Старый капитан Андреев, открывший для меня Чаронду, прислал телеграмму: «Приезжай срочно. Написал песню о Родине». И я поехал. Как не поехать, если человек песню написал.
Я тоже родину люблю, а песни у меня не пишутся. Может, люблю недостаточно…
А вот и вы, наверное, не каждый песни пишет о своей родине? Тем более исторические вальсы в 28 куплетов с припевом у каждого куплета:
«Ой, ты Воже, Воже, Воже…
Воже – родина моя.
И Кириллов город древний,
Там живет моя родня…»
Сидим мы с Андреевым на крыльце, напротив, у забора, сложены стопочкой еловые мощные плахи, полы, видимо, решил менять…
– Видишь, плахи? – спрашивает он меня. – Каждая более центнера потянет. Можешь, такую плаху на плече унести?
– Зачем?
– Вот и ты, зачем? А просто так. Себя испытать. Я по весне их потаскал и сердце надсадил. Месяц в больнице лежал…
Я посмотрел на него с сомнением. Маленький, тщедушный…
Он взгляд мой перехватил.
– Что не веришь, что я такие плахи таскал? А хочешь, я их снова все обратно к сараю стаскаю?
– Верю, – остановил я его, – хотя и сомневаюсь…
– Это я сейчас такой хилый стал. А прежде… Я на «Мариинке» начинал грузчиком работать. Грузчики на реке в почете были и зарабатывали много. Так я на горбу своем по 200-300 килограммов таскал… – ударился Андреев в воспоминания. – У меня хорошая наставница была. Маруська.
Так эта Маруська любого грузчика за пояс заткнет. По четыреста килограммов грузы на спине таскала. Вот она меня и обучала, как правильно взять груз, как дыхание держать, как ноги ставить… Вот одеваешь на себя особый пояс, сзади на спине получается такая площадочка, на которую ставят груз и – пошел по трапу…
Хорошая была женщина. Она меня еще и целоваться научила… – Андреев разомлел от воспоминаний. Только я никак не мог представить целующихся грузчиков, которые перетаскивают на себе по 400 килограммов каждый.
– Да что там, Маруська! – разошелся Андреев. – У нас на Мариинке был грузчик Ваня Угольский. Так он на спор на пристани «Устье-Угольское» вынес бочку вина в 600 килограммов весом…
– А на что спорили-то?
…Вечер догорает в зареченских лугах. Пахнет сенокосом и некошеной медовой таволгой.
– Так ты мне песню-то сыграешь? Споешь?
– Рано еще. Вот завтра на Модлону съездим, на озеро Воже – оно же Чарондское, вот тогда и спою… Чтобы ты глазами увидел, о чем песня…
В доме зажигается свет. Выходит на крыльцо жена Андреева.
– Веди гостя-то в дом, чай пить, Композитор…
Олютинская стояла на берегу маленькой речушки, которая в тот год была настолько мелководна, что песчаные косы то и дело поднимались со дня и преграждали нам путь. Мы брали в руки весла и упирались ими в дно, чтобы преодолеть очередную преграду.
Мы отправились с моим самодеятельным композитором, прежде речным капитаном Анатолием Андреевичем Андреевым, смотреть его родину. Потому что песню, по его
плавали наши предки, упираясь шестами-веслами в дно. Путешествуем.
Дорогами для наших предков до недавнего времени были водные пути. Отсюда и слово «путешествие». Путь с шестом. Плывет лодочка неспешно меж крутых бережков, вместо весел – шесты. Упирается лодочник этим шестом в дно и перебирается по нему руками. И так, порой, сотни, километров скользит суденышко по воде, пока река не закончится. Дальше – волок.
Отсюда и слово – Заволочье. За волоками, значит. Это про нас. «Волок да волок, да еще волок и будет – Вологда».
Волока делались на водоразделах, где одни реки текут чаще всего – на Юг, другие – на Север. Сухое пространство, между ними по которому лодки и суда надо перетаскивать, волочить, и называли волоком. Их было много в наших краях на Отрогах Северных Увалов, которые древний историк Геродот назвал Гипербореей, страной, лежащей за Северным ветром…
…Скоро мы выбрались с Андреевым в реку Модлону. Она была не широка, но вода ее была темна и глубока.
– У наших-то стариков в прежние времена хороший приработок был: из Кирилло-Белозерского монастыря сплавляли по этому пути паломников в Соловецкий монастырь. А во время гражданской войны сюда, вот к этому берегу, причаливали плоскодонные баржи Антанты. Тут были у них понастроены склады. Я сам видел у одного рыбака лодочный американский мотор 1908 года выпуска. Все-то еще в рабочем состоянии.
Поразив меня новыми познаниями, Андреев запустил наш, отечественный «Вихрь».
МОДЛОНА – РЕКА ВРЕМЕН
Дальше мы пошли на моторе. Кругом были топкие берега, заросшие камышом и кустарниками. Невеселый, надо сказать, пейзаж. Но для птицы, зверя, эти камышовые джунгли могли быть раем.
