Передо мной красочная афиша литературного вечера «Поэзия России», состоявшегося 12 декабря 1985 года в Колонном зале Дома Союзов. Знакомые всей читающей России имена: Михаил Дудин, Мустай Карим, Давид Кугультинов, Владимир Цыбин, Юван Шесталов, Расул Гамзатов, Николай Доризо, Евгений Евтушенко, Станислав Куняев, Александр Межиров, Олег Шестинский… Двадцать семь поэтов – делегатов VI съезда писателей РСФСР принимали участие в том вечере! Есть в афише и моё скромное имя. А вёл вечер Егор Александрович Исаев.
Когда он предоставил слово Мустаю Кариму, тот встал за трибуну и пошутил:
– Я солдат. Я привык выступать из окопа.
Зал, заполненный до отказа, засветился от улыбок.
А после Карима слово взял сам Егор Александрович. Он вышел из-за длинного стола президиума к самому переднему краю сцены и сказал:
– Я тоже солдат. Но я привык идти в атаку!
Зал бурно зааплодировал.
Ему часто приходилось идти «в атаку», отстаивая свои принципы. Увенчанный самыми высокими государственными и литературными наградами, он всегда, до конца жизни, оставался простым мужиком из воронежского села Коршево – со своим крестьянским мировоззрением, крестьянскими взглядами на жизнь и отношением к людям, крестьянским достоинством. «…я не могу не быть крестьянином, – говорил он. – В городе, в море, в небе – везде я крестьянин, потому что у меня есть негасимое чувство земли».
Особенно он не любил никакой фальши. Если слышал её в стихах, морщился, безнадежно махал руками. А то и шёл «в атаку». Признаюсь, однажды он подловил на фальши и меня. Было это в селе Хохол – на родине заслуженного деятеля искусств России, кинорежиссёра Василия Степановича Панина. В местном Доме культуры (сегодня он носит имя покойного кинорежиссёра) проходил творческий вечер известного земляка. Вместе с Паниным к хохольцам приехал Егор Александрович. Кинорежиссёр пригласил на встречу и меня, поскольку мы вместе работали над несколькими художественными фильмами. А ещё в Хохол прибыли композитор Евгений Дога, а также несколько киноактеров. Среди них были народные артисты России Виктор Павлов, Александр Пятков, кто-то ещё. Словом, те, кого привычно называют звёздами кино.
Вести этот вечер попросили меня, так как я оказался единственным, кто лично знал, так сказать, все стороны, принимавшие участие в торжестве: и гостей из Москвы, и руководителей Хохольского района, и местных представителей культуры. Представляя киноактеров, я так и объявил: мол, к вам приехали звёзды отечественного кино. Как же возмутился Егор Александрович! Он тут же вскочил, буквально взорвался:
– Какие звёзды?!
Киноактёры насторожились. А он продолжал:
– Какие звёзды?! Звёзды – на небе! На земле звёзд нет!
И, как часто бывало, произнёс монолог минут на десять-пятнадцать – о небе, земле и о звёздах.
Конечно, Исаев был прав. У нас что ни актер – звезда. Что ни певец или певица – звёзды. Футболисты – звёзды. Блогеры – звезды. Дошло до того, что выходит какая-нибудь посредственная певичка на сцену и заявляет:
– Я – звезда!
А, между прочим, сам Егор Александрович признавался: «Стесняюсь слова «поэт». Я просто человек».
Исаев был всегда по-крестьянски резок, когда встречался с несправедливостью. В конце 90-х годов тот же Василий Панин снимал художественный фильм по моему сценарию, созданному по мотивам рассказов Андрея Платонова. Увлёк этой идеей и Егора Александровича. Исаев сделал по тем временам, можно сказать, главное. Он пошёл к тогдашнему министру путей сообщения Николаю Аксёненко, рассказал ему о Платонове, о том, как писатель связан с железной дорогой. И министр согласился профинансировать съёмки. Более того, распорядился, чтобы руководство Юго-Восточной железной дороги оказывало всяческую поддержку создателям фильма.
Когда съемки подошли к завершению, кинорежиссёр позвонил мне из Москвы:
– Евгений Григорьевич, как считаешь, ведь будет правильно, если я выплачу Егору Александровичу гонорар за помощь в работе над фильмом?
– Конечно, – согласился я.
– В таком случае, – сказал Панин, – мне нужно, чтобы его имя значилось в титрах. Не будешь возражать, если я укажу его как соавтора сценария?
Я не возражал. Мне лестно было, что моё имя будет стоять рядом с именем Исаева.
– Только обязательно согласуйте это с самим Егором Александровичем, – сказал я кинорежиссёру.
– Да он не будет возражать, – отмахнулся тот.
Оказалось, что с Исаевым Панин ничего не согласовал. Презентация фильма состоялась в московском кинотеатре «Художественный». Хорошо, что титры шли не в начале, а в конце фильма, не то Исаев сорвал бы кинопоказ.
– Ты что наделал?! – кричал он кинорежиссёру. – В какое положение ты поставил меня перед Евгением? Как я буду смотреть в глаза людям, которые знают, что к киносценарию я не имею никакого отношения?!
Еле уговорили его тогда выйти на сцену кинотеатра, чтобы получить знак «Почётный железнодорожник», которым его наградило министерство путей сообщения.
Все, кто когда-либо общался с Исаевым, помнят каким он был разговорчивым. Говорил он много, всегда по делу, интересно и глубоко. Не раз бывало так: встретишься с ним, слушаешь его часа два или три. Он и слова вставить не даст. А в конце встречи обнимет и скажет:
– Как хорошо мы поговорили!
Но однажды я был свидетелем того, как Егор Александрович надолго замолчал. Было это тоже в 90-х, когда страна стояла на краю пропасти. Зашёл он в комитет по культуре администрации Воронежской области, который я тогда возглавлял, и попросил меня дать автомобиль для поездки в Коршево – на кладбище. У меня в ту пору были какие-то свои дела в тех краях, и я поехал вместе с ним.
Была весна, и коршевские женщины наводили порядок на могилках. Увидев Исаева, радостно его приветствовали:
– О, Егор! Здравствуй! С приездом!
Егор Александрович подходил к ним, здоровался, спрашивал:
– А вы чьи?
Получив ответ, сразу вспоминал и интереовался судьбой сверстников:
– А как ваш Ваня?
– Нет уже Вани… – отвечали ему. – Водка проклятая довела…
Примерно то же самое повторялось у других могил:
– Как ваш Федя?
– Умер наш Федя… Палёной водкой отравился…
Или:
– Как ваш Петя?
– Похоронили мы Петю… Самогон его в могилу загнал…
И Егор Александрович замолчал. Он молчал в Коршево, молчал полтора часа по пути в Воронеж. О чём он тогда думал? О судьбе родного села? О судьбе своего поколения? О судьбе России? А, может, именно тогда рождались у него горькие строки:
По всей по России от края до края
Сгорает деревня, сгорает, сгорает,
В чаду самогонном безмолвствуют клубы:
Погосты – на прибыль, роддомы – на убыль…
Он мог замолчать в разговорах, но «неугасимое чувство земли» никогда не давало ему заглушить в душе и в сердце честного и яркого поэтического Слова…