***
Клирошанка Маня не дотягивает до «ля».
Заглушает стихиру дождь, гремит водостоков жесть.
И голос у Мани дрожит, и колени болят.
Но Маня – увы! – это нынче весь клирос и есть.
Пели Маня, Нина и Шура, бывало, втроём,
только Нина взяла и слегла по весне.
Маня в церковь идёт, её Ангел машет крылом
Ангелу Нины, сияющему в окне.
Александру в город столичный давно увезли,
дочь к себе забрала на прошлый Покров.
Легко ли ангелам деревенским от деревни вдали?
Может, напишет о том какой богослов…
Маня надеется: Нина встанет с одра,
Шура вернётся на родной стороне доживать,
и будет Маня петь на Покров не одна,
осень уходит, недолго осталось ждать.
Вокруг церкви вздохнут, засыпая, леса да поля,
тихо-тихо зима пойдет по Руси…
А пока Ангел Мани дотягивает её «ля»,
от себя допевает недоступные ей «си».
***
Маня идет провожать журавлей,
гусей-лебедей, словом, птиц, что летят на юг.
Провожать – не встречать, вслед смотреть всегда тяжелей,
но печалиться долго Мане сей год недосуг.
На болоте клюквы – собирай, не ленись,
у Мани кузовок за плечами, бидончик в руке.
А над Маней плачет осенняя высь,
клин гусиный тянется вдалеке,
еле виден в рассеянных облаках.
Можно ли Маню теперь с небес разглядеть?
Пнем она видится, или кустом на мхах?
Или всё едино под небом – земная твердь?
К Нине потом зайдет: «Клюквы тебе принесла»
Сбросит куртешку, поставит мал-кузовок.
Нина ягодку в рот возьмёт – больно кисла!
Маня вздохнет, на подруге поправит платок.
– Слышишь? – скажет, присядет в ногах, – Летят!
Дело хорошее – рядом сидеть у окна…
А за окошком,куда ни положишь взгляд,
осень хозяйничает – неласкова, но честна.
Рвет дрожащую на стекле паутинку-нить,
красит зеленый луг в коричневый цвет.
Ничего от неё не спрятать, не утаить…
Да и давно уж такого, что нужно таить, нет.
Время их держит ещё на усталых крылах,
чутко слушая каждый их тихий вдох:
Маню – косынка жёлтая в рыжих цветах,
Нину – платочек белый в синий горох.
***
Ах, Николаша, хороший мужик!
По-соседски поможет, и деньгу не возьмёт.
Без жены управляться в хозяйстве привык.
Он и звонарь…
Это когда не пьёт.
От рыбалки не откажется ни за что,
С «Нивой» старой возится в гараже.
Но такой работы, чтоб «раззудись плечо»,
нет давно, да и не будет уже.
У него и походка быстра, легка,
когда не пьёт, да и взгляд не уныл.
Но вот о таком, когда – «размахнись рука»,
он и мечтать забыл.
Косноязычен, даже когда тверёз,
молчит обычно в беседе любой.
Любит задать неудобный вопрос,
в ответ, не дослушав, махнет рукой.
И лишь с колокольни (это когда не пьёт)
на колокольном ясном говорит языке.
И плывет к небу звон – топит небесный лёд,
и деревня вслед по небесной плывет реке.
***
У отца Михаила абсолютный музыкальный слух,
он поглядывает на клирос из алтаря.
Серебрятся венчики под платочками у старух,
серебрит окошко утренняя заря.
– Ах, как доченька пела! – вспоминает,
выходя за порог.
Храм за спиной погружается в тишину.
И в тишине вдруг слышится её голосок…
Нет, это птаха выкликивает весну.
– Какая весна, о чём я! – заплачет.
Согреет чай,
с ним в одинокой келейке теплей.
– Не серчай ты, Господи, не серчай!
Пожалей нас, Господи, пожалей!
Ходики на стенке не замедлят ход,
что им, ходикам, до его слёз!
Половицы скрипучие всё равно что лёд,
половик домотканый к порогу примерз.
Стемнеет скоро. Под ногами – бело.
Утром чистил тропинку почем зря.
Все дороги к храму его замело,
не дойти до всенощной без фонаря.
Клирошанки на службу по снегу бредут,
полушалки серые — крестом на груди…
– Благослови, душе моя, Господа! –
запоют.
Благословен еси
Гос-по-ди…
***
За окошком холодный весенний дол,
земля – цвета спитого чая.
И вот садятся они за стол…
Отец Михаил… дочь в Харькове,
на звонки не отвечает.
Маня режет пирог, поглядывает в окно, в заалевшие дали,
у Мани где-то вдали внучок, на каком-то неведомом Бали.
Николаша, как обычно, суров…
Сын – жив ли, нет – в российской армии под Угледаром.
Николаша выпить покрепче готов,
а чая этого не надо и даром.
Нина… брат в украинском плену… был,
нет больше брата, пришло известие…
– Братья и сестры! – возвысит голос отец Михаил. – Христос воскресе!
Братья и сестры, отзываясь на родительский глас, кивают, согласные.
«Радуйтеся!», «Друг друга обымем!»Пасха пришла Красная.
И снова сидят-молчат вкруг праздничного стола,
заставленного куличами,
слушают, как полумертвая ещё Земля
всеми своими корнями-костями,
солнечным будущим одуванчиковых полей,
птичьей радостью бедного редколесья,
всем, что над нею, всем, что сокрыто в ней
– Воистину, – отвечает, – Воскресе!».
***
Манин домишко стоит на краю леса,
Маня смотрит ночью в окно и видит воочию:
прямо в небо уходит мосточек чудесный
от осинника бедного, от болотных кочек.
Дорога к дому давно поросла травою,
ни машины на ней, ни телеги, ни пешехода.
А за дорогой волки зимою воют,
и подходят к Маниным огородам.
За рекою вдали городское свеченье –
город живёт будто другая планета.
Но холодное его уносит теченье
куда-то на другой конец света.
А мосток небесный – и светел и прочен,
хотя держится только на честном слове,
сколочен из нездешних серебряных бревен.
Ступай по нему, да не бери одежонки и прочего!..
Забудь про земные заросшие волоки,
про запах черемухи, вкус ключевой водицы…
Прочего много…
Кот с утра в самоволке.
Васька бесстрашен. Васька волков не боится.
У Васьки в подружках лунная быстрая кошка,
так и мелькает в воздухе заоконном.
Пьёт молоко на крыльце из глиняной плошки.
Он разрешает. И смотрит на Ваську влюблённо.
Мостикнебесный погаснет. Васька домой вернется.
Мане приснится к утренней зорьке ближе:
с кошкой рядом крутится веретенцем
кошкин котенок, как Васька, солнечно-рыжий.