им: «Заносите его в нашу хату!»
Занесли они, положили его в зале на диван. Он весь грязный, в саже, но дышит и крови на нём не видно. Потом гляжу: он глаза открыл. Слава тебе, Господи!.. Обтёрла я его влажным полотенцем, давление замерила. Гляжу: верхнее 200 показывает, надо, думаю, быстрее укол делать!.. После укола он заметно повеселел. Я его давай пытать: «Как ты в чужом дворе очутился?» – А он мне: «Не знаю! Я как увидел, что сарай горит, а там поросёнок, куры и Ивана с Нинкой дома нет. Меня, как будто подкинуло что-то на постели… И я пошёл… Меня поросёнок с ног сбил. А дальше я ничего не помню».
Вечером того же дня в дом Карагодиных заявилась неожиданная радость: сын приехал, да ещё с собой Кирилла привёз. Кирилл, как только вбежал в комнату к деду, сразу ему пакет с мармеладом показал и заявил: «Дедунь, папка сказал, что ты герой и тебя нужно наградить. Вот награда» – он поставил пакет рядом с Карагодиным. И тут же опять сделал заявление: «А я, сегодня, Максима Коршунова поборол. А он – сильный! Он даже Егора Никитина давно борол. Папа сказал, что мне тоже награда полагается. Будем чай пить?».
Карагодин слушал внучонка и по его щекам бежали слёзы. На душе у него было тихо и покойно. Он был словно в невесомости и не чувствовал своего тела.
Кирилл начал его успокаивать: «Ты, дедунь, не плачь, что у тебя ноги болят. Папа говорит, что мужчина должен быть терпеливым. Я вон, когда дверцей в шкафу пальчик себе прищемил, то всего одну капельку плакал, а потом, когда мама мне на него подула и погладила его, я сразу перестал плакать».
– Я знаю, ты у нас герой! – Кирилов погладил внучка по стриженной русой головёнке.
А потом они пили чай с мармеладом. Бабушка придвинула к кровати журнальный столик, принесла для Кирилла маленький стульчик и они пировали. Жаль только, что у них, по словам папы, было «времени в обрез», некогда было засиживаться, а у деда, как назло, аппетит отсутствовал. Зато Кирилл уписывал мармелад за обе щеки, и половину кулька мармелада потом домой забрал.
Гости обещали вновь приехать в ближайшие выходные. Кирилл сказал, что, наверное, привезёт с собой ещё такого же мармелада, если мама разрешит.
– Ты, дедунь, свой мармелад можешь без меня кушать, если хочешь, а если не хочешь, то меня подожди. Ладно?
Карагодин дал обещание дождаться внука, но через два часа после их отъезда, он умер.
ТРИ МУШКИТЁРА
Хуторок Комарово – четыре двора – располагался в двух с половиной километрах от большого села Орехово. Это если смотреть в одну сторону, а ежели в другую сторону взглянуть, то можно было увидеть лесополосу, за которой начинались граница с «хохлами», то есть территория Украины. Лет сорок назад никто и думать не думал об этой границе, там были поля колхоза «Заветы Ильича», да ещё широкий, пыльный, грунтовой шлях, по которому ходил и ездил сельский народ в крошечный провинциальный городишко под названием Волчанск.
Особенно мужикам нужны были позарез эти шлях и Волчанск. В годы Горбачёвского правления, когда ни с того, ни с чего началась повальная «борьба с алкоголизмом», когда водка на территории Российской Федерации стала жутким дефицитом, на Украине, в том же Волчанске, её было – хоть залейся. Исключительно только по этой причине русские мужики прозвали данный полевой шлях «дорогой жизни».
Хутор Комарово от границы с хохлами был отделён длиннющим оврагом, глубиной почти в пол сотню метров. За последние несколько десятков лет, он непролазно зарос вербами и клёнами, в нём водились лисы, которые частенько досаждали хуторянам своими варварскими набегами, в надежде поживиться различной домашней пернатой живностью. Хуторяне их стреляли, ставили на них капканы, но борьба велась с переменным успехом.
К моменту начала СВО в Комарово насчитывалось восемь душ людей, из которых только двое мужики – 77-летний Григорий Григорьевич Пыханов и 81-летний Леонид Семёнович Кашин. «Невесты», как называл женщин Григорий Григорьевич, были примерно того же возраста, что и они.
Когда на хутор прилетели первые мины, и была разбита старая овчарня, Кашина и его старуху забрал к себе в село их сын. Затем перевезли кого куда и «невест», и остались в родном доме на хуторе только Григорий Григорьевич и супруга его Наталья Александровна. Однако и Наталья Александровна надолго здесь не задержалось, её тоже дочь Ольга в Белгород увезла. Дочь и Григорию Григорьевичу предлагала последовать за ними, но он на это предложение так обозлился, что не нашёлся, что сказать в ответ и только показал дочери и жене два кукиша. Они, зная его характер, тотчас от него отстали.
