Два дня назад, ближе к вечеру, пришла ко мне небольшая весточка из одной нижегородской типографии: мы закончили работу над выпуском вашей книги «Ты воспой, соловейка». Желаем ей доброй жизни.
Почти десять лет я ждал такой весточки – текст повести о детстве непревзойденной русской певицы Людмилы Георгиевые Зыкиной лежал у меня в столе почти десять лет. Именно повести, пусть даже написана она отрывисто и эпизодично, писалась в непростое для памяти великой певицы время.
Мне не нравятся все эти эпитеты: великая, неподражаемая, великолепная, но в отличии от сегодняшнего безголосия и неприличности Зыкина была и остается единственной в нашей русской государственной музыкальной культуре.
И мое какое-то особое чувство трепетности к Зыкиной родилось очень рано. А было это так.
Летним утром бабушка сходила в рощу и принесла букет разноцветных цветов. Обычных, почти что полевых, самых настоящих деревенских ромашек, колокольчиков, кашицы, мышиного гороха. Она поставила их в глиняную крынку, и от запаха я приоткрыл глаза. Смотрю: бабушка с ножницами в руках колдует над свежим номером журнала «Крестьянка». Его только вчера принесла почтальонка.
– Бабунь, ты чего это режешь журнал? Его же еще никто не читал.
Она, ни слова не говоря, взяла вырезанную часть страницы и булавкой прикрепила ее к стене, у самого моего изголовья.
– Ты смотри на фотографию почаще. Это Зыкина. Певица. Нам же нравится, как она поет о милой маме, об озорном моряке, что вскружил голову девкам в своей родной деревне.
Я когда ее слушаю, всегда вспоминаю свою мать, твою прабабушку. Она всегда пела про тонкую рябину. Голосок-то у ней был не такой, как у этой певицы, слабенький, чуть заметный, но души в нем было много. Вот и думаю я, какой сердечностью наградил Господь Зыкину – никто ее не перепоет. Ни за что и никогда. Уж поверь мне…
Именно с этих бабушкиных слов и с этой фотографии (ее я сегодня выкладываю к своему рассказу) и начиналось мое пристальное внимание к певице, а вместе с этим родное чувство правды, зыкинской правды родства с милой землей.
Не знал я еще тогда, да и думать не мог, что пройду по жизни с Зыкиной, а уж о том, что буду видеть Зыкину вживую, помыслить не мог.
Первая встреча была в прииртышском сибирском городе, где Зыкина впервые в своей творческой жизни давала сольные концерты. Кто меня читает постоянно, наверняка помнит мой рассказ об этом, потому повторяться не стану. Скажу только, что смотрел я во все глаза на Зыкину тогда, слушал во все уши ее и думал об одном: как бы я рассказал об увиденном и услышанном бабушке, как бы она радовалась за меня. Только уже не было бабушки на этом свете…
А потом были многие встречи – о каждой можно говорить, да только затянется мой рассказ, но об одной должен вам поведать.
Было это в Горьком, в канавинском доме культуры, который снесли недавно за ненадобностью.
В антракте я зашел к Людмиле Георгиевне в гримерку, и во время нашего разговора открылась дверь, и две женщины ввели в комнату третью. Она без помощи не могла идти. Так вот эта третья встала перед Зыкиной на колени.
– Что вы так? Вставайте, давайте я вам помогу, – наклонилась певица.
– Что ты, милушка, да разве я могу стоять возле тебя? Ты ведь меня жить заставляешь своим голосом.
И тогда Зыкина опустилась на колени перед женщиной. Обе обнялись, и, уходя, я видел, как обе плакали.
Об этом случае я написал в одной из центральных газет. Если бы вы только знали, какое количество писем мне потом прислали люди со всего Советского Союза, сколько в них было признательной любви к Зыкиной. Одно письмо помню до сих пор – в нем было стихотворение, строки из которого мне не забыть:
Людмила Зыкина поет,
И замирает вся Россия.
Да что Россия – мир замирал перед ее голосом.
Одна русская певица, народная артистка, которая работала в зыкинском ансамбле «Россия», как-то мне рассказывала:
– Отправили нас в одну из африканских стран участвовать в днях культуры России. Вместе с нами были там ансамбль «Березка», многочисленные музыканты и певцы. Представь себе: среди песков стоит сцена, а перед ней – африканцы. Вели они себя развязано. Когда девушки из «Березки» исполняли русские пляски, этим неудержимым африканцам ничего не стоило заглядывать под юбки. Мы были в шоке, но выступать обязаны. И вот объявили Зыкину. Она вышла, и толпа замерла. А когда Людмила Георгиевна запела, показалось, что вся Африка встала по стойке смирно.
Да, удивительного в этом ничего не было. Это была Зыкина – величайшая из великих русская певица, которая пела историю русского человека.
…Десять лет пролежала моя повесть, написанная для современных детей и их родителей, пролежала без движения. Куда и к кому мы с Верой Владимировной Гринько, руководителем нижегородского фонда «Светорусье» не обращались по поводу издания книги. Все было тщетно. А издательства выставляли свои требования: вот если бы вы написали о… Рассказали, как… Выставили певицу в другом свете… Мы сразу прерывали разговоры.
И тогда Гринько пошла в ходоки. Она встретилась с депутатом Законодательного Собрания Нижегородской области Алексеем Андреевичем Фроловым, и тот, не раздумывая, пошел навстречу. Его поддержали руководители Вознесенского муниципального округа Нижегородской области, и вот теперь книга готова отправиться во все детские библиотеки области.
