– Колян, мы на том свете, или на этом?
– Какая, тебе, Гринь, разница? Таким, как мы, везде хреново. А чего вдруг спросил?
– Потому, что смерть вижу.
– Где?
– Вон, на бугре, где мы мины ставили. А где ты такое видел, чтобы человек по минному полю шастал и ему хоть бы хны?
– Видно, ты после вчерашней бомбардировки памятью повредился. Сам предложил мины на боевой взвод не ставить. Вдруг через бугор драпать придется.
– Всё равно жутковато. Не бывают же люди такого роста. Разве что наш Василь… Но почему тогда на нём балахон?
– Может, то наш Василь и есть.
– Якого дидька сердяге там делать? Он сейчас там, где все наши хлопцы. Или убитый, или на другой берег речки через брод сдрыснул.
– Тихо… Зовет кого-то?..
– А я тебе говорю – смерть. Нас ищет
– Захлопни хлебало, не мешай слушать…
Уткнулись подбородками в растоптанную берцами траву. Слушают, не раздастся ли опять зов?
Но контуженные обстрелом барабанные перепонки из всех звуков воспринимают лишь один – треск поджариваемых на огне автоматных патронов.
Слава Богу, глаза ещё не утратили способность воспринимать этот мир. В том числе – великана на фоне полночного светила, которое жидким мёдом заливает вывернутую наизнанку землю. Плывет косогором, опираясь то ли на посох, то ли на косу.
Увидишь такое, руки-ноги пупырышками возьмутся, власа на затылке вздыбятся загривком дикого зверя. Первым не выдерживает Гринь. Совсем уйдя подбородком в траву, бормочет молитву, пересыпая имена святых матерными словами.
– Богохульствуешь, раб Божий? – усмехнулся Колян, хотя у самого в середке так же бесприютно, как на захлестываемом позёмкой кладбище.– Не боишься, что небеса обидятся?
– Пусть боится тот, кто только на бога надеется, а сам пальцем не пошевелит… Вот скажи, если бы я не предложил устроить схрон за пределами батальонного опорника, где бы мы сейчас были? Там где Василь… Понёс торбу комбату, а тут «Градами» накрыло.
Колян промолчал, тем самым признавая правоту собрата по оружию. С пролетевшего вчера вечером беспилотника, конечно, засекли вырытую на отшибе землянку, однако, учитывая мизерность фортификационного сооружения, не сочили нужным сообщить артиллеристам его координаты.
Зато расположившиеся в капонирах боевые машины пехоты, взводные блиндажи и устроенный в железнодорожном контейнере продсклад указали предельно точно.. И теперь всё это перемешано со скудной, какая только бывает на приречных холмах, почвой.
Уцелела лишь землянуха да одна из двух банок малосольных огурчиков. Вторую вдребезги разнесло осколком и теперь к смраду сгоревшей взрывчатки добавился робкий аромат укропа.
Банки – дар бабушки третьего обитателя схрона Василия, который за четверть часа до артналёта понес комбату банку точно таких огурчиков и то, без чего данный продукт мужиками не употребляется.
По этому поводу Гринь разразился гневной тирадой, из которой можно сделать вывод, что доля-сука благоволит начальству, зато простой народишко предпочитает держать в черном теле.
– Поимей совесть,– одернул Колян товарища.– Тебе же сполна отгрузили водки, колбасы, пирожков и прочего. Вот вернется Василий и помянем убиенных.
Однако поминки отменила новая бомбардировка. Ещё более жестокая, нежели вчера. А весть о ней на своих крыльях принес беспилотник. Сделав пару кругов над опорником, он удалился под автоматную пальбу и вскоре сумеречное небо разродилось полымям. Казалось там, на востоке, вновь взошло солнце. И тут же холки поросших кермеком холмов вздыбились от ужаса.
В итоге численный состав батальона вчера сократился на треть с хвостиком. Хвостик – шестеро убитых. остальное – подавшиеся в бега солдатики, которые, к великой радости местных мужиков, усеяли окрестности рябыми штанами и казенного цвета футболками.
– Колян, слышишь?..
– Патроны рвутся, в ушах звенит. А что ещё?
– Беспилотник шарманку свою завел. Давай от греха подальше…
Уползли в землянку. Лица, даже медовом свете видно, серые, как у всякого, кого судьба загнала под землю.
***
На войне атеисты не водятся. Это знает каждый, кому довелось пережидать бомбардировку в придорожной канаве. Когда фугасы спрессовывают воздух в громокипящие тюки, к стопам Всевышнего припадает даже тот, кто прежде упоминал имя Богородицы вперемешку с бранью. Более того, если петух клюнет в маковку, он на полном серьезе примется утверждать, что бредущее минными полем существо есть сама Смерть.