Модлона попадала в охраняемую зону заповедника «Русский Север». Я знал, что здесь где-то рос можжевельник, возраст которого определялся тысячей лет.
Однажды мне подарили спил такого можжевелового дерева и сказали, что ему тысяча лет. В поперечнике спил был около тридцати-сорока сантиметров, но на нем ясно видно было бессчетное количество годовых колец. Я начал было считать, дошел до пятисот и далее, утомившись, поверил дарителю на слово. Тысяча, так тысяча.
Большая «Советская энциклопедия» говорит, что при раскопках свайного поселения на реке Модлоне археологи обнаружили в глиняной корчаге семена культурного льна, возраст которых определялся двумя тысячами лет до нашей эры… Поразительно! Четыре тысячи лет здесь сеяли лен, ткали себе льняную одежду, которая сегодня считается не просто модной, но и целебной…
… Модлона петляла, временами распадаясь на рукава, то снова соединяясь. Местность была совершенно дикой. На несколько часов пути мы не увидели ни одного человека на ее берегах, ни одной встречной лодки.
Я представил, что в древности здесь был оживленный торговый путь: из Белого озера через реку Ухтомицу до Волоцкого озера, далее лодки и суда перетаскивали в озеро Долгое, а из него попадали в реку Модлону, по которой мы плывем сейчас. Из нее в путь шел в озеро Воже, бывшее в те поры озером Чарондским., а уж из этого озера через реку
Свить торговые караваны шестались в озеро Лаче, из него в реку Онегу и так до Беломорья…
Уже в сумерках достигли мы места, где стояла Андреевская избушка.
Левый берег Модлоны был низок и зарос камышом. Какой-то ручей или малая речушка впадали в реку тут, слышно было сонное крякание уток, плеск воды в камышах. Река кипела жизнью.
А противоположный берег, на котором стояла избушка, был высок. На нем росли сосны.
В потемках я распустил леску короткой удочки, наживил червяка и опустил удочку за борт. Наверное, насадка не достигла и дна, как я почувствовал, что на мой крючок попала большая рыба. Я подсек и вытащил в лодку крупного леща. Я забросил снасть снова. И снова крупный лещ оказался у меня на крючке.
– Достаточно, – сказал Андреев. Уха будет знатная.
Мы спали на еловом лапнике. Под бок мне забралась андреевская лайка и посапывала в ухо, и сам капитан тоже похрапывал. Я проснулся часа в три от криков совы.
Спать уже не хотелось. Я вышел на волю. Огромная красная луна зависала между сосен и казалось, что можно подойти к ней и потрогать рукою. Летучие мыши черными тенями метались по лунному диску, потом, как в замедленной съемке пролетела сова.
Удивительно было, как луна оказалась в лесу? Рядом с избушкой…
Я пошел к ней. Но через несколько шагов загадка открылась. Избушка стояла на высокой песчаной гриве, поросшей сосняком. Грива закончилась, передо мной внизу текла река, видимо, это был рукав Модлоны. А дальше шла низина, заросшая осокой и камышом. Луна, все такая же багровая и огромная все так же зависала над миром.
Я вернулся к другому краю нашего соснового пристанища. Занимался неуверенный рассвет, отблески его играли в темных водах реки. В том месте, где я вчера ловил лещей, в устье ручья шла какая-то неустанная работа. На воде плавились круги жирующей рыбы, тростник, хотя ветра не было, волновался. Из глубины зарослей доносилось чмокание и чавкание. Это кормились лещи, подрывая на дне корневища.
– Вот бы здесь бросить сетку, – подумал я. – Вот это был бы улов!
Андреев неслышно подошедший, стоял рядом, взволнованно поглядывая на устье ручья. – Давай, бросим сетку, – сказал он. – Поботаем!
Мы напились холодной ухи и пошли ставить сетку. Но я остановил капитана:
– Давай для начала попробуем половить на удочки. Порадуемся.
Казалось, что я вернулся в детство. Рыба клевала беспрестанно: крупные окуни, плотва, лещи. Щука жадно хватала наши блесны.
Когда солнце поднялось над Модлоной, у нас была полная шарманка рыбы: килограммов двадцать. Дальше ловить не было смысла. Нужно было спасти эту рыбу.
Мы вычистили ее, посолили, переложили крапивой и осокой.
– Теперь едем на Воже, – сказал капитан, он же композитор, создатель песни о родине. – Ты, думаю, никогда не был в городе Чаронде. Едем…
ЧАРОНДА
О Чаронде я не только слыхал, но даже летал над нею, когда мы снимали с Сашей Сидельниковым фильм о судьбе крестьянства в 20 веке. Кто не поленится может найти в интернете фильм «Преображение». Селение это в два десятка домов, с церковью на берегу гигантского озера Воже, с огородами с другой, зажатое болотами и отрезанноеый от мира реками, поражало своей отрешенностью от мира.
Я полез в справочники, которые утверждали, что Чаронда –бывший город… Вот как?