Как написала в предисловии к книге заслуженная артистка Татьяна Юрьевна Петрова, «Людмила Зыкина – не просто великая певица, она олицетворяла собой образ России, славила её по всем континентам. Её искусство принадлежало всем народам.
Как русская певица, могу сказать, что Зыкина вслед за Надеждой Васильевной Плевицкой, Лидией Андреевной Руслановой создала свой, ни на кого не похожий образ русской народной песни. Не было в нашей стране ни одного дома, где бы ни звучал её могучий, берущий за сердце голос – раздольный, чистый, полётный. Всем казалось, что именно так, как поёт Людмила Зыкина, и должна звучать песня».
Ну, и заключении моего длинного рассказа – первая глава из повести, написанной для детей и их родителей.
…До Москвы рукой подать. На горизонте виднеются высокие каменные дома, по ним по утрам гуляет солнышко, и окошки ясно видны в деревне Черёмушки.
Зато Москве не интересна эта раскидистая деревушка. Не слышны оттуда голоса утренних петухов. Не долетает до столицы хлебный запах русской печки. Москва живёт сама по себе – Черёмушки живут сами по себе.
Уж сколько лет так идёт, Васюта и не помнит. Как перебралась вместе со снохой и сыном сюда из рязанских земель, так и утонула в хлопотах. В страхе, в молчании и в бесконечной работе. Всего-то и остаются в памяти знакомые луга и дом родной в милой скопинской стороне. Лапшихины там, в уютной деревушке Лопатино, жили крепковато. Корова была, да и не одна в иные годы. В хлеву овцы. Погреб, набиваемый ранней весной слежавшимся снегом, хранил до поры до времени свиные окорока. А уж про огородные припасы и говорить нечего – часто запрягали лошадёнку и ехали на границу. Это в места, где воедино сходится Московщина и Рязанщина. На торг спешили, а возвращались хоть и с не великими, а всё равно с денюшками.
Так было. Да вроде бы и совсем недавно было, а поди ж ты, сколько времени пронеслось с того дня, как раскулачили Лапшихиных. Хоть и носила Васюта фамилию Зыкина, а всё оставалась Лапшихиной. Двух сыновей её заарестовали и отправили куда-то за Урал, а сама она собралась, уговорила сноху Катю и сына Егора, и укатили тёмной ночью, куда глаза глядят.
Многие тогда в сторону Москвы тронулись, и Василиса от народа не отстала. За ездового всю ночь и день следующий на телеге просидела, глаз не сомкнула. Катя с Егором нет– нет, да и прикорнут немного.
-Давай местами поменяемся, – предлагает сын, да только Василиса его не слышит. Недалёко у неё мысли, рядышком совсем, во вчерашней жизни. Вот отец радостный, довольный – всё в доме идёт чинно и ладно. Отчего печалиться? Мать души не чает в своём Дмитрии, трудится день и ночь. Братья уже от семьи отделились – живут своими домами. В праздники к родителям приходят, мёд-пиво пьют, песни играют.
Вспоминается, как в соседнее село венчаться на тройке мчались. Как стояла под венцом с Петром Зыкиным, никого не видя, а только слушала, как батюшка молитвой поучал, как жить в замужестве надобно.
И Василиса, сильная характером и трезвая умом, изо дня в день берегла церковное наставление. И вот теперь, разлученная сырой землей с мужем, тащится Бог весть куда. Да не одна, а целым семейством. Куда одной-то в края незнаемые, неведомые?
– Везде люди, – придерживает вожжи Василиса, – может, выживем?
Не думала и не гадала она, что всё так обернётся. И кто руку на её семью поднял? Соседи, которых не раз выручала. Кто косы в руках не держал. Кто работы боялся. Прыгнули в советы, и ну дома чужие терзать, людей на ветер выбрасывать. А какие мы кулаки? Спины от работы отдыха не знали. Руки от неё, матушки, будто у кузнеца.
И взаправду, посмотрела на руки свои и улыбнулась:
– Крепкие, слава Богу.
– Ты чего-то спросила? – Катя дотронулась до свекровьиного плеча.
– Да так я, сама с собой заговорила, как Полина, соседка наша. Помнишь, она, бывало, и с овцой наговорится, и с огурцом словом обмолвится. Ничего, дочка, не пропадём. Тяжело начинать сначала, да куда нам деваться?
Уж ты сад, ты мой сад,
Сад зелёненький,
Ты почто рано цветёшь,
Осыпаешься?
Так всегда раньше бывало: наработается, детей приберёт, мужа накормит, выйдет на завалинку и запоёт. Одна, и не видит, как соседки подсядут.
Вот и теперь одна тихонько запела.
– Переживает маманя, – наклонилась Катя к мужу, – думу думает.
Егор Зыкин из работящих.Мать любил, потому и не ушёл отдельно жить.
– Как же мы тебя покинем, скажешь тоже, – проронил однажды он Василисе. – Мы до скончания века с Васютой жить будем.
Нравилось это матери.
Ты почто рано цветёшь,
Осыпаешься?
Сколь далёко, милый мой,
Собираешься?
– подхватили вполголоса сноха с сыном материнскую песню.
Так вот, в раздумьях и тревогах, привезла она своих под Москву, в деревню Черёмушки. Привезти-то привезла, да только беглых тут пруд пруди, переночевать никто никого не пускает.
– Ложимся, детки, под телегу. Утро вечера мудренее…