Но Смерть одна, а войн на земле множество. Поди, умаялась, сердешная, махать зазубренной косой и посему готова передоверить обязанности другой старухе. Пусть она тоже узнает – каково пересчитывать убиенных, и заодно поищет внука, который накануне бомбардировки понес гостинец комбату.
Тем более у старухи фамилия подходящая – Смертина, по уличному прозвищу – Гансиха, и вдобавок ко всему соответствует образу той, которую если кто и видел, то никому уже не расскажет.
Метр девяносто росту, под вольного кроя балахоном сплошные угловатости, глаза, как у колхозной клячи, которую по причине преклонных лет хоть и не берут в работу, однако постоянно забывают подбросить лишнюю охапку лугового сена.
На такую если и озарится какой старикашка, что исключительно после литра водки. Или – под общим наркозом.
Однако же не далее, как сегодня, случилось то, что бывает с молодайкой, если та по неосторожности окажется на одном гектаре с охальником.
Правда, Гансиха толком не разглядела вынырнувшего из зарослей кукурузы лихого человека. Всё застил зрачок направленного в солнечное сплетение автомата. Лишь по запаху казенной обувки догадалась, что это солдат.
– Ты кто? – приглушенно рявкнул охальник и зрачок автомата нарисовал в воздухе знак вопроса.
– Бабка Гансиха… Ой, нет… Это – уличное прозвище. А по паспорту – Смертина Марьяна Григорьевна.
– Кто ещё есть во дворе?
– Одна я… Внучок Васятка обещал забежать. Хотела ему молоденькой кукурузы сварить, да вот… А вы, может, знаете его? Он в части, которая за селом окопалась служит. Васятка Смертин…
Да по мне – хоть Могилкин,– хмыкнул служивый и повел автоматным стволом сверху, словно пересчитывая пуговицы на бабкином балахоне.-Раздевайся, пока я добрый. Да не вздумай орать, пристрелю!
– Бог с тобой, солдатик! Неужто на бабку позарился?…
– Кому сказано – вытряхивайся из сарафана. Косынку тоже сюда давай, и ведро… А теперь вали отсюда, кошелка драная…
В беспамятстве метнулась через картофельные грядки, а в голове одна-единственная мысль: «Только бы не увидел кто! Стыдобушка какая!.. И трусишки, как на грех, заштопанные».
Захлопнув за собой составленную из двух половинок, верхней и нижней, входную дверь, накапала валерьянки, затем добыла из комода новый балахон и только после всего отважилась подойти к распахнутому навстречу погожему дню окошку.
Но за стенами крытого греческой черепицей домишка всё было спокойно. Потревоженная картофельная ботва тужилась вернуться в исходное положение, иволга на шелковице примеряла роль Соловья-разбойника, да серенькая кошечка у дровяного сарайчика намывала гостей.
И только вдали, на прописанном к полезащитной полосе большаке, виднелась фигура в её косынке и балахоне. Издали поглядеть, топает по свои делам очень пожилая женщина. Правда, балахон на ней малость длинноват. Но где такое видано, чтобы встречные-поперечные удостаивали взглядом старух?
Не услышала, сердцем почуяла появление внука.
Вошел без стука, как и положено вернувшемуся домой. Всё такой же, под потолок, веснушки божьими коровками обсели щеки.
– Привет, бабуль, чего это у нас больничкой пахнет? Прихворнула никак?
– Годы мои такие, чтобы хворать. Мой руки из за стол. Жаль, кукурузы не сварила….
– Спасибо, сыт. Мы с Гринем и Николаем по сухпайку склевали. Да и спешу. Комбат к фермеру Дмитричу с запиской послал. Просит «петушок» на пару часов выделить.
– Окопы рыть, что ли?
– Хуже, бабуль. Братскую могилу. Вчера «Градом» шестерых насмерть.
– То-то мне вчера так тревожно было. Хоть и успокаивала себя, что это учебная стрельба, а всё равно беспокоилась.
– И ещё просьба, бабуль. Мы с ребятами скинулись на поминки. А комбат нашей продавщице приказал, чтобы водку солдатам не продавала. Ты уж не сочти за труд…
– Схожу, конечно. Колбасы с хлебом куплю, потом пирожки поставлю.
– Ты, бабуль, просто золото. Вот только выглядишь сегодня… Лицо в красных пятнах.
– Лицо в соответствии с годами. И здоровье тоже.
Ничем не дала знать о случившемся поутру. Зачем, спрашивается, грузить сродственную душу? Лучше уж промолчать. Или увести разговор в другое русло. Как дела это раньше, и продолжает делать сейчас.
Однажды Васятка спросил:
– Бабуль, почему в нашем селе народ мелковатый, вроде деда Белены. А мы с той вон какие вымахали.