До начала СВО Пыхановы держали в хозяйстве кур, кроликов и ещё кошку с собакой. Кур перед отъездом перевели всех и законсервировали в стеклянные банки, кроме петуха Митьки, который в то время когда рубили кур, прятался где-то в бурьянах и под руку не попался. Решили, ежели его не уволокла в овраг лиса, значить, при нужде, то его Григорий Григорьевич себе на суп определит. Кроме того, оставили на пропитание Григорию Григорьевичу шесть кроликов в клетке.
С женщинами уехала в город и кошка Капля, толстая, рыжая, с белой грудью старуха.
Едва они все съехали с хутора, тут же, через минуту, во дворе объявился петух и громким ку-ка-ре-ку возвестил все оставшихся об этом. Оставшиеся, то есть Григорий Григорьевич и кобель Жучок, сидели в это время на крыльце под солнышком и каждый из них думал свою думу.
Где носило Митьку в течение почти целого дня – о том история умалчивает, сам петух тоже об этом не мог сообщить. Он вообще был очень гордым и себе на уме: чёрной масти, на длинных лапах с огромными шпорами, пышным огненным гребнем на маленькой, гордо поднятой голове. Любил он драться, и тот же Жучок, откровенно говоря, в глубине своей души Митьку немного боялся. Авторитетом для Митьки был лишь Григорий Григорьевич, который, в случае чего, мог так его ногой поддать, что катился он кубарем, чуть ли не быстрее мячика.
Остались на хуторе жить всего трое: Григорий Григорьевич, пёс Жучок и петух Митька. Кролики не в счёт, во-первых, они в клетках сидели, во-вторых, ни одного серьёзного дела решить с ними было нельзя. Не сравнить же их, например, с Жучком, который не только свой двор, но и весь хутор охранял, лаял, когда, по его мнению, это нужно было. А Митька по утрам, чуть свет, так горланил своё ку-ка-ре-ку, что врагам за лесополосой наверняка слышно было. О Григории Григорьевиче и говорить нечего, он здесь всему голова был, всеми командовал и кормил всех.
Несколько раз на хутор пробирался на своём «Газоне» внук Григория Григорьевича, приезжал он сюда ближе к полночи, с выключенными фарами. Привозил обычно хлеб, сухари, соль, сахар, рыбные консервы и толстые свечи. Долго он не задерживался, спрашивал как дела? Какие ещё будут заказы? И однажды назвал Григория Григорьевича, Жучка и Митьку тремя мушкетёрами.
– Один за всех и все за одного! – сказал он громко и вскинул руку со сжатыми в кулак пальцами.
Григорий Григорьевич пытался было просить внука привести ему десяток патронов 16 калибра для ружья, но внук категорически отказал ему: «Не дури, дед, и в случае какого-либо шухера, садись на свой мопед и лети во весь дух в село. Да не вздумай здесь стрелять!».
Григорий Григорьевич промолчал, не стал объясняться с внуком, а пригласил его в сарай, показал на прислоненный к стене большой кусок фанеры, спросил: «Сможешь на нём большую дулю нарисовать?
– Какую такую дулю?
– Ну, фигу, или кукиш, или как вы там ещё это называете? Большую, только, чтобы на весь лист.
– Зачем это тебе?
– Ты на мой вопрос ответь: сможешь нарисовать или нет?
Григорий Григорьевич вытащил, откуда-то из недр старого, ободранного шкафа большую банку чёрной краски и затянутою паутиной кисточку. Он знал, что внуку заказ его выполнить, как за сарай сбегать, ибо внук в своё время в городе в изостудию ходил, в детской школе искусств учился.
К его довольству, внук спрашивать больше ничего не стал и на всё полотно такую дулю изобразил, что Григорий Григорьевич аж залюбовался ею, обнял внука: «Угодил, ну, угодил!» – сказал он весело.
…Дни шли за днями, осень подходила к концу, обстрелы из-за лесополосы становились всё чаще, иногда снаряды долетали до села Ольховка. Укры обнаглели до того, что стали подходить к краю оврага. Однажды к оврагу подошли четверо, вооруженных автоматами, и что-то крикнули Григорию Григорьевичу, который в это время заливал бензин в бак мопеда возле своего двора. Григорий Григорьевич, сделал вид, что не услышал незваных гостей, немного постоял, а затем пошёл в дом. Однако буквально через минуту он из дома вышел и прямо с высоты крыльца пальнул из двустволки в супостатов: сначала раз, потом другой.
Укры мгновенно рухнули на землю и тут же открыли огонь из автоматов. Григорий Григорьевич в это время уже был за сараем и злорадствовал. О его ногу тёрся Жучок, но петуха Митьки на горизонте видно не было.
Дав ещё несколько очередей, укры убрались восвояси.
– Скоро опять, твари, припрутся. Обязательно припрутся! – Сказал Григорий Григорьевич Жучку.
Жучок в ответ гавкнул, словно согласился: куда они, мол, денутся!
Целую ночь Григорий Григорьевич потом не спал, сидел у окна и вёл наблюдение. Однако, ночь прошла спокойно, супостаты за оврагом больше не появлялись.
