Воскресенье, 25 февраля, 2024

Русский дух неодолим

24 февраля в Белгороде прошел второй Межрегиональный фестиваль «Русский дух неодолим», организатор которого Белгородское отделение Союза писателей России...

Победа – вот она!...

Мы сухари угрюмо дожевали /И вышли из землянок на мороз... /А письма возвращенья нам желали /И обещали счастья полный воз. /В глаза плыла уже шестые сутки /Бессонница... Шагая через падь, /Из писем мы вертели самокрутки /И падали, чтоб больше не вставать...

Принуждение к единомыслию

Не успели мы как следует разобраться в «Концепції національно-патріотичного виховання молоді», как «оранжевая» власть огорошила нас новым воспитательным документом. На этот раз – проектом закона «Про відновлення і збереження національної пам’яті українського народу»...

Позывные памяти

Едем домой. Последняя картинка перед выездом: Ночь, тьма, степь под Угледаром. Фонарик часового...

Бабы Грушино лето

Августовский вечер

Стояло вёдро. Вечернее солнце догорающим колесом, слетевшим с небесной колесницы, оставляло после себя красноватые рваные лоскутки лёгкого ситца на выбеленном лазуритовом небосводе. Ещё какое-то мгновение, и закатится оно за синеватые волны горизонта, обласкав их нежаркими лучами.

От прогретой речки наконец-то потянуло освежающей прохладой. Оживился ветерок, прятавшийся от зноя в зареченских зарослях тальника. Над деревенской улочкой имени Мичурина занимался обычный летний вечер.

* * *

Мать сидела на кровати у окна, накинув на себя клетчатое осеннее пальтишко, которое ей отдала одна из снох. Она смотрела сквозь перекрестье рам на увядающий сад.

А он всё дряхлеет, — подумалось матери. — Вот и я с ним состарилась. Чую, немного мне осталось небо коптить. Силы-то не задёрживаются во мне, точь вода в решете… Как время-то летит! Вот уж и лета исход. Наверное, последнее оно для меня…

Жухлые листья смородины склонились к земле, обнажив чёрные бусины ягод. Под кустом лежала подгнившая подпорка на заросшей сорняками клубнике. Чуть поодаль, у покосившейся баньки, высились стебли малины.

Вот выдурила, так выдурила… Стоит, будто аширшинна стена, хоть дерюжки развешивай! — подивилась мать.

Время от времени на старую ранетку садились стайки воробьев. Мать с интересом наблюдала за ними. Чего они только ни вытворяли! Это был всплеск молодой, неугомонной энергии, выражающий трепет и восторг той жизнью, в которой они пребывали.

Как им вольготно и благостно, — думала мать, не отрывая от них взгляда. — Они, то ль, никогда не хворают?

Поиграв какое-то время, воробьи улетали, и на их место прилетали новые. И всё начиналось сызнова.

Из-за речки налетел порывистый ветер, и выгоревшие ставни натужно заскрипели ржавыми навесами. Алюминиевый провод, натянутый под окнами для сушки белья, трепыхаясь, стал ударяться по иссохшей обшивке дома. В печной трубе загудело.

Ветер безжалостно трепал рясные ветви старой ранетки, усыпав землю хрушкими1 яблочками. Раньше мать из них варила отменное варенье, а теперь уж нет сил стоять у плиты.

Некоторые стволы давно были обломаны бурями, но ещё несколько оставались в силе. Длинные ветки, будто руки, всё пытались дотянуться до окошка и постучать, словно хотели о чём-то предупредить мать или сказать ей что-то важное и сокровенное.

Тёмно-зелёную листву дерева мотало во все стороны. «Вот так и человек живёт на белом свете. Треплет его жисть, пригибает к земным спытаниям, а через это он крепчает, становится мудрей, што ли, — рассуждала она. — Видно, не зря говорят: «Век прожить — не нитку исшить».

* * *

До войны, ещё совсем девчонкой, работала со взрослыми в уборочной группе, где старшим был дядя Тимофей — высокий, крепкий старик с седой бородой, с проступившими солонцами на белой холщовой рубахе. На его худощавом подвижном лице всегда играла весёлая улыбка. Любитель пошутить, он никогда не упускал случая кого-нибудь подначить.

Вспомнила она один из дней той счастливой летней страды…

«Как мы работали тогда дружно! Возили снопы и укладывали в скирды2, за речкой, недалеко от села. К вечеру решили сделать передых.