– Коль желаешь узнать, сходи в колхозную дубраву… Говоришь, много раз бывал?.. Ну, так должен был заметить, что там двух одинаковых деревьев нет. Так и люди. Кто – головой под облака, кому лужа – море глубокое.
Замолчала, со страхом ожидая следующий вопрос: почему бабушку Гансихой кличут? А, не дождавшись, с благодарностью подумала о земляках. Всё-таки хватило умишка утаить от парня, что его прабабка Лукерья в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году была изгнана из рядов комсомола за связь с Гансом Прютце, который с бригадой таких же военнопленных строил за селом коровники. А может, за давностью лет просто забыли об этом.
Правда, оставленные Прютце гены периодически пасовали перед местными. Так, Марьяна в пятом классе обошла ростом считавшуюся очень высокой учительницу физики, а мать Василька – копия папаши, который утопил трактор и утоп сам. Такая же мелкотравчатая и гулена почище бабушки Лукерьи.
Вернувшись из города с дипломом повара и младенцем, спустя неделю завербовалась на остров Шикотан – пристанище помятых жизнью молодаек.
Впрочем, Гансиха не таит обиды на беспутную дочь. Грех корить того, кто подарил тебе опору на старость и смысл жизни.
Конечно, можно было ещё раз попытаться семейного счастья. Приданного-то с избытком, свиньи, птица разная, мотоцикл с коляской, ордена Трудового Красного Знамени, медали ВДНХ.
Однако не хотела повторения того, что имело место при первом замужестве. Супруг сразу после свадьбы поставил условие: «Если куда идём, я – первым номером, ты – в кильватере. Не желаю, чтобы народ хихикал».
Да и зеркало отбивало всякую охоту о замужестве. Это в городе бабы-ягодки, а колхознице приличествует первая половина выражения: «Сорок лет – бабий век».
И когда глядеть в зеркало с внуком на руках? Спасибо Господу, малец шалостями не огорчал, с младых лет пособлял по хозяйству. Бывало Гансиха возвращается с сенокоса за рулем мотоцикла, который издали кажется ползущей по улице копной, а ворота уже распахнуты, на летней печке картошка варится.
– Заруливай, бабуль! – тоном старшего повелевает внук.– И пойди приляг. А я тем временем сено перетаскаю.
И – подельчивый. Угостят пряником, половину бабушке несет.
Ну как здесь не порадоваться такому сокровищу? Одно беспокоит Гансиху: придет время, заграбастают парня в армию. При этом не поинтересуются – чем кормила, сколько поклонов отбила перед иконами, умоляя Богородицу послать исцеление съедаемому горячкой мальцу?
Чего опасалась, то и произошло. Едва исполнилось восемнадцать, принесли повестку из военкомата.
Вместе с внуком засобиралась в райцентр и Гансиха. Была надежда, что начальство войдет в положение одинокой старухи. Однако военкома не впечатлили пришпиленные к серой кофтейке ордена и медали колхозной доярки.
– Не расстраивайся, бабуль! – утешал Василий.– Через год вернусь, вновь оседлаю у Дмитрича свой трактор и заживем лучше прежнего.
Но вернулся раньше обещанного. Взиравшие прежде равнодушно на клокотавший в Киеве майдан, земляки бабки Гансихи очень изумились при виде нового сорта саранчи. Уж больно смахивали на прожорливых насекомых юркие броневики и боевые машины пехоты.
Одна кулига железной саранчи, протарахтев под окнами крытого греческой черепицей домишку, позавчера осела за околицей и тут же принялась уничтожать дубраву в стиснутой приречными холмами долине.
Узнав о потраве, Гансиха так опечалилась, что радость от внезапно возникшего на пороге внука почти не отразилась на её лице. И она, вместо того, чтобы выяснить – каким ветром занесло Василька, огорченно спросила:
– Что ж такое творится на белом свете? Всем селом копали ямки для желудей, воду для полива ведрами таскали с речки, а опосля стар и млад в той дубравушке первомайские праздники встречал… Господи, о чем это я? Вместо того, чтобы радоваться…
– Считай, бабуль, твои труды в дело пошли,– перебил внук, ещё сильнее вытянувшийся, весь пропахший соляром и пылью проселочных дорог.– Нечем было перекрывать блиндажи, вот комбат и приказал рубить. Но ты не переживай. После заварушки новую посадим. Будет где праздничную чарку поднять.
– Это уже без меня,– провела ладонью по лицу, слово паутину смела.– Я к тому времени в другое место уберусь… Ладно, мой руки, как наперед знала – зеленого борща большую кастрюлю сварила. Ещё горячий. А ты рассказывай: надолго ли и откуда? Я так понимаю, с этим войском прибыл?
