Познакомил нас Саша Горев, мой сокурсник по индийской группе МГИМО. У Володи не сложились отношения с руководством Историко-дипломатического управления МИД, и он искал, куда уйти. Мне он понравился: увлекался Индией, написал добротные книги о Неру, о Поле Робсоне. К тому времени я был заместителем начальника Управления по международному научно-техническому сотрудничеству. Поговорил с замминистра В.Ф. Петровским; он не возражал против подключения Володи к новому подразделению по экологии, созданному на основе Отдела международных организаций (в дальнейшем ОМО преобразовался в ОЯЭК, УМНТС, ДМО… названия менялись как стеклышки в калейдоскопе, вместе с перестройкой структуры МИД).
Никогда не ошибался в Зимянине как в человеческом, так и в профессиональном плане. Мы стали друзьями, хотя это неправда, как он утверждал, что мы играли в песочнице у нашего дома на Ленинградском проспекте. Выдумки его были не обидными и часто красивыми.
Володя владел литературным русским языком, быстро писал. Я подучил его составлять записки руководству, телеграммы, проекты указаний (у нас был совсем не язык архива ИДУ). Он подчищал корявости в потоке срочных бумаг, который шел из нашего подразделения наверх. Отношения были отлаженные: я его не раз отпускал в рабочее время на литературные рандеву, и он меня никогда не подводил, был надежен. Экологией он увлекся, и в дальнейшем стал заведующим этим отделом в рамках УМНТС. Коллегам он нравился — прямотой, грубоватым юмором, дружелюбием, порядочностью, необычностью. Да и энциклопедическими знаниями о политической истории нашей страны, искусстве, музыке, особенно о джазе. С ним было весело работать. Что важнее, он нравился начальнику УМНТС Борису Майорскому.
Когда Зимянин служил в конце 1990-х советником (курировал экологию) в Женеве, а я в Найроби замом постпреда при ЮНЕП, мы перезванивались. Обычно разговор касался поручений Центра: хотелось, чтобы предложения наших точек были в одном ключе. Находили общий подход.
Запоминающихся эпизодов нашего общения было много. Вот некоторые.
Сестра моей жены Татьяна Пушкина, актриса МХАТ, после нескольких лет пребывания с мужем — главрежем русских театров в Алма-Ате и Вильнюсе, вернулась в Москву. Устроиться в приличный столичный театр трудно. Сидела дома без работы.
Рассказал я об этом Володе. Дело в том, что отец Тани Г.М. Пушкин и М.В. Зимянин в свое время были близки: жили в одном доме, работали в МИД и ЦК, походили скромностью, порядочностью и трудолюбием. Пушкин рано умер (в 54, в 1963 году), но воспоминания о нем в семье Зимяниных, оказывается, жили. Володя взялся помочь. Тем более, что Таня была достойна: красивая талантливая актриса, добрый человек.
Через несколько дней (как рассказала мне, смеясь, Таня) в ее квартире раздался звонок. Она мыла пол, взяла трубку и услышала женский голос: «Татьяна Георгиевна? С вами говорит заведующая отделом культуры Мосгорисполкома (такая-то). В каком театре вы хотите работать?» Таня, сообразительная и остроумная, ответила: «Можно в театре Станиславского? Мне туда пешком идти пять минут!»
Когда я поинтересовался у Володи подробностями этой «операции», он привел реакцию отца на известие о безработной Тане: «Как, дочь Пушкина без работы?!» Володя любил и уважал отца, и отдал ему сыновний долг, написав о нем увлекательные воспоминания.
Зимянин соглашался с моим советом не переходить грань при подтрунивании над другими личностями, особенно некоторых мидовских начальников. Точные, но острые характеристики, выданные на наших веселых кабинетных посиделках, могли задеть. Люди разные; не все относились добродушно к его шуткам. Тем не менее, после его кончины несколько человек признались мне, что излишне эмоционально в свое время реагировали на взрывной характер Зимянина.
Помню, зашел я к нему в кабинет в «бункере» в Женеве. Он только что прибыл во вторую длительную командировку. Смотрю: над креслом висит большое его фото, и надпись внизу: «Что, не ждали, суки?» Я рассмеялся — он был доволен эффектом.
Знали Зимянина все. Как-то входим вместе в главный подъезд МИД. Не вынимая свое удостоверение, он бросает охране: «Здорово!» Те улыбаются. «А этот со мной!» — указывая на меня. Они хохочут. Такое впечатление он производил на людей, вызывал доверие своей непосредственностью. Актер! Его шутки, анекдоты, пародии, исполнялись с блеском, и без пошлости. Хоть выходи на сцену! Вносил живую струю в любое скучное собрание. Услышав его характерный бас в мидовских коридорах, люди улыбались. «Сынок» — так он часто обращался к коллегам-дипломатам.
