Год назад 21 ноября не стало Петра Дмитриевича Чалого. Мягкий и незаметный в наше оголтелое время, а мимо не пройдешь. Это как тихая гавань в штормящем море. Переписывались изредка, встречались еще реже, когда проезжал через Россошь, да и то накоротке и обычно на вокзале. Лишь однажды в кафешке отельчика «Алан» «зависли» на пару часов, хотя заскочили поначалу на пять минут разговора за чашечкой кофе по поводу публикаций: его в «Пересвете», моих и белгородцев в альманахе «Верхний Дон». С особым казачьим языком, глубинной философией и историей. И вдвойне рад был появлению моих очерков и рассказов как дань памяти предкам – хопёрским казакам. Обменивались книгами, говорили о планах, сетовали на душащее безденежье.
Никогда не спорили, хотя порой по-разному оценивали и сегодняшнее происходящее, и прошлое. Он был мудрее и видел глубже, да и знаний предметных было поболе. Не горячился, говорил тихо и рассудительно, потому убедительно. Нарезанные границы разорванной на части страны глубокой раной рассекли его сердце, а нынешняя война совсем изрубцевала его.
***
В план «Барбаросса» совсем не входило использование потомков римлян в походе на Восток. Муссолини сам напросился – боялся не успеть к пиршеству победителей. Но русские варвары не хотели покоряться и в итоге половина корпуса нашло последний приют в заснеженных степях Придонья.
Как-то Сергею Владимировичу Петрову пришло письмо из далекого Больцано: помогите найти Марио (фамилию не помню), альпийского стрелка из дивизии «Тридентина», погибшего зимой сорок третьего где-то в степях от Россоши до села Ливенка Красногвардейского района. И были указаны особые приметы – блондин с голубыми глазами. Больцано – это столица Южного Тироля Северной Италии, что на границе с Австрией, четверть населения сегодня – немцы, точнее, австрийцы, потому итальянец Марии по приметам ариец, потомок Зигфрида, «белокурая бестия».
Уж не помню, что ответил Петров, но, оказавшись в очередной раз в Италии, не преминул остановиться в Больцано по пути в немецкий Гармиш. Во-первых, чтобы повидать знаменитого Этци, «ледяного человека», погибшего 5 тысяч лет назад в горах Тироля, мумия которого покоится в местном археологическом музее. Во-вторых, манили розовые доломитовые горы не только своим цветом, но и потрясающей красотой. В-третьих, захотелось увидеть родину альпийского стрелка Марио, чтобы понять, что ж ему не хватало на родине, что привело его в далёкую холодную Россию.
Мумия Этце оказалась не очень эстетичной, но для науки весьма информационной, южные Альпы покоряют красотой, а чистенький, вылизанный, будто с рождественской открытки Больцано умиляет, хотя потомки Этци растворились среди представителей черной африканской расы, которых здесь почему-то оказалось поболе, нежели европейцев. Только вот в толк не мог взять: зачем Марио оставил родной очаг и отправился в неведомую Россию? Чьи кости стали эдаким безымянным Этци ХХ века. Этци, которому уже 5 тысяч лет, можно пожалеть. Этци-Марио совсем не жалко.
***
По возвращении написал очерк и подзабывать стал историю с письмом, да только пришло письмо от Петра Дмитриевича. Слышал о нем и от Анатолия Николаевича Кряженкова, и от Сергея Ивановича Котькало, читал его публикации, а вот воочию свиделись в очередном «броске» на Донбасс. Чалый – это бальзам лечебный для души. Это погружение в мудрость. Это природная интеллигентность, не та, что надевается маскарадным костюмом на иного образованца, а корневая, генами передающаяся. Это вселенская доброта к человеку. И узлом завязалась связь наша духовная.
Мое представление об участии итальянцев в войне основывалось на «Истории Второй мировой войне» и тех же «Подсолнухах» с Марчелло Мастроянни.
– Это стереотип, что итальянцы были добрые и пушистые. Они были такие же фашисты и половина из них – добровольцы. Они пришли порабощать и убивать нас, как когда-то римляне беспощадно расправлялись с варварами, – Пётр Дмитриевич говорил тихо, пронзая взглядом сквозь толстенные линзы.
Он всегда смотрел так, будто рентгеном наизнанку выворачивал. Это было познание сути человеческой и в какие бы одежды собеседник не рядился, он видел всю его подноготную.
Всё лето собирался к нему и осень, да то одно, то другое держало. Последний раз говорили с ним за два месяца до его ухода. Голос бесцветный. «Как здоровье?» «Всё хорошо, пишу, читаю. Заезжай… Есть о чём поговорить». Не поговорили. Пришло ощущение пустоты. Вынимают из-под ног по кирпичику и вот уже балансируешь над пропастью, понимая, что падаешь в одиночество. Остаётся только пролистывать обратно страницы прожитого, о чем-то сожалея, в чем-то каясь и мысленно прося прощения.
После февраля двадцать второго поселилась в нём боль за Украину, хотя и прежде, наверняка, жила в нём. Размещал написанное мною ТГ, делал репосты, благодаря ему появлялись какие-то главы в альманахах, но боль-то жила и давила. И шаг стал реже, будто груз непосильный на плечи взвалил, и голос потускнел. «Неужели нельзя было по-другому? Неужели все иные средства исчерпаны?», – каждый раз спрашивал он при встрече.
Верил он в мудрость народную, в самоочищение, в регенерацию сознания. Он ушел, а вера осталась…