– Придут гости дорогие! Обязательно придут. Не может быть, чтобы не пришли, – убеждал Григорий Григорьевич самого себя.
И укры пришли, но не пешком, а прибыли на танке, стали между оврагом и лесополосой и три раза грохнули по хутору. Два снаряда перелетели в огород через подворье Григория Григорьевича, а третий снаряд разнёс в щепки забор соседей Кашиных.
Когда Григорий Григорьевич и Жучок вылезли из погреба, тщательно осмотрелись, оценили ущерб, то каждый занялся своим делом: Жучок стал яростно выкусывать блох на одном из своих боков, а Григорий Григорьевич вынес из сарая фанеру с чёрным кукишем и лестницу – стремянку. Потом нашёл молоток и гвозди. Свой «плакат» он прибил тремя гвоздями на деревянном электрическом столбе, провода на котором были давно оборваны. Отойдя подальше от столба, он посмотрел свою работу и остался ею весьма довольным.
– Любуйтесь теперь, твари! – сказал он весело и дважды высморкался в сторону границы.
Двое суток супостатов было не слышно и не видно, а на третий день, к вечеру, снова из-за посадки выполз танк и опять сделал три выстрела в сторону хутора.
На этот раз выстрелы для укров были более успешными: два снаряда легли в район клетки с кроликами.
Григорий Григорьевич потом долго убирал то, что осталось от клетки и от кроликов. Жучок, как всегда вертелся под ногами, нюхал что – то, иногда лаял. Тут же присутствовал и петух Митька, но был он недолго, клюнул десяток раз в землю, а потом смылся по своим срочным делам.
На дворе уже начинало темнеть, когда Григорий Григорьевич вытащил из сарая ещё один кусок фанеры и крупно написал на нём всё той же чёрной краской «Кроликов я вам, твари, не прощу!»
Этот «плакат» он прибил чуть ниже кукиша на всё том же электрическом столбе возле своего двора.
В первой половине следующего дня укры за лесополосой не подавали никаких признаков жизни. Григорий Григорьевич за это время сумел хорошо обустроить погреб в самом крайнем подворье хутора. Это был именно погреб, а не подвал, ибо он находился под домом, был глубоким и имел два выхода – в дом и на улицу. В погреб Григорий Григорьевич принёс ружьё, бидон с водой, свечи. Потом пересчитал патроны, их было 5 штук. Бензина в канистре оказалось тоже всего на пять пол литровых бутылок.
– Вместо гранат будут, – объяснил он Жучку и Митьке, который сидел на крыльце дома, нахохолившись. Жучок в ответ гавкнул, словно опять соглашаясь, но понюхав бутылки, брезгливо отошёл от них подальше.
Ровно четыре часа было по полудню, из-за посадки появился всё тот же ненавистный укровский танк. Григорий Григорьевич в это время выходил из нового своего укрытия и увидел, как после первого же выстрела разлетелась в дребезги и задымилась крыша дома Кашиных. Григорий Григорьевич тут же стал спешно со двора спускаться в погреб и…
Когда он очнулся, на улице было темно, от дыма и гари тяжело было дышать, жутко болела, особенно в локте, левая рука и давила тошнота. Оглядевшись, Григорий Григорьевич понял, что он не успел опуститься в погреб и взрыв догнал его почти на входе. Полежав ещё некоторое время, прислушиваясь к себе, он поднялся и на корточках, опираясь на одну руку, двинулся к выходу.
Хутор был весь в дыму, ничего не было видно вокруг и лишь там, где было его родное подворье, догорал сарай и огонь освещал часть территории. Заглядевшись на огонь, Григорий Григорьевич споткнулся обо что – то и упал. Слава Богу, не на больную руку! Оказалось, что под ногами у него был Жучок, который толи лежал, толи сидел возле выхода из погреба. Григорий Григорьевич погладил пса и тот громко заскулил.
То, что Бог на свете существует, Григорий Григорьевич убедился лишний раз, когда увидел, что его мопед стоял за старой толстоствольной яблоней целым и невредимым. Григорий Григорьевич плохо помнил подробности того, что и как он делал тогда, но оказалось, что в Ольховку он приехал на мопеде, на багажнике которого, в большой корзине, привёз Жучка. Первая, кто встретилась им в селе, была старуха Кашина…
Две недели валялся Григорий Григорьевич в больнице. У него обнаружили баротравму ив локте вывих левой руки. Более мелкие травмы в счёт не шли.
– А что там с Жучком? – Постоянно интересовался Григорий Григорьевич у своих родных, когда они навещали его в больнице.
– Жучок твой на полном моём обеспечении, – рапортовал ему внук.– Жив он и почти, как и ты, здоров. Половину передней лапы ему пришлось ампутировать. Теперь, как обещал ветврач, он будет здоровее, чем был в молодости. Мы ему потом такой протез соорудим, что в Европе будут завидовать.
Григорий Григорьевич улыбнулся и обнял внука.