Считается, что это селение было организовано в 13 веке на торговом пути из Волги в Беломорье. Скорее всего рыбацкая деревня была здесь всегда. Чего ж не жить здесь человеку, коль рыбы полно, зверя в лесу хватает, и даже землицы клочок есть, чтобы наростить овса да репы… Но вот с развитием торгового пути, а это был кратчайший путь на Север с выходом на заграницу, Чаронда стала быстро развиваться.
На этом пути стояло два селения, жизнь которым дала эта удивительная дорога. Самый известное – Каргополь. Но трехсот километровый участок от Белого озера до Каргополя был пустынным. Единственная рыбацкая деревня – Чаронда, отвоевавшая на топких берегах озера Воже песчаный уголок, стала опорным, перевалочным пунктом этого пути. Ее жители промышляли рыбой, проводили караваны по Модлоне и Свити, занимались торговлей.
Такое положение обеспечило Чаронде развитие. Ее расцвет пришелся на XVIII век – в 1708 она получила статус города, став центром Чарондской области, которая была включена в состав Архангелогородской губернии. В те времена здесь было более 1000 дворов, около 10 000 населения.
Но XVIII век стал концом водно-волоковых путей. Была построена Мариинка, потом Северо-Двинский канал герцога Александра Вюртембергского. Сухопутные дороги стали достаточно совершенными, чтобы доставлять грузы.
Городом Чаронда была всего полвека – в 1770-х годах она снова стала селом, а к революции 1917 года здесь жило уже менее 1000 человек. Город, ставший «неперспективной деревней», постепенно умирал.
ПРЕДАНИЯ ОЗЕРА
… Андреев завел мотор, и мы снова поплыли по Модлоне, пугая уток и петляя средь бескрайних просторов осоки и камыша… Часам к десяти Модлона распустила многочисленные свои рукава и мы вышли в озеро.
Просторы его поражали. Шестьдесят километров в длину, до восемнадцати в ширину. Где-то справа в озеро впадала самая крупная река – Вожега, на которой километрах в десяти от Устья начинались деревни. Все остальное пространство подчинено было воле озера, превратившего ближайшие территории в топкие и непроходимые заросли.
Слева должен быть тот самый мифический город Чаронда.
Но мы увидели другой город, поразивший наше воображение. В обе стороны от устья Модлоны по границе тростника роились свайные домики рыбаков и охотников. Их было великое множество, они соединялись друг с другом переходами из жердей и необрезных досок, образуя целые улицы, бесконечно длинные и обжитые. Только вот людей в этих домиках не было. Видимо, не сезон.
Мы походили улицами этого удивительного селения. Домики были открыты, можно было затопить печки, сварить еды, погреться и хорошо отдохнуть на нарах под плеск волн.
Я закинул удочку с мостков и тут же поплавок скрылся под воду. Окунь, второй, третий. Клев был сумашедшим настолько, что я смотал удочку.
А между свай тем временем покатились, пришедшие со стороны Чаронды волны. Мы с Андреевым переглянулись. Налетевший ветерок быстро раскачивал озеро, по которому понеслись стада белых бурунов.
Мы ночевали в свайном домике.
Всю ночь за окошком нашей избушки вздыхало тяжело озеро Воже.
И мне казалось, что оно повторяет и повторяет раз за разом одну фразу:
– Не-Во-же-я-а-а… Не-Во-же-я-а-а.
Наконец, я встал и пошел на берег. Волны бежали под моими ногами, словно озеро пыталось дотянуться до меня…
– Ну, хоть ты-то скажи людям: «Не Воже-я-а, не Воже-э-э», – шептало оно устало.
– А как? Как зовут тебя, водяное ты, чудо?
Озеро снова вздохнуло, откуда издалека набежал белый барашек волны, обдавший меня фонтаном брызг:
– Ча-ро-ндское я, Ча-ро-ндское… – Услышал я.
Я вспомнил легенду про водного духа Чарандаке. Про того, который жил сначала в озере Чарондском.
Так вот, на берегу того озера, где стоял город Чаронда, самый загадочный, скажу я вам, город в мире. По городу этому никогда ни одно колесо не проезжало, никогда этот город электричества не знал. Жили в этом городе рыбаки, плавали во все концы на лодках, а зимой на санях ездили. А Чарондак в озере за пастуха был: русалок пас.
Но вот наступило время, и огромное озеро обмелело, стало тиной да травой зарастать, люди из города разбрелись, русалки в леса подались, и Чарондак ушел, в озеро Белое перебрался. Подрядился в пастухи, белых коров в озере пасти. Ему без свежей проточной воды, как и без дела – не жизнь.
Жил Чарондак в последние годы в водном бучиле у плотины старой Маринки. Бывало, поднимется со дна, распустит свою зеленую бороду по течению и нежится на солнце. Редко, кто его видел по земле идущим. Только иногда зимой придут бабы на прорубь, а вокруг ее следы огромные лапчатые. Ясно: Чарондак выходил, весну выглядывал.
В озере белуги зимовали да по малым рекам весной нерестились, а потом уходили они в Волгу, а уж из ее – в Каспий. Там рыбьи стаи несметные, а белуге много надо пропитания. И то верно, размерами иная белуга с большую лодку, а то и с пароход.