– Так точно. Стояли в танковом городке на реке Самаре, а неделю назад по тревоге подняли. Четыре дня мыкались по родимой сторонушке. Куда не поткнемся, отовсюду гонят. А те, которые баррикад везде понастроили, смотрят так, будто выбирают – куда сподручнее вилами пырнуть. Поэтому и отаборились за селом.
– Чем заниматься будете, когда дубраву на блиндажи изведёте? – спросила Гансиха, вытирая белой тряпицей чистую, без единой помарки столешницу.
– Комбат сказал, вас защищать.
– А разве на нас кто-то напал?
– Комбат говорит, мариупольцы бунтуют, в Славянске банда какого-то Стрелка свирепствует… И вообще, бабуль, я – солдат. Что приказали, то и выполняю.
– Получается, не научила тебя жить своим умом? Впрочем, армия, наверное, не то место, где принято размышлять… Борща добавить?
Отрицательно мотнул головой, ложкой орудует споро, как и всякий, кто оголодал на казенных харчах.
А у Гансихи от жалости тоскливо сделалось под сердцем. Чтобы утихомирить задрожавшие веки, вновь провела ладонью по лицу, убирая все ту же приставучую паутину.
– Кушай, кушай. Дома-то ведь и солома едома.
– Спасибо, бабуль. Ещё бы хлебал, да челюсти притомились… Мать даёт о себе знать? – спросил равнодушно, будто то была дальняя родственница, которой нет приюта в памяти, а тем более – в сердце.
– В кои веки пообещала в гости приехать. Может, и увидишь матерь. И сестричку свою. Невеста уже…
– Позвонит, скажи, чтобы погодили с гостеванием. Наши говорят, большая заварушка намечается. Ладно, побегу… На выходные отпрошусь у комбата, он мужик вроде ничего, добрый. Черепица возле дымохода потрескалась, дровяной сарайчик без меня почти до дна подчистила.
Однако заявился в буден день, когда Гансиха только-только отошла от потрясения.
Да и по внуку видать, что минувшая ночь оказалась не самой спокойной в его жизни. Даже жутко представить, каково было парню, когда в селе земля ходуном ходила.
– Я к Дмитричу,– напомнил внук.– А когда пригоню трактор на место, забегу за торбой. Если есть огурцы малосольные…
– Будут и огурчики, и пирожки поминальные будут,– пообещала Гансиха.– На всё войско, конечно, не наготовлю, но твоим друзьям-товарищам и начальству угодить постараюсь.
Замесив тесто, убрала под добытую из того же комода новую косынку цветом построже сивые лохмы, и тоже подалась со двора.
– Стереги тут,– велела серенькой кошке.– А я вначале схожу в церковь. поставлю две свечки. Одну – во здравие Василька и нас с тобой, другую – на помин рабов Божьих. И опосля – в магазин.
Однако кошка на приказ хозяйки никак не отреагировала. Наверное, размышляла: шугануть ли с шелковицы иволгу, или подождать, когда та уберется по собственной воле?
Церковь – бывшая колхозная контора. О её принадлежности к храму Божьему можно догадаться по венчавшему крышу кургузому куполу и подвешенному к перекладине на столбике медному колоколу, который периодически напоминал землякам Гансихи о существовании души.
Но в самой церкви светло, как на приречных холмах. А ещё здесь пахло теплым воском и пыльцой расцветающего в канун Троициного дня серебристым лохом.
На двери горделиво именуемой свечной лавкой каморки висел замок. Однако Гансиху это не огорчило. Две восковые свечи она позаимствовала из запасов, которые каждая уважающая себя старуха готовит к смертному часу.
Пожелав Васильку здравия, а убиенным солдатикам царствия небесного, возвращалась домой кружным путем. Через футбольное поле, где паслись козы с глазами падших ангелов, мимо школы и дальше – к продовольственному магазину на сельской площади.
Всё-таки негоже Васильку с товарищами поминать одними пирожками. А если собранных ребятами денег будет маловато, на свои купит хлеба, колбасы и конфет.
Возле магазина десятка полтора мужиков. Одни в качестве третьей точки опоры используют велосипеды времен восхождения на престол Никиты-кукурузника, другие еще не достигли кондиции. Но и те и другие внемлют похожему на жука-долгоносика деду Белене, который почему то нарядился во все солдатское.
– Марьяна! – орет издали дед.– Зацени прикид? Отныне я не задрипаный пенсионер, а целый сержант! Где взял?.. У себя во дворе. Кто-то снял с бельевой веревки мои старые штаны, бабка накануне постирала, а взамен оставил мундир… Так что жди, вечером приду свататься.
– Вначале подрасти,– отрезала Гансиха,– потом женихайся. И вообще, мужики, поимейте совесть. Горе у людей, а вы зубоскалите…
– Так мы по ним поминки и справляем,– продолжал балагурить дед Белена.
