СВЯТО МЕСТО
Мне свято место, что нынче пусто –
Не жнут, не пашут ни так, ни сяк.
Деревня, хутор ли – захолустье,
Где всяк – Иван, да не всяк – дурак.
Мне свято место, где дед да баба
Хлебают тюрю да с молоком,
Где зреет репа, кудахчет Ряба,
Где солнце по небу колобком.
И может правда, что где-то слаще,
Вкуснее хлеб и хмельней вино,
Прозрачней воздух, вода звенящей
И горы выше, и глубже дно.
Наверно там же – синее дали,
Белее снег, зеленей трава.
Да Бог с ним! Я соблазнюсь едва ли
Чужим-то небом. Пока жива,
Я, как кулик – всё болото славлю
Своё. Пусть ряска здесь да осот…
А свято ль место, что я оставлю?
Рассудит тот, кто его займёт.
НЕСУЩИЙ СЛОВО
Нет в осени поздней – грусти –
Принятие бытия:
Не квасят в дому капусту,
Не брякнет в хлеву бадья.
Мусолит округу морось.
Себе не найдя приют,
Где парочками, где порознь,
Понуро стожки гниют.
А если к реке спуститься,
Да глянуть из-под руки
Сквозь морось, не ошибиться –
Не калики-старики
Коряво бредут с пригорка
С котомкой да с батожком –
Седые дома в опорках
По хляби бредут молчком.
Пыхтят большерото избы
Последним блеснув окном.
А ты – словно кем-то избран –
В бездвижьи смотреть немом,
Как тихо уходит снова
Невинная простота.
И с нею Несущий Слово
В святые идёт места.
РОДНОЙ ЯЗЫК
Не хлебом единым, не хлебом
И даже, поверь, не водой
Живу я под искренним небом,
Живу, наполняясь тобой.
Шаги и движенья степенны –
Отсюда и гордость, и стать.
Несу в себе главную ценность –
Ах, только бы не расплескать!
Мне силы и мудрости хватит,
Соблазнам земным вопреки,
Тебя сохранить, не растратить,
Не выменять на медяки.
Дойдя до холодного камня,
Один на один с немотой –
Не бойся, тебя не предам я
На этой земле. И на той.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ СЫНУ
Спи мой сынок – мальчик маленький,
Как мне тебя учить?
Сказ про цветочек про аленький
Мне ли тебе дарить?
Дрёму в ресницах ли пестовать?
Петь колыбельный сон?
Серого волка да злую тать
Гнать от кроватки вон.
Спи, мой сыночек – печаль моя,
Горюшко, сладко спи.
Песню спою тебе о краях
Светлых, где нет тоски.
Где молода и беспечна мать —
Лоб не знавал морщин.
Весел отец. Но рассвет опять…
Мальчик мой, ты – один.
Снова один. Над тобою мать
С горестной горстью строк.
Петь научила… а счастья взять
Негде. Прости, сынок.
ЗАБЛУДИЛАСЬ
Заблудилась на кладбище
В майский день. Маета.
Заблудилась на кладбище,
А вокруг – красота.
А вокруг располосица
Серебристых оград.
В небесах разголосица
Разноптичьих рулад.
Пахнет клейкими листьями,
Терпкой пряной смолой.
«Приснодева… Пречистая…»
Прислоняюсь щекой
К шадровитой поверхности
Красноватой сосны.
Здесь дыхание вечности
И дыханье весны.
И стою очумелая,
И слезами давлюсь.
И крещусь неумело я.
…Приснодеве молюсь.
ВДОСТАЛЬ
Мне тепла твоей души вдосталь.
Так бы жить с тобой и жить дО ста.
Чтоб глаза в глаза всегда – честно.
Друг без друга чтоб и хлеб – пресный.
Мне не надо от тебя чуда.
Хочешь, чудом для тебя буду?
Чтоб не гостем невпопад званым,
Просто, счастьем для тебя стану.
Чтобы в доме от друзей тесно.
Чтоб звучали до утра песни.
Чтоб студёный бил родник вечно.
Чтобы каждый мог испить встречный.
Этот встречный чтобы к нам с миром.
А у нас для всех добра было.
Так бы жить с тобой и жить дО ста…
Чтоб тебе моей любви вдосталь.
СЧИТАЛКА
Жизнь, как в сказочной считалке –
«Буду резать, буду бить».
Салки, жмурки, догонялки…
Всем придёт черёд водить.