Где-то в апреле вылезет Чарондак из своего бучила, стукнет посохом по ледяному панцирю, и побежит по льду трещина от Белозерска до Липиного Бора. Шагает Чарондак по озеру и через трещину белых коров считает.
Но вот задумали люди вместо Маринки сделать большой водный путь, настроили по рекам плотин, остановили течение, запрудили озера. Много стало воды. Радуйся, Чарондак, водный дух!
Только стали замечать люди, что все реже и реже видели они следы его на льду Белого озера. Некого стало считать в Белом озере. Перегородили люди бетонными плотинами дорогу белугам из Каспия в Белое озеро. А потом и в старом бучиле перестали замечать зеленую бороду Чарондака.
Пропал Чарондак. Трудно найти сейчас человека, который бы знал, где прячется сейчас водный дух. Он ушел в город Чаронду, от которого осталось всего пяток домов да две старухи вековухи.
Живет он в ключевом колодце на самом его дне. Выходит иной раз на волю, воды бабкам наносить, да дров притащить из лесу. Привести-то не на чем. Ни колеса, ни телеги.
Есть и еще одно древнее предание, как смерч пал на город, как огненный вирь кружил над ним, поднимая в воздух тесовые крыши, как вода из колодцев вырывалась и кипела, как выло и стенало в пустых срубах их. И было торжество нечести, храмы стояли безглавые, и молоко у коров было черно, и дети седели. А в то время три инока ушли в Глебовскую и Вагановскую пустыни и зарыли меч болотах. И снова восстала Чаронда на берегу озера, как оплот от нечисти. И будет город тот стоять, пока не разрушит ржа тот меч.
Может быть, это предание относится к 1613 году, когда бродячие шайки разбитых под Москвой поляков и литовцев приплыли по торговому пути в Чаронду и учинили в городе резню, убив немногочисленных защитников его и самого воеводу Костю Ртищева, спалив при этом город.
…А ведь и правда, озеро было Чарондским, – вспомнил я. – Не зря старый рыбак и капитан Анатолий Андреев наказывал вчера мне: « Похлопочи, чтобы озеру настоящее имя вернули».
Я подумал, что мой композитор прав. Не гоже у такого великана отнимать настоящее имя. Я тоже вздохнул, и пошел спать. Вернуть озеру настоящее имя – невероятно дорогое занятие. Это сколько карт надо перепечатать и бумаг переписать…
Спи спокойно, озеро Воже.
…Но озеро спать не хотело. Скоро поднялся ветерок утренник. Волны расходились и катились теперь, завивая на вершинах белые барашки на восточный берег с западного, на котором едва виднелся купол церкви Иоанна Златоуста некогда знаменитого города Чаронды.
Скоро озеро гудело уже, как медный колокол. Тяжелые волны, полные озерного песка тяжело накатывались на берег, легко преодолевая зону отчуждения, за которой начались жилые постройки, захватывая одиночные бревна, доски, мостки и помосты, орставшиеся не убранными хозяевами на берегу.
С озером шутки плохи.
Прошло еще несколько лет, и я прорвался по зимней дороге в этот сказочный город, который не знал колеса и почти не знал электричества. Приехали мы на снегоходе с энергичным главой Кирилловского района Николаем Дьяковым. В Чаронде оставалось на тот момент в живых семь человек. Василий Гайдуков с женой, бабушка Маня через два дома от их жилища, еще через три молодой инвалид с мамой, которая не вставала уже с постели, еще Нина Петровна Першакова, гармонистка да частушечница. да Алексей Першаков, недавно нашедший себе пристанище в Чаронде, после скитаний по городам и весям.
Мы привезли с Дьяковым пару мешков муки, сахару, хлеба еще каких-то продуктов, батареек к приемникам, медикаментов. Пили чай у бабушки Маши Кринкиной и спорили: можно ли помочь Чаронде и ее жителям, можно ли спасти деревню от вымирания, и если спасать, то во имя чего? Дорог сюда не было и не будет, электричество возможно только от генератора… И кто здесь поселится добровольно, если не считать того, кто выброшен житейскими волнами на этот практически необитаемый остров Робинзоном?
Мы решили все же открыть Чаронду миру и провести неподалеку от нее большой рыбацкий праздник-представление озера, как туристского объекта, и самой Чаронды. Только что от Чарозера, бывшего когда районным центром, а теперь просто большого по нашим меркам села, была отсыпана через болота к озеру дорога. К Чаронде отсыпать дорогу не было никаких возможностей. От этой дороги до Чаронды оставалось километров двенадцать озером…
Праздник по открытию озера состоялся, я привел в эту деревушку с большой и гордой историей целый караван рыбаков и просто любопытствующих на самых современных снегоходах, «Буранах», каракатах, костотрясах и драндулетах, чтобы те не оставляли без помощи стареющих жителей, проведывали их, возили продукты, медикаменты и актуальную в те времена, почту.