В ответ Гансиха лишь повела плечом, словно убрала с пути то, что мешало пройти. Не нашлось у неё слов, чтобы осадить человека, которого Господь хотя и создал по своему подобию, но взамен божественного начала вложил детскую погремушку.
Тем более, не до пустых разговор Гансихе. Дома тесто созрело, ещё не куплено то, без чего на Руси не одни поминки не обходятся.
В этой связи почему-то вспомнила любимое выражение мужа-покойника: «Всё зробим, разве только не успеем». Прибаутка, конечно, так себе, однако Гансиха старалась, чтобы намеченное на сегодня, сегодня же было и исполнено. Иначе ощущение недоделанного будет тревожить подобно затесавшейся под одеяло хлебной крошке.
И таки управилась. К возвращению внука испекла последнюю партию пирожков, уложила в холщовую сумку банки с огурчиками, водку, хлеб, колбасу и прочее.
– Предали земле как полагается? – спросила, пробуя на вес сумку – не тяжело ли будет Васятке?
– Предали временно… Как сказал комбат, до лучших дней, когда можно будет ребят отправить по месту прописки в цинковых гробах.
– А когда они, эти лучшие дни, наступят, комбат не говорил?
– Он, бабуль, вроде пыльным мешком прибитый. Его если не посадят, то наверняка разжалуют.
– Помилуй, Господи, нас грешных,– вздохнула Гансиха и перекрестилась на черную от времени и созерцания человеческого горя икону Богородицы.
– Побегу, бабуль, с твоего позволения. Ребятам обещал в темпе обернуться. А у комбата по любому отпрошусь. Ведь старался, за «петушком» бегал, могилу рыл… Черепицу поправлю, дровами займусь.
– То всегда успеется. Главное – береги себя.
Проводив внука до калитки, занялась работой, которая на селе работой и не считается. Накормила серенькую кошку, поросят, гусей, кур. Павшую с крыши стайку воробьев гнать не стала. Последнее дело лишать голодную птаху хлебной крошки или зерна.
Она ведь тоже тварь Божья. И вечный труженик. От зари до темна добывается пропитание для чад малых А грядет зима, совсем худо горемыке. Коль мороз пощадит, сокол-деревник с пушистой от инея ветки сшибет. Словом, живи, чирикай да не забывай оглядываться.
Человеку тоже следует всего остерегаться. Лихие людишки, вроде беглого охальника, на Руси есть и будут. Обидел, супостат, старуху. Чуть не померла от страха и стыдобушки.
Правда, занозившее душу и тело унижение сейчас кажется ей таким же далеким, как многое другое из прежней жизни. Прошлое потускнело оброненной монеткой, которую лень поднять, тем более – очистить от дорожной пыли.
А всё потому, что утреннее происшествие оказалось лишь началом грозных событий. Никогда ещё беда не подступала в последнее время так близко к порогу крытого греческой черепицей домишка.
Чем бы ни занималась, мысли исключительно о Васятке. Заодно ругает себя последними словами. Всё-таки следовало убедить внука, что его место здесь, но не там, где падают снаряды.
Тем более Васятке незачем вытряхивать кого-либо из одежки. Слава Богу, кроме спортивного, есть и другие костюмы. Ну а если кто попытается забрать внука, тот узнает, что вооруженная вилами бабушка будет пострашнее старухи с косой.
– Решено, – молвила вслух,– ежели Васятка отпросится у начальства, обратно за порог не выпущу. А нет, достану из комода приготовленные на смерть деньги и пойду к командиру… Неужто он откажет старухе в последней, может быть, просьбе на этой земле?
Но не ради красного словца сказано: человек строит планы на завтрашний день, а управляющие его судьбой высшие силы эти планы ломают о колено. Уже в сумерках, когда иволге наскучило строить из себя Соловья-разбойника, Гансиха услышала, а спустя минуту увидела окрашенный киноварью уходящего солнца самолетик. Тот самый, который вчера кружил над селом и приречными холмами.
И хотя крылатая игрушка вскоре утонула в накатывающемся с востока сумраке, на село пала тишина. Такая же тревожная, как и скулеж забытого на пастбище теленка.
Но хозяевам было явно не просившейся на ночлег скотинки. Земляки бабки Гансихи уже знали, что самолетик, подобно вещему сычу, накликает беду.
И вскоре беда пришла. Она расцветила окоем всполохами, а спустя минуту на месте сведенной под корень дубравы вздыбился такой гремучий лес, что створки распахнутого с утра окошка захлопнулись сами собой. Наверное, решили оградить хозяйку от рукотворного грома.
Только оконное стекло – слишком хрупкая защита. И уж тем более, ему не дано уберечь человека от потрясения.
Бабка Гансиха, как полоскала в тазике на кухонном столе посуда, так и замерла половецким идолом с поварешкой в правой руке.