Сашка, Мишка, Светка, Галка –
Сколько сбоку? – ваших нет!
Будь ты с палкой, со скакалкой,
Ножик вынут – всё, привет!
Ножик вынут, карты биты –
Где, чертята, ваша прыть?
Кто не спрятались – убиты.
Не убит – тебе водить.
«Били, били – не разбили
Золочёное яйцо…»
«Бабка с дедом жили-были…»
«Вышел месяц на крыльцо…»
Или может «из тумана
Месяц вышел» – не беда.
Лишь бы ножик из кармана
Не был вынут.
Никогда.
***
Перманентность Толстого в школьной программе
Как непреложно: дважды два – четыре
И Блоковское – «истина в вине»,
Так девочки в Толстом – прочтут о мире
И мальчики – его же – о войне.
А в целом, выйдет – весь роман освоен,
Раскрыта суть Болконского, Элен –
И волки сыты, и пастух спокоен.
Урок окончен – время перемен.
Пойдут мальчишки, злея, матерея –
Кто в пир, кто в мир, а кто и на войну.
А девочки, взрослея и старея,
Забудут Натали, Элен, княжну…
Но каждый пронесет своё по жизни.
К итогу каждый вынесет своё –
Одни войну, увечья, катаклизмы.
Другие – мир и планов громадьё.
Грузин, чеченец, русская, хохлушка –
Ну разве можно им вменить в вину,
Что Достоевский, граф Толстой и Пушкин
Писали про страданья и войну?
Сжигая книги, умолчав о важном –
Ещё чуть-чуть и захлестнёт волной…
И дело ведь не в том, что граф однажды
Так четко разграничил мир с войной.
Сентябрь, сгорая в золочёной раме,
Шальным звонком расколет тишину.
Десятый класс. Вновь Лев Толстой в программе
Поделит всех – на мир, и на войну.
И непреложно – дважды два четыре,
И Блоковское – «истина в вине».
И девочки опять прочтут о мире.
А мальчики конечно – о войне.
***
Осень сыплет листву –
Разноцветные фантики…
Я от века живу –
Были будни и праздники.
Мне ещё бы бежать
То рискуя, то сетуя…
Но снимать урожай
Осень жизни советует.
И безмен, и весы
Приготовлены загодя…
Я ж с карманом пустым:
Ни гриба, и ни ягоды…
С сединой в волосах,
У корыта разбитого…
На вселенских весах
Много ль жизнь моя вытянет?
***
Мой нем язык и губы деревянны,
Когда ты рядом… Но мои глаза –
О, как бесстыдно, нагло и обманно
Крадут всё, что руками взять нельзя:
Твою улыбку, драгоценность звука,
Бесценность взгляда, этот жест скупой,
Когда ты мне открыто тянешь руку…
Не ведая, что обворован мной.
БЫЛИ МЫ
И я была, и город был, и снег,
И ты был где-то там… почти что не был
За белой пеленой, за тьмою век.
… Иль века злого покачнулось небо
И рухнуло на не готовых нас –
Расплющило, расплавило, разъяло
И развело от рук, от губ, от глаз.
Вот – были мы…
А вот – уже не стало.
СТРЕКОЗА И МУРАВЕЙ.
Исчезли кости… Хитин, слюда,
Офсетных глаз многогранный взгляд.
Ещё немного – и навсегда
Взлечу я в небо… И наугад –
Куда – не знаю: туда, сюда…
У нас, стрекозьих, простая жизнь.
Мне много ль надо – вода-еда,
Да свет, да воздух – живи, держись.
Вот, муравью тяжелей в сто крат –
Ведёт хозяйство, семейство, дом.
И свод приличий, что сам не рад,
И тянет лямку свою с трудом.
А глянет в небо – там стрекоза.
Да так, чертовка, звенит крылом,
Что горло сдавит…, но – нет! – нельзя!
Мураш очнется – хозяйство, дом…
Мне ж, попрыгунье, чего терять?
Мне стол и дом под любым листом…
А чтоб не сдохнуть в мороз – плясать
Я мудрым послана муравьём.
***
Стал часто сниться мой забытый дом,
Осенний сад и мирная светлица…
И ты идёшь со стареньким платком:
– Набрось на плечи, чтоб не простудиться.
– Не холодно, мой друг?
– Уже тепло…
И прелых листьев запах спорит с дымом.
И льётся небо чисто и светло.
Мне этот день и ты – необходимы.