Собрались в домике бабы Маши Кринкиной за столом уставленным пирогами, вручили им подарки, глава района говорил о возможностях установки на острове ветряной электрической станции, попели песен под гармошку старого бригадира рыбаков Василия Гайдуков. И тут Гайдуков отложил гармонь:
– Чем нам помочь, спрашиваете? Нам, вообще-то всего хватает. А вот похлопочите, чтобы озеру нашему вернули его исконное название: Чарондское…
СНОВА В ЧАРОНДЕ
И вот прошлым летом назад мы с друзьями из Вожеги отправились в забытый город Чаронду. Не знаю почему, но место это, действительно, обладает каким-то неведомым магнетизмом. Об этом мне говорили все, кто когда-то там побывал. Чарующий остров.
…Чаронде по документам 7 столетий. Судьба ее, несмотря на отрешенность от мира, довольно беспокойна. Русские государи ее постоянно кому-то передавали, меняли ее статус, то закрепляли за двором, то отдавали на откуп.
В 1495 году сельцо это было пожаловано Кирилло-Белозерскому монастырю, видимо, на прокорм. При Иване Грозном село перешло в опричнину, потом ею владел Дмитрий Годунов. В это время Чаронда стала крупным торговым центром края, там был построен большой Гостиный двор.
К началу смутного времени Чарондская округа была самостоятельной областью с воеводой и приказным аппаратом. После разгрома поляков у стен Москвы в 1612 году, бродячие шайки поляков и литовцев добрались и до Чаронды. Наверное, они приплыли водой. Чарондская округа была разорена. Воевода Костя Ртищев, как пишет краевед Леонид Шубин в своей книге «Куда уходит время», погиб в сражении, погибли и защитники Чаронды. Предположительно, в то же время был уничтожен и Гостиный двор.
Спустя десять лет Чаронда и ее округа начали оправляться от разорения, стала расти численность населения. В 1708 году указом Петра Первого Чаронда стала городом и с окружающими землями вошла в состав Архангелогородской губернии.
В 1719 году Чарондский дистрикт был передан из Архангелогородской губернии в Санкт-Петербургскую губернию, где вошёл в состав Белозерской провинции. В 1727 году Чарондский уезд в составе Белозерской провинции отошёл к Новгородской губернии.
В 1775-1776 годах Екатерина вторая лишила Чаронду статуса города. В 1776 году, уже как село, Чаронда была включена в состав Кирилловского уезда Новгородской губернии и находилась в его составе до 1918 года.
С 2006 года Чаронда входит в состав Чарозерского сельского поселения Кирилловского района города Чаронды такова:
Начало XVII века – более 1700 дворов, около 11 тысяч человек (в округе).
1646 год – более 14 тысяч человек (в округе).
1921 год – 70 жилых домов и 450 человек.
2002 год (перепись) – 5 человек.
2007 год – 8 человек.
2015 год – умер последний житель.
Последним, ушедшим в мир иной жителем Чаронды, наследником и владетелем этих бескрайних болот, стал Алексей Першаков, поселившийся здесь после житейских катастроф на Большой земле. Алексей именовал себя Губернатором Чаронды, и даже Князем Чарондским. Один он остался на острове. Объявляй себя хоть Императором.
Занедужившего Губернатора Чаронды зимой 2015 года обнаружили рыбаки, вызвали скорую, перевезли до деревни Нижней. Через два дня он умер в районной больнице Вожеги.
… Волны на озере были не слабые. Опять стада белых барашков бежали на восточные берег, лежавший в руинах после прошлогоднего шторма.
Нас вез Николай Стопин, железнодорожник со станции Вожеги. Верно, его железная дорога окончательно добивала Чаронду, охранявшую древний волоковый путь. Катер Стопина тоже был не слабый – «Прогресс-4», но и его кидало по волнам, как утиное перышко. Но страха утонуть в пучине озера не было. Волновало другое: встреча с мертвым городом, от которого видимым был только купол полуразвалившейся церкви. И чем ближе мы подходили к Чаронде, тем тревога становилась все ощутимее. Купол некогда величественной пяти престольной церкви настолько зарос кустами, деревьями и дурной травой, что помышлять о встрече с живыми людьми в Чаронде не приходилось.
В моем распоряжении оказалась заметка 1992 года из Кирилловской районной газеты, взятая со страниц сообщества «Бекетовкая. Вожга» о том, как Чаронда спасала в голодном сорок пятом году окрестное население. Вот она.
ЗА СНЕТКОМ
Весной 1945 года в Чарозере, да и в окрестных деревнях, было объявлено, что в Чаронде, находящейся на озере Воже, продается снеток, сколько хочешь. Вывезти его уже нельзя было, ранняя оттепель распустила дороги, и в Чаронду можно было попасть только пешком и на себе вынести снеток. В тот голодный год снеток был дополнительным подспорьем в питании. Мы, шестеро подростков из колхоза «Тюшково», двинулись за снетком. С собой взяли по мешку и санки.