– Господи! – взмолилась обмершим голосом.– Матерь Божья! Обороните внука от лютой погибели, не отбирайте у меня последнее.
И силы небесные дали знать старой женщине, что слова её приняты к сведению. Правда, отреагировали не так, как хотелось того Гансихе. Огненный бич хлестнул по сельской околице. Заодно он погасил растыканные по присутственным местам уличные фонари и лампочку, при свете которой Гансиха полоскала посуду.
– Этого ещё не хватало,– пробормотала она.– Только собралась позвонить Васятке, а электричество пропало. И с ним, как всегда бывало, связь. Наверное, в трансформатор и вышку угодило…
Тем временем половицы под ногами продолжали вздрагивать от новых толчков. Беспокойно было и под звездами.
Казалось там, на сгустившемся до могильных сумерек небе, играют двое. Угрюмый контрабасист и пьяненький барабанщик, который после каждого взмаха колотушкой роняет на пол медные тарелки.
И под эту адскую музыку старуха Смертина, подобно нищенке с церковной паперти, просила милостыню у Бога.
– Господи великий и всемогущий,– взывала она.– Снизойди к рабам твоим, которые по глупости творят неведомо что…
Наверное, ей следовало начать с главной молитвы всякого, кто попал в переплет. Но Гансиха помнила лишь начальные строчки – всё, что слышала от бабушки, которая по вечерам зажигала лампадку в красном углу.
Маленькой Марьяне нравились эти вечера. Нравилось глядеть, как от желтого огонька теплеют строгие лики святых, нравился шепот дождя за оконными стеклами.
– Бабушка,– попросила Марьяна,– научи и меня молиться.
– Обязательно научу. Как только вместо выпавших вырастут новые зубки. А то ты сейчас так шепелявишь, что Богородице трудно будет понять – что именно ты у неё просишь.
Однако обещание не выполнила. В один из благостных вечеров, вымалывая прощенье беспутной дочери Лукерье, ушла туда, откуда ещё никто не вернулся. Маленькая, в вылинявшем одеянии, делавшим её похожей на снопик прошлогодней ржи.
Канонада, как и последняя бабушкина молитва, оборвалась на полуслове. Пьяненький барабанщик раз-другой ударил колотушкой и тут же свалился на пол вместе с тарелками. И только сейчас Гансиха заметила, что продолжает держать в правой руке поварешку.
– Прости, Господи, дуру бестолковую, – повинилась старая женщина.– Из-за этой поварешки даже лоб не удосужилась перекрестить.
Только не до молитв ей сейчас. На них время ещё будет. От околицы до дубравы полтора километра с гаком, да плюс две улицы с переулками. Топай себе, общайся по дороге с небесами.
По давней привычке состоящую из двух половинок входную дверь завязала тем, что под руку попалось. Так сказать, оставила знак – скоро буду.
Ощупью отыскала в дровяном сарайчике черенок от метлы. Будет на что опираться, если устанет. Да и пёс деда Белены натурой в хозяина. Такой же шалопутный.
Однако опасалась напрасно. После столпотворения притихли даже самые скандальные дворняги. Угомонился и дед Белена, мимо двора которого идёт Гансиха.
Вначале даже испугалась: уж не преставился ли шебутной старикашка? Вытянулся во весь росточек на скамье у калитки, медовый свет луны беспрепятственно льется в распахнутый рот.
Ан нет, живее всех живых. Просто принял лишнего с дружками, вот и прилег отдохнуть. Благо, время летнее.
Крепко спит дед Белена. Так крепко, что его не в силах разбудить колотушка барабанщика. Но ещё крепче сжимает в скрещенных на груди ладонях начатую бутылку водки.
Может быть, бабка Белениха и пыталась реквизировать спиртное, однако с таким же успехом могла вырвать говяжий мосёл из пасти голодного пса.
Дом деда последний в ряду. Сразу за ним – степь. Вырвавшаяся из тесноты сельской улицы, полевая дорога разделяется на два рукава. Более наезженный ведет к артезианской скважине, второй ниспадает в овраг с пологими склонами и течёт дальше, мимо построенных военнопленными немцами, а теперь заброшенных коровников и дичающего колхозного сада.
В своё время саду пытались вернуть статус пашни, однако корчеватель из земляных глыб, корневищ и яблоневых стволов наворотил такие баррикады, что обосновавшаяся здесь волчья стая чувствует себя так же безопасно, как защитники пресловутой линии Мажино.
Но дикие звери страшат Гансиху меньше всего. Волк – не продавшийся за корку хлеба пёс, за версту обходит человека.
Да и откуда сирому знать, что в руках старухи черенок от метлы, а не ружье?
Не страшна Гансихе и ночь. Три десятка лет подряд топтала дорогу к коровникам, зачастую в сплошной темноте доярка и кавалер многих наград Марьяна Смертина.
