Мне двадцать пять лет. Я сидел в кабинете «Вологодского комсомольца», собирался в командировку. Тут дверь распахнулась, и на пороге явилась квадратная фигура поэта Игоря Васильевича Тихонова.
Он был в кирзовых сапогах, коричневых штанах с начесом, потертом бушлате и видавшем виды треухе. Он более походил на беглого каторжника, чем на человека, который кормится литературным трудом.
Игорь пробуравил меня насмешливым взглядом.
– Едешь куда?
– В Череповецкий район. В Мяксу.
– О! – загорелся радостно он. – И я туда же. Из кармана бушлата он вытащил пачку писательских путевок для выступлений в трудовых коллективах.
– Едем вместе! Почитаем стихи, познакомимся с людьми. Это же почти наша родина!
Мы оба с ним были с реки Шексны, иначе, пошехонцы, и Игорь считал своим долгом опекать своего молодого земляка.
– А еще у меня там свояк живет – первый или второй муж моей тетки. Тетка померла, так он на другой женат. Вот только я его фамилию забыл. То ли Дронов, то ли Додонов…
Я согласился ехать с Игорем в паре, не подозревая еще, какие приключения ждут меня на этом пути.
Игоря Васильевича Тихонова я в ту пору знал еще недостаточно хорошо. Было ему около пятидесяти. В начале шестидесятых он выпустил три книжки стихов и тогда считался самым перспективным из молодых вологодских поэтов. Причем, две книжки – «Северянка» и «Зеленая глубина» – вышли в московских издательствах. Потом были еще книги. В Сибири, на Волге.
А потом понесло Игоря по просторам родного Отечества от западных до восточных границ. Талант во все времена кормил неважно. Игорь зарабатывал себе на жизнь шабашками. Красил крыши и фасады, плотничал. В перерывах между шабашками продавал редакциям свои стихи.
В Сибири переводил на русский с подстрочников национальных поэтов малых народностей.
– О, скольких я сделал классиками! – размахивал он кулачищами. – Беру подстрочник: «Улус, мой улус. Олешки пасутся, солнышко светит…»
Пишу:
«И солнышко проходит над улусом,
Как рыжий конь в коротком поводу!»
Потом снова шабашил, гулял, спускал заработанное.
Мне говорил, что у него было семь жен, а может, и восемь, – наверное, загибал для куража, но стихи про любовь у него были страстные:
«Заглянула прямо в очи
Вся из песен и огня…
А потом четыре ночи
Лихорадило меня…»
Трех его жен я видел.
И вот этот Игорь, известный поэт и землепроходец, шабашник и донжуан, появился в моем кабинете.
– Едем на вокзал за билетами! – сказал я.
– Что? – театрально возмутился поэт. – Какой дурак ездит в командировки за деньги. Пойдем, я тебя научу ездить бесплатно.
Мы отправились в магазин.
– Вот видишь, уже сэкономили, – говорил он, покупая любимую треску горячего копчения и водку.
Затем поехали ночевать к его матери, жившей с сыном Тихонова – Васей – в деревянном домишке Октябрьского поселка. Кроме них в доме была еще одна из жен Тихонова, приехавшая из Сибири.
А наутро пошли на заправку.
– Сейчас я договорюсь с шоферней, – сказал Игорь, – и через полтора часа мы будем в Череповце.
Но шоферы отворачивались от него. Уж больно разбойный вид был у Игоря. Мне пришлось прятать его за бензоколонку и самому договариваться с попуткой.
– Ты не пугайся, тут у меня еще дружок, человек веселый.
Действительно, Игорь заливал байки всю дорогу, и шофер едва удерживал руль.
Вся жизнь Игоря – какая-то невероятная страшная байка.
Одно время он работал в шекснинской редакции. Переходил реку Углу и провалился под лед. Лед уже распадался. Все, кто видел это, решили: конец мужику, нужно вызывать водолазов.
Но каково же было потрясение, когда через несколько минут у берега вышел в промоину «утопленник». Провалившись, он подо льдом по дну шел пешком к берегу. И вышел.
Однажды он красил крышу трехэтажного дома и сорвался вниз. Пока летел, сообразил, что лучше упасть на руки и на руках спружинить.
Но удар об асфальт был силен. Игоря с разбитой головой и грудью, покалеченными руками увезли в клинику. Думали, не жилец, а он уже на второй день балагурил с сестрами, объявил себя идейным и требовал, чтобы над его кроватью непременно был повешен портрет Генерального секретаря Л. И. Брежнева.