Кто дразнит нас мечтами о другом,
О неземном, которому не сбыться?
… Глаза закрою – вижу старый дом,
И сад, и свет, и тихую светлицу.
Крепость Нарын-Кала. Дербент
Как назвать то чувство непокоя,
Что меня всегда влекло сюда –
Это ль беспокойство роковое,
Или злополучная звезда?
Или предок мой в крови оставил
Донный, вечный, неусыпный зов,
Что лишает мудрости и правил,
И разносит душу до основ?
Разметав чужое, наносное,
Горным ветром выдувая шлак,
Тихой болью неустанной ноет
В зареберье – не унять никак.
И нельзя уже остановиться,
Оступившись с этой высоты…
Только сердцу стоило разбиться
Ради древней дикой красоты.
И уже на пике, на излёте
Кожей чувствуя шершавость стен,
Как живым шептать: «Меня ли ждёте?
Вот я, здесь…» умолкнуть. А затем,
Как коня, охрипшего в галопе,
Осадить, оглаживать рукой…
И припасть губами к твердолобой
Непокорной вечности самой.
ЗИМА
На чёрном небе чёрной птицы
Не виден промельк в чёрной тьме –
Зима. И снег на мир ложится.
Зима. Зимою. О зиме.
И снова снеговым проклятьем
Крошится небо с высоты.
Зима безмолвия печатью
Нам запечатывает рты.
Не мы и мы – глухи и немы.
Я, мы, ты, вы, они, оно –
Все лица солнечной системы
С зимой и тьмою заодно.
Лишь в переулках междометий
Ещё плутают – он, она…
А в мире на тысячелетья –
Зима. Зима. Зима.
Зима.
***
Зима идёт к логичному финалу,
Томит струну Вивальдовский аккорд –
Природа вновь готовится сначала
Возобновить бессмысленный отсчёт.
Начну рядиться в яркие одежды,
С извечной верой глядя в облака…
Невольно спутав с парусом надежды
Свою седую прядку у виска.
УТОЛИ МОЯ ПЕЧАЛИ
Оморочит ручей речами,
да утомит…
Над заветными камышами
туман звенит.
Я теряюсь в его объятьях,
как след в снегу.
Я – смешная, в бумажном платье,
бегу… бегу…
В тонких кОсках моих не ленты –
шнурки от кед.
Было детство большим, как лето.
…да больше нет.
И в глазах, что беды не знали –
вся соль земли…
Утоли же моя печали,
ну утоли!
И пропой над саднящей раной:
«ЛюлИ-люлИ…
У сороки и птицы вранной –
болИ-болИ.
Пусть недужится и синице,
и воробью…
А тебе – пусть Господь приснится.
БаЮ… баЮ…»
***
Я так давно
Не видела тебя,
Что вспоминать твоё лицо
Приходится с трудом,
Как, навсегда
Оставленную в детстве,
Песню матери.
Я так давно
Не слышала тебя,
Что голос твой
Мне не вернуть,
Как эхо,
Высоко в горах
Однажды отзвучавшее,
Не возвратить.
Я так давно
Не чувствовала рук
Твоих, что страшно мне –
А был ли ты…
МАТЕРИНСКАЯ МОЛИТВА
На окраине людского горюшка,
В Богом трижды позабытой глухомани,
Неусыпно мать за сына молится.
Как умеет, немудрёными словами.
А мудрёным вызнаться откудова?
Бабка Марья сколь уж лет, как на погосте.
А на месте церкви – эко чУдово:
То склады, то МТС, сейчас и вовсе
Ни креста-то нет, ни колоколенки.
Всё порушено, разграблено, разбито…
Вот и молится за сына Коленьку
Мать, как в сказке – «у разбитого корыта».
МАТЬ МАРИЯ
Котя, котя, коток,
Котя – серенький лобок.
Приди, котя, да ночевать.
Мою деточку качать…
Прабабка ещё певала
Да бабке передавала.
А уж дальше и пошло по цепочке:
От бабки – матке, от матки – дочке…
А тут и жучка за внучку ухватится.
Так и сказочка, как с горочки покатится –
Внучка за бабку, бабка за дедку –
Сказка про репку,
Про курочку Рябу,
Про мужика да бабу,
Про пир ладком,
Да про лису с колобком.
В подполе мышка пищит,
В печурке поленце трещит
Дымок вьётся-куделится,
Сказка лёнышком стелется.
Мать робёночка покачиват,
Где забудется словцо – переиначиват.