К вечеру решили сделать передых. Как щас помню, поднимаюсь я на косогор, чтобы прилечь, и слышу, как дядька Тимофей кому-то говорит: «Я смотрю, Грунька-то наша уморилась. Ухайдокали мы её, однако, здорово!». И тут отцовский голос: «Пущай малость охолонет. Каки её годы! Нагорбатится ишшо…».

А у меня тогда и взаправду ныла спина, гудели ноги. Бросила, помню, кофту на прогретую землю и провалилась в сон. А когда проснулась — никого. Темень, хоть глаз коли! Неожиданно появилась приблудная собака и не знамо как исчезла. Как ни страшно было, а домой пришлось идти одной.

Шла наугад, и всю дорогу брала кака-то робость. И лишь когда спустилась с горы, немного внутрях отлегло, когда увидела замаячившие огоньки керосиновых лампадок на родной «зарешной» улочке.

А вот и наша изба — на отшибе. Забегаю в сенки, рада радёшенька, и слышу, как матушка ругает тятю: «Как же ты уехал и оставил Груньку?» — «Да ты, мать, не шуми, — оправдывался он. — Мы жеть не рехнулись! Мы всей бригадой кричали, звали её. Тишина… Потом подумали, что ушла она…»

* * *

За долгую жизнь матери многое пришлось пережить: то за свекровью догляд держала много лет, то сынов пестовала3.

А когда ребятёшки стали подрастать, то и бед стало больше: то кто-нибудь в погреб упадет, то таган на голову наденет, то пугачом4 руку разорвёт. А первенец, тот особенно бедовый был: как-то под пароконную бричку5 попал… А то ещё оказия с ним приключилась: парнишкой уж большеньким был, а нырнул с мостка, на котором бабы полощут бельё, да башкой — на кол! Кровищи было! Как ещё жив остался!

Мысли о детях мать не отпускали: «Вишь, каки дерева-то вымахали, а для меня — всё одно маленькие… Как они без меня потом будут? Ведь я для них, как обруч в кадушке, сыми его — и она развалится».

Перекрестилась на старинную икону в красном углу:

Господи, сделай так, чтоб моим ребятам хорошо жилось. Унеси их печали и заботы за высокий тын, за крутые горы, за синие моря с буйными ветрами!

Она знала, что материнская молитва имеет огромную силу, и, обращаясь к Высшим силам, зашептала: «Мать Пресвятая Богородица, Благодатная Мария, заступница наша, Боженька ты наш, Иисус Христос, Отче Никола Угодник и все Святые, не оставьте моих ребят. Спасите и помогите им!»

Мать заново перекрестилась, и начала многократно читать «Отче наш…».

* * *

Как-то мать рассказала, что однажды она попала в «тако» положение, что и врагу не «пожелашь».

Наш отец ещё с сенокоса маялся спиной, а в начале октября его совсем скособочило. Пришлось надолго оттартать батю в больницу. И вот осталась мать тогда одна с ребятёнками и девяностолетней свекровью.

Скоро зима, а в сеннике — хоть шаром покати! Голова шла кругом от переживаний. Надо было что-то делать. В одну из лунных ночей мать, одевшись и подвязавшись шалью, шагнула в промозглую осень.

Она пошла вниз по родному переулку в сторону конюховки6, стоявшей на берегу речки. Там были загоны для лошадей, и около них сена было всегда много. Но взять-то как? Не по совести это! Это же «обчее, коллехтивное»!

Иногда она ещё днём приспрашивалась насчёт сена у дежурного конюха или сторожа, и они, покумекав, разрешали понемногу брать. А иногда мать шла напропалую, и за ночь по две вязанки сена притаскивала в сенник. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Страх сковывал, а деваться-то некуда!..

И всё это время, пока отец не оклемался, она держала своё хозяйство «на плаву». И корова накормлена, и ребятёшки были не голодные.

За ночные «ходки» за сеном рассчитывалась бессонными ночами…

* * *

Мать прилегла на койку, подложив правую руку под голову.

Наступило затишье, и она услышала, как по дороге прошуршало несколько легковушек и, как чумной, пронесся «Беларусь» с оглушающим рёвом. «Тракторист, наверное, крепко выпимши», — смекнула она. Мать была очень наблюдательным человеком.

Потом она отчетливо услышала, что кто-то шаркнул воротчиками7, сбрякав железной щеколдой. «Наверное, Семёныч приходил подкосить в нашей ограде. Трава-то у нас шибко хорошая».