Не отпускает мысль: может, ему следовало стать актером, а не дипломатом? Не знаю…
Зимянина уважал Сергей Лавров. Он пришел на его проводы в Женеву в столовой МИД. Удивившись высокому гостю (министр далеко не все проводы послов посещал), я шепнул Володе: «Это на самом деле министр или его двойник?» Проказник тут же обращается к Лаврову: «А вот Вавилов считает, что ты не Сергей Викторович, а двойник!» Министр засмеялся и говорит мне: «Андрей, я подтверждаю, что я и есть министр».
Зимянин познакомился с находившейся на гастролях в Женеве моей сестрой Ириной и ее мужем Жераром, французским писателем, другом России. Произвел на них сильное впечатление, как они говорили, в частности, своей «русскостью». Симпатии были взаимными.
Его хорошо знала моя жена Марианна и сын Гоша. Он интересовался делами моих родных, предлагал помощь в разных ситуациях. Да и скольким другим он помог!
Не могу обойти следующее обстоятельство. В УМНТС в машбюро пришла на работу дочь секретаря одного из обкомов, яркая женщина, за словом в карман не лезла. Они с Володей ругались, провоцировали друг друга… И нате, стала она его второй женой (уже имея двоих детей). Долгосрочные семейно-бытовые последствия известны, они омрачили последние годы жизни супругов в Женеве. Думаю, несмотря на проницательность, умение оценивать людей, эдакую браваду и бывалость, к женщинам он был доверчив (что роднило его с большинством мужчин).
В последние годы мы контактировали по издательским вопросам. Помогли его советы по моим публикациям (книга «Тайны разрядки», очерки о работе с Юрием Гагариным, о смерти премьера Индии Шастри в Ташкенте). Он лестно выступил на презентации книги в постпредстве в Женеве в 2018 году. Организовал публикацию о Гагарине в двух периодических изданиях. Исправлял иногда мой русский язык. Я написал, например, что Гагарин был всегда «чисто выбрит». Неправильно, поправил меня Володя, надо «гладко выбрит». Сам прекрасный стилист, он многих поощрял писать воспоминания. Обожал серьезные книги.
Его небольшая квартира с балконом на rue Vidollet, 8, в тихом районе Женевы, с верным псом Вовиком (и с неизменной бутылкой Jameson), долго была местом непринужденных встреч друзей. Я видел удивительно доброе отношение женевцев к Володе: Саруханяна, Оксомитного, других, и особенно наших дипломатов — Геннадия Гатилова, Александра Алимова, Сергея Васильева… Без их постоянной заботы он бы не выжил в ситуации, в которую попал в первую очередь по тяжелому состоянию здоровья. Крепкую поддержку оказывали ему и в Москве, и других местах — Василий Небензя, Петр Ильичев, Сергей Кононученко, Евгений Бессонов, Григорий Устинов, Александр Карчава, другие мидовские друзья, соратники из мира литературы. (Возможно, некоторые имена я упустил, надо бы добавить…) Честь и хвала им всем.
Когда Володя засобирался в Москву, чтобы, как он говорил, «умереть в России», я ему предложил обосноваться на нашей даче во Внуково. Он отказался; хотел снять небольшую квартиру где-то в центре. Этого не получилось. Неожиданно, как подарок с неба, Иннесса Краснослободцева, его многолетняя коллега по писательскому и издательскому труду, приютила «вечного мятежника» у себя, заботой, пониманием и терпением скрасила последние месяцы его бурной и полной жизни. Хвала ей тоже.
В последние семь месяцев его пребывания в Москве мы часто перезванивались. «Когда заедешь?» — был постоянный вопрос Володи. Посещал я его в Олимпийской деревне, где он нашел пристанище. На вопрос о здоровье он иногда говорил: «Чувствую себя хреново, чуть ноги не протянул!» или «Чуть Богу душу не отдал!» Произносились эти слова таким мощным и бодрым голосом, что возникало сомнение, не преувеличивает ли? Оказалось, нет…
Иннесса пригласила нас на 40 дней. Еще раз вспомнили, выпили за Володю. Хорошо, что она оставила бульдога Вовика себе. Он ласково терся к ногам гостей, будто чувствовал, что пришли близкие друзья почтить память ушедшего хозяина.
Светлая память Владимиру Михайловичу Зимянину.