Нет, не суждено заблудиться тому, кто наизусть изучил тропинки своей малой родины, и у кого есть общее с перелетными птицами и штурманами дальнего плавания.
К тому же, луна продолжает заливать медовым светом сторожащие обочину картинки шалфея поникшего, трухлявые стропила коровников и забившуюся в мелкий окоп у дороги боевую машину пехоты.
– Люди! – окликает Гансиха.– Есть кто живой?– и, не дождавшись ответа, шагает дальше. Туда, где за приречным холмом начинается спуск к батальонному опорнику.
В былые годы дубраву тревожила пернатая мелочь да гармошки, под которые земляки бабки Гансихи выводили: «У с-саду, у-у моём рас-сцветаеть с-сирень г-галубая» таким натужным голосами. будто помогали паре колхозных кляч втащить на гору груженную снопами арбу.
А теперь здесь звучат другие песни. И от них, этих песен, веет погибелью.
– Господи,– взмолилась Гансиха, отмеряя путь посохом. – если надо, забери меня, старуху никчемную, только внучка сохрани живым. Я и на том свете будут благодарить тебя ежечасно! Господи, не лишай меня смысла жить на земле…
Спешит бабка, постукивает черенок от метлы о полевую дорогу. Узрела впереди на медовом полотне ночи черные космы пожарищ, и поэтому ей кажется, что степь утратила присущие ей запахи.
Поднявшись на холм, остановилась, словно у ног разверзлась забитая льдом полынья. Там, на месте умерщвлённой рощи было сумеречно от чада догорающей техники и вывернутой наизнанку земли.
А небеса, застыдившись содеянному человеком, пытаются прикрыть потраву ползущим ложбиной туманом. Ещё малость, и он подомнёт опрокинутый набок вагончик на автомобильном ходу, перебитый пополам корявый шлагбаум и лежащего ничком солдата.
И хотя убитый показался малорослым, Гансиха перевернула его на спину. Но не только для того, чтобы окончательно развеять сомнения. Если солдатик задубеет в скрюченном положении, ему придется рыть двухместную могилу.
Пособляя похоронной команде, Гансиха сложила руки на залитой чем-то липким груди солдата и распрямила согнутые в коленях ноги.
– Прими, Господи, душу раба твоего,– молвила скорбно, словно уронила в раскрытую могилу горсть сырой земли.
Вскоре Гансиха потеряла счёт напутствиям, которыми живые провожают мертвых в последний путь. Спотыкаясь о пни и разбросанные ящики, она продолжала укладывать погибших так, чтобы те без помех помещались в гробах и липкой от крови ладонью закрывала им веки.
В обрушенные блиндажи не совалась. Лунный свет хоть и сродни медовому, однако путь в подземелье ему заказан. Лучше уж дождаться рассвета.
А пока останавливалась у входа и окликала:
– Есть кто живой?
Но подземелья продолжали хранить могильный мрак и молчание. Тот, кому удалось выбраться из этого ада, сейчас далеко отсюда, а мёртвые, как известно, ещё дальше.
Возле раздутого изнутри и продырявленного осколками контейнера запуталась в вязкой, с режущими зубчиками, проволоке. Пока освобождалась, изорвала подол балахона и щиколотки. Пришлось пустить на бинты косынку.
Перевязку делала под клекот знакомого моторчика. Наощупь затягивая узелки, подняла голову к небу, откуда продолжал ниспадать медовый свет.
Однако беспилотник, эта вещая птица, описав круг над поверженным опорником, улетел за новой добычей.
А Гансиха продолжала бродить по вывернутой наизнанку земле, пытаясь отыскать внука, а заодно облегчала похоронной команде её скорбный труд.
Правда, порой возникали сложности. Как, например, быть с солдатиком, которого в три погибели согнуло рядом со сгоревшим броневиком? Тронешь, а он рассыплется крохкой головешкой.
Другая бы на её месте прошла мимо. Уж коль не похож очередной бедолага на Васятку, пусть дожидается могильщиков.
Только Гансиха к любой работе привычна. Сама, без посторонней помощи, обрядила мужа-утопленники в последний путь. А скольких старух, от которых разлагающейся требухой попахивало, довелось обмыть, так и пальцев не хватит.
Да и чего мёртвых опасаться? Они в душу не плюнут, а всё, что имели, оставили живым. Пусть пользуются на здоровье и за чаркой иногда вспоминают.
Тела же солдат пока не тронуты тленом. К тому же, запах крови напрочь глушит смрад сгоревшей техники. Такой едкий, что его не в силах разбавить заливаемое медовым светом степное разнотравье.
Правда, Гансиха растерялась, когда чуть не наступила на оторванную голову с сигаретой в зубах. Наверное, бедолага пытался прикурить, однако помешал бритвенно острый осколок.