Теперь она прислушивалась к житейским шорохам на улице. Вот мужик, проскрежетав тележкой-таратайкой, прошёл с флягой на колонку за водой. Вот уж соседи, один за другим, вышли встречать свою скотину. Пастух на коне верхом, по-видимому, заворачивая корову или теленка, громко ругнувшись, со свистом, как «молоньёй8», ударил бичом несколько раз оземь.

Чуть позже хозяева отпустили с привязей собак, чтобы те за ночь вдосталь набегались. Нестройный хор лая эхом отражался из займища9, которое находилось за вершинами зареченских холмов.

Через доносившиеся звуки августовского вечера разворачивалась цельная картина незатейливой деревенской жизни. И эти обыденные вещи для матери были самыми дорогими, которые оборачивались для неё великой приятностью и божественной благостью. Для неё было важно, чтобы эти быстротечные действия не оканчивались, а продолжались как можно дольше. Всё это приносило долгожданный покой: уходила тревожность, и в душе всё становилось в ладу друг с другом.

* * *

К кровати беззвучно подошёл кот и важно вытянулся на домотканой дорожке. Немигающим взглядом он посмотрел на мать и требовательно мяукнул.

Васька, ты чо? Оголодал, што-ли? — ласково спросила мать. — Вон же молоко сёднешнее в чеплашке! Иль повкусней чо хошь? — чуток помолчав, добавила: — Даже битюрей10 и тех нет, мил дружок! Вот приедет рыбак, — имея в виду старшего сына, — вот у него проси. А у меня больше никавошеньки нет!

Кот потянулся и ушёл, несолоно хлебавши. Сделав несколько шагов, он оглянулся на хозяйку, недовольно блеснув желтыми дисками глаз. Затем гордо дошел до лаза, и шмыганул в подполье.

Ведь тоже старый стал, — вздохнула мать. — Всё понимает, как человек! В морозилке, кажись, чо-то осталось, надо бы его угостить.

Все соседи, как один, уважительно называли нашу маму «баба Груша». Она ко всем относилась с добром: «Никому я старалась не нагрубить, и сделать чо-то плохо, — говорила, обращаясь к нам. — Вот так и вы живите!»

Я помню, как-то в одну из вёсен Иша хлынула полноводными водами из высоких берегов на нашу улицу. И тогда мать с ней разговаривала ласково, как с живой: «Милая реченька, да не топи ты нас, старых да малых!»

А когда мать умерла, наш добрый сосед Семёныч, глубоко верующий человек, с печалью сказал: «Даже мы с Аллой (имея в виду свою жену) в одночасье осиротели…».

* * *

Совсем уж завечерело. Небо подернулось тучами, и только у горизонта ещё оставалась белёсая нетронутая полоса, будто небесный художник где-то там, на верхотуре, опрокинул бадью с прозрачной акварелью, и теперь она, растекаясь по небосводу, как по влажному шёлку, оставляла на нём живописные светло-синие и ультрамариновые пятна.

У соседского палисадника вдруг послышался конский топот и фырканье. Молодёжь громко загоготала, взбудоражив дремотную тишину, потом вновь всё замерло.

Да с кем же наш сосед съякшался?11

Мать решила полюбопытствовать. Она присела и, навалившись на дужку кровати, выглянула в окно. В доме напротив зажёгся свет. Розовые занавески были распахнуты, и она стала невольной свидетельницей намечавшейся гулянки. Она поняла, что это те парни, что приехали «верхами» на лошадях.

Раскрасневшийся хозяин дома в тельняшке выплыл из горницы, широко развернув меха потрёпанной двухрядки. Пройдясь козырем перед столом, гораздый на частушки да на «подгорную», он сумел взбаламутить компашку.

Видать, хозяин уж навеселе, — отметила мать. — Вот какая радость — набраться бражки иль самогонки? — подумала мать. — Им вот щас хорошо, а почему ж тогда мужики мрут молодыми? — и сама же ответила: — Да потому, што идут они не по той дорожке. Вся эта гульба на пагубу! — она вздохнула. — Когда только их Господь наставит на путь истинный?

Мать не была сведуща в грамоте, но богатым своим разуменьем да приобретённой житейской мудростью зрила в корень. Однажды я привёз брошюру какого-то древнегреческого философа с афоризмами о жизни и почитал ей. Она послушала и говорит: «Так это каждый у нас в деревне знает!»

