Памяти Виктора Ивановича Лихоносова,
замечательного русского писателя, открывшего,
как и М.Ю. Лермонтов, миру Тамань,
лауреата Государственной премии России в области литературы
В Тамани всегда душа моя взлетает повыше…
В.И. Лихоносов
***
Лечу Тмутараканскою дорогою
По зову Лихоносова и Стёпки[1].
«Шептание травы» мне сердце трогает,
Душа, взлетев, оглядывает сопки,
Чтобы раскрыть секрет «могилы века»,
Услышав дальний глас времён седых,
Разговорить давно умолкших предков,
А может, даже повстречать родных.
Ну, размечтался…
Главное повыше –
Крепить душою «дух родных преданий».
Не этим ли преданьем люд наш дышит
И побеждает в вере богоданной?!
…Продолжим путь по «Осени в Тамани»,
Минуя хутора, станицы, сёла.
Весь мир, узнав о нём, открыть их манит –
Любого Стёпка покорит весёлый.
Да всякого возьми – такой же масти.
Невольно повторишься: «Ай да мастер!» –
Философ Коростыль, Старуха – сто несчастий[2],
Казачка-оберег, Трохá – мишень ненастий…
Нет, кажется, конца этой дороги,
Которой Лихоносов нас ведёт
По памяти Тамани, по Фанагории-недотроге…
И маленький Париж Кубани ждёт!
***
Сладко прилабунился лиман
к склону Карабетовой горы,
а в горе шевелится вулкан,
а в лимане – рыбы осетры.
Хорошо и благостно вокруг,
сладок горький дух полынь-травы,
чайки веселятся на ветру,
волны гривы вздыбили, как львы.
На Фанагорию держит курс
старый кормчий:
там вино и хлеб.
А вулкан, как воин, начеку –
в гневе он коварен и свиреп.
Розовым вином пьянит заря,
белый храм – короной на холме.
Бросили фелюги якоря –
в тот же миг вулкан
обрушил смерть
на Фанагорийский Парфенон,
белый мрамор почернел в огне.
…Два тысячелетья длится сон
кормчего, уснувшего на дне.
***
Та гора по имени Цимбалы –
Нет, скорее, не гора, а сопка,
С выжженной огнём вулканьей топкой –
Над лиманом наклонилась робко.
Водятся в ней каменные рыбы.
Думаешь, что вру я?
А напрасно!
Мне геолог подарил на Пасху
Рыбу из Цимбал с прижогом красным.
Говорил геолог рыжечубый,
Что она живая, хоть из камня,
И взрезала море плавниками,
Когда Ной в Потопе чуть не канул.
А Потоп залил вулкана топку –
Вот тогда и стал он серой сопкой…
Только не смирил своей гордыни,
Вихрь огня упрятав в чреве дымном.
Тот вулкан по имени Цимбалы
Спит и спит, не шевелясь, веками,
Но проснувшись, раскалённым камнем
Засевает нивы на Тамани.
Борозды, как огненные струны,
Будят степи звоном разудалым.
– То взыграли песнь свою Цимбалы, –
Говорят казачьи аксакалы.
***
Каменные бабы с маковок курганов –
Под арестом в клетке[3], словно уркаганы.
Им ли – сёстрам ветра,
им ли – жёнам вольным,
Стыть без звёзд и света
в вековой неволе?
Ведь на сечь водили дерзких савроматов,
Жрицами служили скифам и сарматам.
И детей рожали.
И вождей растили –
Римляне дрожали
пред мечом Аттилы!
Время обтесало лики-солнца статуй.
Что поникли, бабы с царственною статью?
Жар набегов буйных опалил вам щёки,
Огненные бури выжгли очи-щёлки.
Груди вислой плотью
оттянули плечи,
Но к соскам ребёнком
тянет губы Вечность.
***
Мерцающие тильды горизонта,
Зовущие округлости холмов,
Стрижи, хмельные от вина озона,
В полёте достигают облаков.
Так тихо, что отчётливо и громко
Мне слышен говор давних-давних лет:
В Фанагории у прибрежной кромки
В любви клянётся эллинке поэт.
***
Давно пора сменить мечты на цели
И в реалисты перекочевать,
Но как увижу звёздное веселье,
Так звонче сердце принимается стучать.
И дерзко чувства тянутся к зениту,
И вслед за ними рвётся ввысь душа,
И хочется запеть – как хороша
Идущая навстречу Афродита!
***
Сердце встревожила
даль неоглядная –
С яра открылась
она Голубицкого.
Морем вспоённая,
степью холёная,
в душу влетает
вольною птицею.
И её крылья
моими становятся.
И её сердце
с моим породняется.
Верой хранимая,
душою любимая,
птица Тамань
над простором взметается.
Славой покрыты
те крылья извечною:
подвиги, сечи,
хоругви зелёные –
стрелами сечены,
пулями мечены,
непобеждённые,
непосрамлённые.
Как ты прекрасна,
Тамань горделивая!
Дай тебе Боже
долю счастливую.
Вот уж века ты
в полёте и скачке –
вновь бунчуки
заалели казачьи.
Памятью стремя
звенит золотое.
Сабли сверкает
тело литое.
И улыбаются
деды былинные,
трижды седлавшие
стены Берлина.
***
Скачут в небе синие кентавры,
Топчут клевер розовой зари,
Солнце в золотые бьёт литавры,
Море давней памятью горит.
Из неё, из памяти ожившей,
Осветил маяк причал лучом,
Море, манускриптами сложившись,
Таинствами эллинов влечёт.
Проникаясь эхом вечных смыслов,
Вдруг услышишь гомон городов
И увидишь эллинку на мысе,
Что весёлой плещется водой.
Здравствуй, дочь фанагорийских высей,
Где кентавры скачут чередой!
***
Налей-ка, брат, по братине вина,
Что зрело на полыни с тамариском
Живою кровью.
Выпьем же до дна
Во славу мастеров фанагорийских!
Уже следа их не найдут глаза,
Но живы открыватели Тамани –
Бессмертьем наливается лоза,
Что на сарматском выжила кургане.
Вино и Хлеб –
начало всех начал!
Взбродила жизнью истина седая,
Когда фанагорийский виночар
Наполнил наши братины до края.
***
Что-то в духе Таманском волшебное растворено,
Словно в рай открывается море хрустальным окном, –
Чуешь клеточкой каждой и сердцем живое родство
С тем, что было, что есть
и что сменит когда-то его.
Виноградники выстлали горы зелёным руном,
Златом эллинским в колосе нив отливает зерно.
Я сожну его тмутараканским железным серпом,
Хлеб духмяный запью
терпко-красным таманским вином.
И сарматских коней напою бесконечной водой,
У солдатских могил отмолю горе мамок и вдов.
И по тысячелетнему шляху
неспешно пойду,
Память, словно коня,
под уздцы за собой поведу.
2026
[1] Стёпка – один из главных героев повести «Осень в Тамани».
[2] Тоже герои «Осени в Тамани».
[3] В музеях древние статуи хранятся в решетчатых клетках.