Секунду-две поразмыслив, опустила находку в изодранный подол и отправилась на поиск обезглавленного тела.
– Вместо того, чтобы внука искать, таскаюсь как с украденным на колхозной бахче арбузом,– проворчала Гансиха и, набрав лёгкие чадного воздуха, в тридцатый или сороковой раз окликнула Васятку.
Однако ей ответил чужой, чем-то похожий на шепот умирающего костерка, голос:
– Ты кто? И зачем здесь?
– Старуха я. Внука ищу.
– Подойди ближе. Только на ноги не наступи. Они где-то рядом… оторванные валяются.
Впрочем, ноги солдатика были на месте. Да и руки тоже. Зато брюшина вместе с защитного цвета футболкой была вспорота до самой груди.
– Перевязать тебя надобно,– предложила Гансиха, опускаясь на изодранные колени.
– Надо было перекрытия блиндажей делать из шести, не из трех накатов… А в перевязке не вижу смысла… Скоро отойду в страну вечной охоты…
– Грех так говорить, солдатик,– осуждающе молвила Гансиха, выискивая взглядом, куда положить оторванную голову.
– Не солдатик я, бабка… Был комбатом… А теперь вроде сторожа при мёртвых… А грех мой в том, что привел своих бойцов сюда на погибель… Многие мальчишки совсем.
– О внуке моём что знаешь? – со страхом в голосе спросила Гансиха.– Ростом с меня. Васятка Смертин.
– Правофланговый первой роты?.. Так это он от тебя гостинец передал?.. Жаль, не успел твоих пирожков отведать…
– Ты за внука скажи. Живой он, или как?
– Сие мне не ведомо… Очнулся, рядом никого. Только шприц валяется… Кто-то вколол обезболивающее… Теперь ничего не болит… Только душа… Ребят погубил, дочери-погодки сиротами останутся… Я слышал, как ты звала… Но думал – мерещится…
– «Скорую» бы вызвать, только связи нет. Как за околицей ударило, так и пропала. А перевязать тебя следует. Могу свой балахон на бинты пустить. Из одного поутру меня уже вытряхнули.
– Иди с Богом, добрая душа… У тебя сейчас дела поважнее. Да на бугор не суйся… Заминирован…
Предупредил и умолк. Похоже, небеса пожалели мающегося душой и телом человека. Наслали на него беспамятство.
И здесь Гансиха вспомнила приписываемую Никите-кукурузнику фразу: «Грядет час и живые будут завидовать мертвым». Да и как не позавидовать комбату, который не видит стоящую перед ним на коленях старую женщину и оторванную голову своего подчиненного?
Зато Гансиху грызут тяжкие мысли, а подсознание рисует одну картину страшнее другой. Она пытается гнать видения прочь, однако те продолжают роиться в воспалённом воображении.
– Господи! – взывает Гансиха, запрокинув глаза к небу.– Яви милость, убереги внука от погибели и увечья! Господи, подскажи, куда идти мне?..
Спотыкаясь о разбросанные ящики, бродит между раздавленными чирьями блиндажей, каждую минуту осеняя себя липкими от чужой и своей крови перстами.
А зародившийся у реки туман уже почти вытеснил золотой свет из долины. Ещё чуток и в распахнутые люки сгоревших панцирников потечет могильная прохлада.
Но ещё раньше тумана к ящику с сигнальными ракетами добрался огонёк зажженного войной костерка.
Первая ракета, заставив Гансиху присесть на корточки, влетела в изрешеченный контейнер и, теряя трескучие перья, заметалась пойманной жар-птицей.
Другие ушли круто вверх, явив обезображенную землю во всей её наготе.
Поэтому старая женщина, смежив веки, терпеливо ждет, когда приречные холмы вновь обнимет ставший привычным медовый свет. И тогда она продолжит укладывать мёртвых так, чтобы им не было тесно в гробах, а заодно поищет внука, без которого жизнь её на земле утрачивает всяческий смысл.
***
– Колян, слышишь?..
– Что именно?
– Какой-то пидер ракетами балуется.
– Наверное, они сами по себе. Из живых на опорнике, наверное, только ты да я.
– А вон то, на смерть похожее?
– Думаю, просто старуха. Может быть, даже бабушка Василия. Окликнуть бы её, да сами не ведаем, куда он подевался… Ладно, потопали отсюда. Как говорят у нас на Полтавщине, до риднои хаты… Я возьму торбу, а ты банку уцелевшую захвати. Что ж это за поминки будут без малосольного огурца?
Ушли окольным путем, оставив по правую руку растерзанный опорник, а спустя четверть часа туманное половодье пополнило список без вести пропавших ещё двумя бежавшими с поля боя солдатами.
Фото автора.