А по селу пойдёт – подивись, народ!
Глянь, младенчика на руках несёт.
Бабья долюшка –
Сыночек Колюшка!
А в глазах то свет – Божья благодать.
Свет любви такой – впору лик писать
Со златой каймой, златым венчиком,
Богородицын со младенчиком…
Что ж не веселы, все, кто встретятся?
Тот отводит взгляд, этот крестится.
Та утрёт слезу уголком платка –
Марья вдовая не несёт Христа…
Почитай уж год,
Как она поёт
Песни чурочке…
Марья – дурочка,
Скоро год, как смоляно полешко обихаживат,
С ним в обнимку и по горенке похаживат…
На Покров пришла ей весточка о сыне.
Заживо сгорел. На Украине.
Баю бай, баю бай,
Спи сыночек, засыпай.
ЖИТЬ
До неприличья просто
Я продолжаю жить:
Не отрастила косы –
Верности не хранить.
Не запаслась деньгами,
Значит, не обеднеть.
Дом неказист углами,
Неприхотлива снедь.
Летом в дешёвом ситце
В Троицын перезвон.
Ни в кулаке синицы,
Ни журавля в полон.
Трубы, огонь и воду
Вынесла, как смогла.
Но никому в угоду
Взгляда не отвела.
Не нагибала шею
Ради пустых наград…
И потому – я смею
Гордый не прятать взгляд.
***
Не жду я благ, и может быть не зря,
Ни от героя, бога ли, царя.
Мне любо жить, вот так, как я живу –
Презрев гордыню, возлюбив листву,
И шелест трав, и лепет ручейка…
И долог век. И жизнь так коротка.
***
Мне лет пять – смешлива до хрипоты…
К полынье бредём с моей бабкой Машей.
У неё в корзине белья жгуты.
Я с пешнёй подмышкой – горда поклажей.
– Стынут руки? Это ли разве стынь!
Вот, бывало, вдарит – дышать нет мочи.
Льдом ожжёт, хоть душу наружу вынь…
От ведь девка глупая – знай хохочет.
Просмеёшь свой век стрекозой речной.
Процветешь судьбу пустоцветом вешним.
От ведь горе, девица, мне с тобой.
Маята моя ты – дружок сердешный.
Ты мотай на ус то, да примечай…
Нет, опеть хохочет – вы гляньте, люди.
Ох, потом не плачься мне «ой да ай».
Ой, помянешь бабку, да поздно будет…
Помянула, ба, сотню сотен раз.
Спохватилась – ох! Оказалось поздно.
Насмеявшись впрок – наревелась всласть.
«Кто смешлив, тому слёз отмерят гроздно».
ЧИСТЫЙ ЧЕТВЕРГ
Нынче я, как букварная истина –
Мою рамы, стираю, варю.
Жизнь для мамы без рамы – немыслима,
Если верить тому букварю.
Я и верила, как мне завещано:
«Мама мыла», а «Луша мала».
«Шар у Шуры» конечно. Конечно, но –
Шура – дура, а мама – ушла.
Мне осталась лишь рама немытая,
Да купель под названием таз.
Шура-дурочка горюшко мыкает.
В общем, жизнь в букваре – не про нас.
Только я унывать не приучена,
Мне букварные истины – свет.
Мама – к раме, к тазу неминучему,
Луша плачет и выхода нет…
Дом намытым стеклом улыбается,
Дождь пасхальный пускает слезу.
Впрочем, это уже не считается –
Я купаю ребёнка в тазу.
***
Я наверно что-то не пойму,
Что всерьёз понять необходимо –
Зимы все сливаются в одну
«Всё испепеляющую» зиму.
Горьким пеплом серый снег кипит
В ледяном котле февральской ночи.
И весна в берлоге крепко спит,
И наружу вылезать не хочет…
Что же я-то в сумрачном лесу
Дантом жалким горестно плутаю?
Тот ли ужас в памяти несу
И дорогу отыскать не чаю?
Распугав невинных редких птах,
Продираюсь я из глухомани,
Оставляя веру на кустах,
Как обрывки пестрых одеяний.
СВОИМИ СЛОВАМИ
Мне слов витиеватость – ни о чём:
Не мудрствую лукаво, не играю.
Кирпич я называю кирпичом,
Краюху хлеба хлебом называю.
Я плачу, если больно от обид,
Смеюсь, когда смешно – и не иначе!
И белый лист, что предо мной лежит,
Он только лист, и прочего не значит.