Пошли рано утром, ибо до Чаронды – 35 километров. С утра шли еще бодро. Сзади нас по дороге шмыгали привязанные за пояса санки. Подморозило, и это облегчало путь. Миновали деревню Остров и вышли на озеро. Вдали, почти на горизонте, виднелась колокольня Чарондской церкви. Дорога к полудню раскисла, шли, как по песку. Накатанная по льду озера санная дорога стояла бугром. Справа и слева от дороги то тут, то там синели открытые блюдца полой воды. Лед съедало на глазах. Дорога готова была вот-вот рухнуть, но пешеходов еще держала, и мы гуськом двигались к Чаронде.
Навстречу стали попадаться люди нагруженные рыбой. Мы шли весь день, продвигались медленно и лишь поздним вечером были в Чаронде. Голодные и усталые, мы попросились ночевать у одинокого старичка.
Он наварил нам целый ведерный чугун снетковой ухи. У нас вместо хлеба были у кого лепешка с мякиной, у кого картофелина. Налегли с голодухи на уху и легли спать прямо на полу. Уснули крепко Утром, попив морковного чая, который заварил нам сердобольный дед, мы двинулись в церковь, где хранилась рыба (церковь тогда служила складом).
Зашли и удивились. Там лежала огромная гора снетка. Он уже оттаял, но был еще свеж. Люди подходили, набирали его, сколько хотели, ставили на весы рюкзаки, мешки, туеса из бересты. Взвешивали, платили деньги. Плата была чисто символической.
Мы тоже набрали и отправились к деду. Есть было нечего, и мы снова принялись за снеток. А оставшуюся сваренную рыбу дед уговорил взять с собой.
Обратный путь оказался еще трудней. Дорога раскисла, сапоги вязли в месиве воды и снега. Выбившись из сил, решили перекусить остатком снетка. Но, хоть и голодные были, рыба не лезла в рот, подташнивало.
С трудом поднялись и двинулись дальше. Вдруг пошел проливной дождь. Казалось, все проклятия были брошены на нас. Идти стало еще трудней. Мы вымокли до нитки, замерзли, ноги сводила судорога.
Медленно двигались мы навстречу спасительному берегу. Когда увидели, что нас ожидает подвода, силы сразу оставили нас. И какой-то километр расстояния, отделяющий нас от берега, показался нам за десять. Дождь все продолжался.
Добравшись до подводы, мы положили мешки на дровни, а сами пошли пешком. Лошадь была слабая и не могла везти нас всех, поэтому ехали по очереди. Да и сидеть на дровнях было невозможно. Промокшая одежда прилипала, холод сковывал до судорог ослабевшее тело.
С трудом добрались до дома. Скинув с себя всю одежду, я голый залез на печь под тулуп. После горячего чая с малиной меня долго еще подкидывал озноб.
К счастью, все обошлось. Теплая печь, тулуп и малина сделали свое дело, я хорошо пропотел.
…А высушенного снетка долго еще варили. Домашние ели уху, а я есть не мог. Хотя снеток – прекрасная рыба, в то время в озере Воже его было очень много. Сейчас поел бы с удовольствием.
А этот поход в Чаронду вспоминаю каждую весну.
Валентин Александрович Бабаев, 1992 год
…Метров за сто до берега в дно была воткнута палка, на которой болталась пластиковая бутылка.
– Дальше пойдут камни, – сказал железнодорожник Николай Стопин.
Однако его эхолот показывал глубину более трех метров и обилие рыбы под нами.
– Все врет, – уверенно сказал Стопин.
И точно. Катер наш тряхнуло.
– Вот первый камень, – сказал Стопин. – Пойдем дальше на веслах.
Пластиковая бутылка осталась болтаться на палке. Пройдет с десять-двадцать лет, палка сгниет, железный катер изъест ржа, наверное, мало кто останется в живых из нашей экспедиции, а вот пластиковая бутылка будет болтаться по озеру или лежать на дне сотни, а может быть, и тысячи лет и будет свидетельствовать о нашей жизни, как свидетельствуют сегодня о былом величии Чаронды развалины церкви…
Я вздохнул, удрученный невеселым исходом нашей цивилизации.
… Катер до берега не дошел и на веслах. Пришлось бросать якорь и далее идти по воде вброд.
Деревни не было видно за сплошной стеной радостно и мощно поднявшегося камыша. Лишь громада церкви упрямо разрывавшая путы ивняка, добравшего до самого купола, нависала над нами. Я снова вздохнул по горькой судьбе умершей Чаронды. …Но тропка уводила от берега в камыши, и, пройдя немного этим камышовым лесом, мы оказались на ухоженной деревенской улице. Дом бригадира чарондских рыбаков Василия Гайдукова, поразил нас. Он был обшит и покрашен в приятный охряной цвет. Новая изгородь, новый сруб колодца, аккуратная собачья будка. Обширный двор был чисто выкошен, как выбрит.
Но хозяев, видимо, не было доме. Мы прошли вдоль улицы, местами напоминавшей джунгли, потом снова оказались на ухоженной деревенской улице. У колодца первого дома этой части деревни хлопотали две женщины средних лет.