Вскоре к кровати стали водить интернов, демонстрируя его как экспонат невероятной живучести. Делегации приходили каждый день, с Игоря снимали одеяло и оглядывали, ощупывали, простукивали его квадратное могучее тело, забинтованное, словно кокон шелкопряда. Игорю это не особенно нравилось, и он потребовал плату за демонстрацию собственных достоинств. Портрета вождя не нашли, и не прошло и недели, как Игорь сбежал из лечебницы.
В книжном издательстве в шкафу лежал его походный чемодан. Когда на душе у Игоря начинали скрести кошки или возникали семейные ссоры, он приходил к Ивану Королеву, директору издательства, извлекал свой чемодан со сменой белья и рукописями и отправлялся туда, куда глаза глядят…
На этот раз дверь в издательстве отворилась пинком сапога: руки не действовали, и на пороге появился Игорь Тихонов за чемоданом.
– Еду в Карелию. На свежем воздухе быстрее заживет.
– Куда ты без денег, без билета?
Игорь саркастически усмехнулся:
– С деньгами-то и дурак уедет.
…В Мяксу мы попали под вечер. В конторе я познакомился с главным агрономом, секретарем парткома, побеседовал с ними. Игорь тоже не отставал, ходил по кабинетам и в каком-то из них травил байки.
Спустя недолгое время, меня отыскал парторг:
– Там этот мужик в бушлате говорит, что он поэт и что с вами приехал, и требует ночлег. Мы думали, что он с зоны «откинулся» да на работу приехал устраиваться.
Я подтвердил поэтическую сущность Игоря, но все же колхозники его к себе в дома не пустили. Игорь ночевал один в мало топленной комнате для приезжих.
Но наутро он стал среди мяксинского населения своим в доску.
Он читал стихи на мехдворе трактористам, артистично, емко. И стихи были мужицкими, остросолеными. А то открывалась вдруг в этом битом и тертом жизнью, но не сломленном, упрямом человеке, такая чуткая лирика небесной голубизны, что диву даешься – эва, какая душа-то трепетная у русского Ивана!
«Живой порыв души и тела.
Сама возвышенность мечты –
Все потому лишь уцелело,
Что есть на белом свете ты.
И надо мною, где б я ни был,
Лучами ясными слепя.
Взошло бы разве солнце в небо,
Когда бы не было тебя…»
Дня три Игорь триумфально ездил по мехдворам и фермам, читая колхозникам стихи. И все пытался отыскать своего родственника, вернее, бывшего свояка Дронова или Додонова. Или кого-то с более-менее похожей фамилией…
Я вернулся в Вологду один. И вдруг через неделю является на пороге Игорь в обычном своем наряде и радостно сообщает:
– Нашел!
– Кого?
– Свояка. Первого мужа моей покойной тетки.
– Ну, и как же его фамилия?
– Не поверишь, Смирнов!
…В последние годы он оставил свои странствия. В крохотной деревушке за Норобовым, поближе к родине, купил дом, пас совхозных нетелей, огородничал, выращивал кролей, овец. И радовался такой чудесной перемене в себе, и тосковал по уходящей России:
«Кричат сычи над мертвой баней,
В избе напротив свет погас.
Похоже, впрямь вот-вот настанет.
Россия, твой последний час…»
На трагическую смерть поэта Сергея Чухина написал несколько строк, никому неизвестных, а для печати непригодных:
«Пусть существу всего хватало, –
Душа существовать устала.
Устала, мать ее…
Он пал в пути, как лошадь пала,
Которой некуда идти.»
…В последнее лето Игорь Тихонов заготовлял для бань веники. Взял в работники бывшего «зека». Осенью Игоря не стало. У него, видимо, вышел спор с этим человеком, и тот, рассказывают, ударил Тихонова поленом так, что снес ему чуть не половину головы.
Но Игорь устоял. Замотал голову тряпкой, приехал домой. И еще жил несколько дней. Последние слова его были: «Все! Кровоизлияние».
И он упал. И больше не поднялся.
Игорь был из тех русских, про которых говорил враг: «Русского мало убить, его еще нужно повалить».
«Зачем в поруганной Отчизне
С январским холодом в крови –
Неистребима воля к жизни,
Бесстрашно жадна плоть любви.
И я с отчаянья иль сдуру
Зажгу сегодня в окнах свет,
И пусть на это смотрит хмуро
Мой безразличный сельсовет…»