* * *

У матери припухло и покраснело левое запястье. Деревенская знахарка сказала, что это «рожистое» воспаление. Вот уж неделю мама слегка разминала руку, запаривала травы, но боль не уходила. В этот вечер рука так же горела, но в своих розмыслах матери удавалось забыться, и она, углубляясь в потаённые схроны памяти, воскрешала те события жизни, промелькнувшие, словно далёкие зарницы, хотя понимала, что старого не воротишь…

Как-то мать поведала историю, как во время войны с «немцем» её, двадцатилетнюю девушку, назначили кладовщиком на большом складе. С него-то и началось её, как она сама говорила, «земное мытарство».

В огромном бревенчатом амбаре всего было полно: зерно, мука, мёд, разные крупы, а также конная упряжь, хомуты, сёдла. Но чтобы что-то взять оттуда… Боже упаси! Деревенские власти держали жёсткий контроль за всем, ведь время было тяжёлое. Из района был направлен в село «полномочный», который зорким коршуном следил за приходом и расходом продуктов.

В то время мать жила в заречье, оттуда добираться до склада было несподручно. И тогда она встала на постой к Кузнецовым, поближе к работе.

Детей у них было много, и семья жила, «почитай», впроголодь. В конце недели она привозила на подводе мешки на стирку и в каждом из них оставляла по углам по доброй пригоршне муки. Мать, рискуя, — ведь за такое можно было сильно пострадать — помогала им.

В одну из годин «чижолого» лихолетья по деревне прошёл слух, что со складов, а их было несколько, кто-то крадёт продукты. Уполномоченный пришёл к моей бабушке Аксинье Григорьевне и учинил допрос:

Не твоя ли доченька этим занимается?

А я откудова знаю, кто и чо у вас там тащит? Моя Грушка-то честная! Ты её не трожь! — в сердцах ответила она.

* * *

Боль в руке стала утихать, и долгожданный сон сморил мать.

Через некоторое время она проснулась в липком поту. Сердце билось тревожным перестуком, казалось, ещё чуть-чуть — и птицей выскочит из грудной клети. «Будто чо-то вещует, — подумалось. — Видно, за всё надо отвечать, ведь ничо в жизни так просто не бывает».

Мать в изголовье нащупала пузырёк со святой водой. Присев на кровати, она омыла лицо и сделав глоточек, отыскала валидол и понемногу стала приходить в себя. «Всё ж таки какой он добрый и милый, этот белый свет! Хоть сто лет живи, а жить всё равно охота!»

В кромешной темноте барабанил дождь по жестяной крыше. Вдалеке слышались мощные раскаты грома после ослепительных вспышек молний.

Через какое-то время за окном стало осветляться. А уж когда проснулись горластые петухи, без зазрения совести оповестив всю округу, что пришло утро, рассвет смело разбросал нежный багрянец по косогорам, омытым грозой.

От волглой земли сквозь тёмно-красный ковёр осыпавшихся яблок исходила свежесть. Августовская зелень стареющего сада, окроплённая прохладными каплями дождя, мерцала ими, как бриллиантами в лучах нового дня.

30 сентября 2022 г.

Владимир Иванов

(рисунок автора)

1 Хрушкими яблочками — крупными яблочками.

2 Скирда — разновидность стога.

3 Пестовала — нянчила, растила.

4 Пугач — Самодельная хлопушка, состоящая из согнутых в виде буквы Г медной трубки и гвоздя, объединённых резиновым кольцом. В качестве заряда используется сера от спичек.

5 Параконная бричка — повозка, предназначенная для запряжки парой лошадей.

6 Конюховка — подсобное помещение при конюшне.

7 Воротчики — калитка.

8 Молоньёй — молнией.

9 Займище — болотистое место, заросшее кустарником.

10 Битюри — пескари.

11 Съякшался — связался.

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

Холопский  недуг

Когда на душе становилось тоскливо, Анастасии Ивановне помогали замечательные русские… поэты. Томик кого-то из них всегда лежал на столе. Пожилая женщина, бывшая учительница литературы, открыла Некрасова...

Брань на вороту не виснет

Старуха умирала на кладбище. Дело обычное – старые всегда умирают. Пристроившись между двух осыпавшихся могил, она в полубредовом состоянии копалась в своих лохмотьях, выбирая наиболее крупных паразитов, и отправляла их в рот, старательно облизывая заскорузлые пальцы...

Царице моя Преблагая…

Сосед моей тетки Женька лежал в большой горнице старого деревянного дома на двух широких неструганных досках, застеленных серой застиранной скатертью...

В её окно Звезда стучала

Пусть простит нас уважаемая Полина, но поскольку характером она отличается взрывным и неровным, хотя в то же время добрым и покладистым, то и повествование наше о ней будет неровным и волнительным. Итак...