Они заметили нас и стали всматриваться, наверное, пытаясь понять, кого это ветер принес в Чаронду.
И тут одна встрепенулась и бросилась навстречу нам:
– Толя! Поди, ты меня не узнал. Я Тамара Левашова. Мы с тобой вместе в интернате жили.
– Вот так да! Помню, Тамара. Ты за рекой жила. В Едоме.
– А ты – в Потеряеве.
Мы обнялись. Более полувека не встречались…
– Вот уж не ожидал тебя встретить в Чаронде, в мертвом, как думал, городе…
Она потащила нас в заулок первого дома.
– Я сюда в 71 году приехала по направлению работать фельдшером. Закончила медицинское училище. Меня спрашивают: тебя, куда на отработку: на три года, где условия получше, или на год. Но условия будут суровые.
– Меня на год! А вот вышло, на всю жизнь оказалась связана с этим местом. Тут такая политика была. Свои девчонки из Чаронды уезжали в поисках судьбы, а парни оставались. И вот направляли сюда девчонок после училищ. А ребята не терялись.
Вот и меня Игорек Гайдуков подцепил. Гармонист, песни пел… Помню, как свадьбу справляли, как гостей везли на санях по болотам и по льду, дорог не было, да и нет. Вот уж мои родственники подивились: эвон еще какие места бывают… Жалели.
Игорь работал в рыболовецкой бригаде, но потом мы перебрались в Череповец на металлургический завод. Он на пенсию пошел оттуда, все, какие награды были на заводе, заработал.
Пойдемте, я вас со своим Игорем познакомлю. Вот наш дом. Слышите, петух заливается… Здесь Игоря брат Василий живет. Дальше опять Гайдуков, опять родня, а потом уж и мы. И за церковью за нами – Сергей Гайдуков, Василия Гайдукова, старого бригадира сын. Почти все Гайдуковы здесь.
…Тамара потащила нас знакомить с мужем, с хозяйством, надо сказать содержимым в полном порядке, потом появился накрытый стол в заулке Василия Гайдукова, гармонь в руках Игоря…
ЧАРОНДА БЫЛА ЖИВА!
Мы присели с Игорем Гайдуковым на старую скамейку у дома. Наверное, скамейке было лет не менее, чем самому дому, лет хорошо за сто. Крыша дома, крытая рубероидом, потрескалась на солнце и в проблемных местах была покрыта алюминиевыми пивными банками. Очень оригинальное решение. И надежно и красиво.
– Боюсь спросить, а откуда столько банок?
– Да сам-то я пива не пью, но зимами в городе придешь в гараж, а там горы этой пустой тары, вот настриг и теперь не на одну крышу хватит…
Тут надо смекалку применять. Вон сарай старый обставил камышом, забил снегом, сверху укрыл сеном – холодильник получился. На весь год хватает его продукты хранить, только снега добавляю.
Пришла Тамара, принесла связку копченых подлещиков.
– Угощайтесь!
Рыба холодного копчения была чрезвычайно вкусна. – Хлеб мы сами печем, Игорь меня не подпускает к этому делу.– Подключилась Тамара. – Сам ставит квашню, следит, чтобы тесто хорошенько выходило…
– Я тут и родился, – рассказывал Игорь свою историю. – У нас тогда все было. И медпункт, и сельсовет, и школа, и магазин, и клуб, и контора. Помню в конторе день рыбака праздновали. Народищу! И всем места за столами хватало. Председатель объявляет:
– Товарищи, водка бесплатная, но домой тащить ее не велю.
Жили, как одна большая семья.
В пятьдесят седьмом году в первый класс пошел здесь в Чаронде. Было семнадцать учеников в начальной школе. Да еще столько же в интернате жило.
Батька у меня рано из жизни ушел. На фронте потерял ступню. Инвалид, а работал без выходных. Как-то переводил племенного жеребца в Чаронду через озеро по льду. И лед провалился. Представьте, сколько ему пришлось потратить сил, чтобы вытащить из полыньи жеребца. Только вытащит, а он снова провалится. Только опять на лед вытащит его, лет рушится под ним.
Когда пришел в Чаронду, одежда на отце стояла колом. Надо было бы его сначала водкой отпоить, а его медичка загнала на печь под тулуп. И там, сердце не выдержало. А жеребца спас. Вот мы одни и тянулись, росли. Работать рано начали.
Кормило нас озеро. Снетка было – пропасть! Бывало зимой сетки трясешь, у каждой лунки гора снетка образуется, столько его нацепляется к сеткам.
Каждую весну – путина была снетковая. Тонны большие ловили. Кажется , мулявина, насквозь светится, а вкусная. Хоть щи с ним вари, хоть в пирог… Кормили снетком всю область.
А потом было несколько жарких лет. Озеро обмелело. А снеток не любит жары. Как-то утром проснулись, а берег белым-бел, снетка выбросило. С тех пор мало стало его. Потом судака запустили. Тот поел всех, кто его ростом меньше. У нас озеро славилось крупной плотвой. Плотвицы – больше селедки. Лещом озеро славилось и подлещиком. Это отдельный вид рыбы. Щука была промысловой… Налим.
