ПОСТОЯНСТВО
Ю. Бондареву
Славлю постоянство гордых елей,
Потому как ели не из тех,
У кого семь пятниц на неделе,
Кто взирает робко снизу вверх!
Рыжей бровью поведет лишь осень,
Как уже готовы все в лесу
Порыжеть и даже вовсе сбросить
С плеч своих зеленую красу.
Только ели –
не бывало сроду,
Чтобы перекрасились до пят, –
Несмотря на рыжую погоду,
Хоть руби, зеленые стоят.
Мало! Даже в белые метели,
Даже в холода, когда вода
Замерзает,
не сдаются ели,
Не меняют цвета и тогда!
Вот они стоят – сам черт не страшен, –
Отряхают белое с боков,
Здорово похожие на наших
Очень зимостойких мужиков.
Засугробит все кругом – не дрогнут.
Лишь сгореть, как свечка на ветру,
Могут ели. Большего не могут.
Мне такой характер по нутру!
В ГОРОДЕ НА ВОЛГЕ
Как трудно было умирать
солдатам, помнящим о долге,
в том самом городе на Волге –
глаза навеки закрывать.
Как страшно было умирать:
давно оставлена граница,
а огневая колесница
войны еще ни шагу вспять…
Как горько было умирать:
“Чем ты подкошена, Россия?
Чужою силой иль бессильем
своим?” – им так хотелось знать.
А пуще им хотелось знать,
солдатам, помнящим о долге,
чем битва кончится на Волге,
чтоб легче было умирать…
ОДНА НА ВЕК
Но шли худые с фронта вести
в деревню тихую в лесах.
Ах, должность горестней была ли
в войну еще, чем почтальон?..
Как в избах бабы замирали,
когда входил в деревню он.
Какая им, бессчастным, мука
была, зажав ладонью рот,
гадать, когда он, до заулка
дойдя, свернет иль не свернет.
Как им хотелось, чтоб свернул он,
как было страшно, что свернет!
Как трудно было встать со стула,
когда стучал он у ворот!
Уж проходил бы лучше мимо:
надежда б все-таки была,
что жив кормилец, жив любимый,
воюет, делает дела.
А что не пишет долго – диво ль!
Бумаги нету, может стать.
А может, носит на груди он
письмо, да не с кем отослать.
А почтальон – и слаб и стар он,
ему бы греться на печи –
те извещения без марок
как будто камни волочил.
И каждый раз, как баба, рухнув
снопом, бывало, заревет,
он говорил: “Поплачь, горюха…
Поплачь. Скорее заживет”.
И выходил, толкнувши слабо,
и раз и два, тугую дверь…
И вновь за ним следили бабы:
к кому же он свернет теперь?
К кому же?!
И сбегались вскоре
толпой в сиротское жилье,
чтобы обвыть чужое горе,
обвыть, предчувствуя свое.
ВОСПОМИНАНИЯ О ВЕСНЕ 1947 ГОДА
Солнечно. Снег ноздреватый и старый
тает, как будто горит.
Лес, на ветру разминая суставы,
черный покуда стоит.
Сосны кой-где зеленеют да елки.
Влагой вскипают ложки.
Русские бабы разбитым проселком
тащат на спинах мешки.
На лошадях бы в такую дорогу –
пусть отдыхают пока…
Ждали:
придут мужики на подмогу –
два лишь пришли мужика.
– Ох, упаду я, наверно, Анютка,
в глазыньках стало темно… –
Русские бабы
в дырявой обутке
тащат на спинах зерно.
(Груз дорогой был доставлен на пристань
с первым гудком на реке.)
Верст шестьдесят до колхоза –
не близко,
даже когда налегке…
– Горстку сжевать бы…
Ты слышишь, Елена?
Горсть?..
– Не дразни, сатана! –
Русские бабы
в грязи по колено,
тащат в мешках семена.
Ну и дорога… Все круче и круче.
Вот наконец и ночлег.
Сунут в печурку сырые онучи,
вынут из торбочек хлеб —
черные,
с примесью всякой кусочки…
Молча присядут к столу
и, повечеряв с крутым кипяточком,
лягут впокат на полу.
Утром
(“Ой, нет небольного местечка!”)
еле поднимут мешки
и терпеливо начнут от крылечка
трудные мерять шажки.
…В полдень у склада Рожкова Надёха,
что возглавляет колхоз,
встретит их: – Господи! –
скажет со вздохом. –
Кажется, прибыл обоз…
ЧТО ТЕБЕ КУПИТЬ?
…А мы, с войны пришедшие солдаты,
мы хорошо запомнили две даты:
во-первых, это день девятый мая,
тот самый долгожданный день, когда
закончилась вторая мировая,
ну а для нас – кровавая страда.
Мы вылезли из танков, из окопов:
за нами, оглянулись – пол-Европы!
И белый плеск “знамен”
с перил балконных…
Немало с той поры минуло лет,
но День Победы помним мы!
Как помним
и день отмены карточек на хлеб.
…В канун, должно, работали пекарни
всю ночь.
И вот с утра прибег я с парнем,
сынком,
ему тогда годочков восемь,
пожалуй, было…
Хлеба – завались!
А грузчики, глядим, еще подносят…
И вот мы до прилавка добрались…
– Ну, сколько вам? – спросила Кузьминишна.
– Две, – говорю ей, – две… не будет лишка. –
Не верю в счастье, брат ты мой, робею,
нежданную смахнул слезинку с век…
И чувствую себя я перед нею
как попрошайка, нищий человек.
Сую бумажку: – Две… не будет лишка. –
и слышу, что-то шепчет мне сынишка
и дергает тайком за край одёжки:
– Ой, пап! Ну, пап, купи еще одну! —
Трепещет весь, как воробей у крошки:
наголодался с матерью в войну.
И я обрел себя. Картуз на ухо:
– Ну что тебе еще купить, Колюха?
Вон пряники, конфетки…
На потребу
тебе и Ваське с Нинкою как раз…
Давай решай! –
А он в ответ мне:
– Хлеба! –
с буханок не сводя голодных глаз.
– Ну вот какой ты глупый…
Хочешь сушки?
Вон – кругленькие… Или же игрушки
посмотрим… Ну-ка! Эх, такие мне бы
тогда, когда я бегал в первый класс!
Так что тебе купить, сыночек?
– Хлеба! – сказал он, не сводя с буханок глаз.
Я растерялся:
– Экой ты упрямый!
А хочешь карандаш, красивый самый?..
Не хочешь? Зря! Завидовали все бы!
Я, батька твой, такого не имел…
Так что ж тебе купить-то, парень?
– Хлеба! – сказал он в третий раз.
И заревел.
С тех пор живет в душе моей забота,
когда наступит время обмолота.
Посматриваю часто я на небо,
на ржи, на ячменя вкруг деревень…
И вспоминаю:
“Хлеба!.. Хлеба! Хлеба!” –
сыночка просьбу
в праздничный тот день.