Все рыбаки знают, что вкус рыбы с озера Воже ни с какой другой не сравним.
А вот от цивилизации мы отстали. Электричества не было. Привезли генераторы, поставили в церкви. На соляре они работали. По вечерам стали включать свет. Да видимо, Богу не угодили этими генераторами. Сгорели они и все, что могло сгореть рядом с ними – сгорело. Больше уже к электричеству не возвращались.
Ферма была на двадцать пять коров. Молоко сепарировали и готовили сливочное масло, которое отправляли в район.
А вот колеса и, правда, мы в нашем городе, можно сказать, не видели. Город без колеса. Да и зачем оно здесь? Ехать не куда. Только на лодке, зимой – на санях.
В 1978 году, помню, решили купить в колхоз трактор. Кажется, это был Т-40. Сбежалось все население. Особенно старики, которые никуда не бывали из Чаронды, дивились.
Хотели приспособить его для бурения льда. Зимой ловили неводами. Это же сколько нужно пропешить лунок. Лед метровый! За день больше двух тоней не сделать. Но трактор оказался нам худым помощником. Отправили его огороды пахать. Но он там таких наворочал бугров, что бабы тракториста по деревне гоняли, побить хотели. Потом отправили этот трактор куда-то в Чарозеро за ненадобностью.
А настоящую дорогу мы увидели, когда нас в армию везли служить. Автобус остановился на асфальте, мы выскочили, упали на асфальт, трогаем его ковыряем, рассматриваем… Что за чудо?
Тут Тамара включилась.
– Я когда сюда приехала в семьдесят первом, тут было 52 жилых дома и более ста человек населения… Работа у фельдшера ответственная, трудная.
Озеро не прощает ошибок. Вот у Нины Першаковой муж погиб. Семь месяцев по озеру его волны гоняли. Особенно туманы опасны. Заблудиться дважды два. Потом волны. Чуть заштормит – беги к берегу. Озеро мелкое, волны раскачивается до дна. Лодка садиться на дно, а сверху ее волной накрывает.
– Все так, – подтвердил Игорь.– Вон сосед поехал на «Буране» и попал в наслуд. Вода вышла из-под льда и перемешалась со снегом. «Буран» встал. Парень наш пытался его вытолкнуть на сухое место. А сам был в валенках. Валенки намокли. И пока он бился тут, пока его рыбаки обнаружили, привезли в больницу в район, ноги до такой степени обморожены, что пришлось обе ампутировать.
– Вот он и жил с мамой в том крайнем доме, – когда вы-то приезжали. – Теперь в дом инвалидов увезли. А таких случаев – сколько! – Сказала Тамара. – Но раньше-то была еще надежда, что на нас обратят внимание и мы начнем развиваться… Но тогда вовсю шла борьба с неперспективными населенными пунктами. И мы попали в этот разряд…
Уехали и мы. Но как только появилась возможность, вернулись… И детям и внукам тут простор. Родина.
Надо сказать, что в Чаронду приезжал губернатор несколько лет назад. В подарок привез генератор. Связь появилась.
– Погуляли они по берегу, на лугу отобедали и простились. Верно ему больше у нас не бывать. Таких деревень, как наша, в области большие тысячи, – махнула Тамара рукой.
…Мы гостили у Гайдуковых часа четыре.
– Все ваши фильмы о Чаронде храним и пересматриваем, – сказали на прощанье мне. – Успели снять стариков. Получается, что дорогие нам старики с нами остаются.
Все небольшое население Чаронды пошло нас провожать. И мы пообещали сюда вернуться.
Колесом дорога! Все возвращается.
Говорят, мир развивается по спирали. Вот поляки тоже вернулись в Чаронду. Надо этой историей и завершить рассказ об удивительном городе, не знавшем колеса.
…Какие-то предприимчивые москвичи купили на берегу Чаронды три дома, подремонтировали их и привезли первых заграничных туристов – поляков полюбоваться на вымерший город. Может, кто-нибудь из предков этих поляков жег и насиловал Чаронду в смутное время. Все может быть.
И тут случилось непредвиденное. Озеро начало замерзать. Было не время для ледостава. Но такова погодная аномалия. И к Чаронде доступа нет, и из Чаронды не выбраться.
Целый месяц устанавливался лед. Бедные польские туристы едва не одичали: без электричества, связи, душа, ванны и кофе по утрам. Да что там кофе, скоро хлеба не осталось ни кусочка, ни картошки, ни рыбешки. Ничего. Спасало их оставшееся в живых население Чаронды.
И вот, рассказывают, через месяц, когда лед мог держать человека, польские туристы пошли своим ходом к цивилизации, замотав себя в какие-то невероятные лохмотья для тепла, голодные и холодные. Семнадцать километров… Из города, не знавшем колеса…
А песню, сочиненную старым капитаном Андреевым – исторический вальс в 28 куплетов с припевом у каждого, – я записал. Хотите послушать? В Чаронду приглашаю.