У кого, мой друг, дело есть, да кто собой управлять умеет –тот никогда скуки не знает.
Серьёзный труд не приходит сам собой, а даётся только упорному исканию и подготовке, ежели и не полной, то хотя до известной степени помогающей исканию.
Нет того греха тяжелее, коли кто волю свою продал. Всё рано что душу.
Здесь и далее курсивом –М.Е. Салтыков-Щедрин
Юбилейному году Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина предшествует небольшой юбилей экранизации его романа «Господа Головлёвы». Фильм режиссёра Александры Ерофеевой вышел в 2010 году, а образы воплощали Денис Суханов, Людмила Полякова, Сергей Гирин, Полина Агуреева, Надежда Бахтина, Евгений Вальц, Вячеслав Ганенко, Ваша покорная слуга и другие.
Эта работа и через более чем 15 лет вспоминается с большой благодарностью как самому автору, глубокому и очень современному, так и создателям и участникам экранизации. Материал был серьёзный, – соответственными были и подготовка, и работа над ним. Снимали четыре серии, но уже после съёмок на монтажном столе выяснилось, что субсидия есть только на две серии – увы, но пришлось урезать отснятый материал в половину, оттого многие сцены не вошли, а если и вошли, то в сильно сокращённом виде.
Очень хорошо помню этот особенный для меня день: мы семьёй были в отпуске на море – на пляже жарко, солнце и масло от загара щекочут глаза, а волны – пятки. Вдруг звонок от режиссёра–ранее она утвердила меня на роль в комедийном сериале, где мы и познакомились, а здесь предложениевнешне простого, но такого глубинного образа Евпраксеюшки – чувства благодарности режиссёру за её выбор и одновременно ответственности за значимую, трогательную, даже трагичную роль нахлынули счастливой волной подготовки к съёмкам. Как у И. Бунина в коротеньком рассказе «Муравский шлях» есть пронзительный образ вечного русского мужика, так и здесь извечная бабья доля, дыхание русского народа,доведённого до вздыхания, – какого идеала ещё можно требовать!
Получив роль, нужномногое продумать, «прокопать каналы», по которым в самый последний момент хлынет эмоция. А пока идёт работа внутренняя – и уж через этот народившийся кристаллик образа смотришь на мир, выхватываешь у жизни на лету нужные мотивы, пытаясь находить корм множеству вылупившихся вопросов.
Как ни ничтожны такие пустяки, но из них постепенно созидается целая фантастическая действительность, которая втягивает в себя всего человека…
«Насыщенная образность языка» в традиции русской актёрской школы, объём характеров, логически выстроенная мотивация героев, когда всем существом в пространстве напряжения ощущаешь остроту предлагаемых обстоятельств, чтобы найти, как учил мой мастер, Юрий Авшаров, «больные точки в роли, где выявляются стороны человека.Остро, чётко, конкретно в партнёра, не пробрасывая текст, не торопя!»
Всё определяет натура человека, каждый сам себе судья – инстинкты, подтексты, особый язык метафоры. Есть в этом правда человеческого характера, как определённого архетипа, с коллизиями души; правда, которая глубже исторической, как прозорливо заметил А. Чехов, «интонация даётся труднее всего».
Ничем не ограничиваемое воображение создает мнимую действительность, которая, вследствие постоянного возбуждения умственных сил, претворяется в конкретную, почти осязаемую.
Необходимо найти тон – его диктует автор. Ощущение поступков героя, его тёмных вод, всегда оставляея пространство для «додумывания», какие идеи несут с собой персонажи– «метафизикаголовлёвской семьи».
Ноябрь в исходе, земля на неоглядное пространство покрыта белым саваном. На дворе ночь и метелица; резкий, холодный ветер буровит снег, в одно мгновение наметает сугробы, захлёстывает всё, что попадется на пути, и всю окрестность наполняет воплем. Село, церковь, ближний лес – всё исчезло в снежной мгле, крутящейся в воздухе; старинный головлёвский сад могуче гудит. Но в барском доме светло, тепло и уютно. В столовой стоит самовар, вокруг которого собрались: Арина Петровна, Порфирий Владимирыч и Евпраксеюшка. В сторонке поставлен ломберный стол, на котором брошены истрепанные карты. Из столовой открытые двери ведут, с одной стороны, в образну́ю, всю залитую огнём зажжённых лампад; с другой – в кабинет барина, в котором тоже теплится лампадка перед образом. В жарко натопленных комнатах душно, пахнет деревянным маслом и чадом самоварного угля. Евпраксея, усевшись против самовара, перемывает чашки и вытирает их полотенцем. Самовар так и заливается; то загудит во всю мочь, то словно засыпать начнёт и пронзительно засопит. Клубы пара вырываются из-под крышки и окутывают туманом чайник, уж с четверть часа стоящий на конфорке. Сидящие беседуют.
– А ну-ко, сколько ты раз сегодня дурой осталась? – спрашивает Арина Петровна Евпраксеюшку.
– Не осталась бы, кабы сама не поддалась. Вам же удовольствие сделать хочу, – отвечает Евпраксеюшка.
– Сказывай. Видела я, какое ты удовольствие чувствовала, как я давеча под тебя тройками да пятёрками подваливала. Я ведь не Порфирий Владимирыч: тот тебя балует, всё с одной да с одной ходит, а мне, матушка, не из чего.
– Да ещё бы вы плутовали!
– Вот уж этого греха за мной не водится!
– А кого я давеча поймала? кто семёрку треф с восьмёркой червей за пару спустить хотел? Уж это я сама видала, сама уличила!
Говоря это, Евпраксеюшка встает, чтоб снять с самовара чайник, и поворачивается к Арине Петровне спиной.
– Эк у тебя спина какая… Бог с ней! – невольно вырывается у Арины Петровны.
– Да, у неё спина… – машинально отзывается Иудушка.
– Спина да спина… бесстыдники! И что моя спина вам сделала!
Евпраксеюшка смотрит направо и налево и улыбается. Спина – это её конек. Давеча даже старик Савельич, повар, и тот загляделся и сказал: ишь ты спина! ровно плита! И она не пожаловалась на него Порфирию Владимирычу.
Чашки поочередно наливаются чаем, и самовар начинает утихать. А метель разыгрывается пуще и пуще; то целым снежным ливнем ударит в стёкла окон, то каким-то невыразимым плачем прокатится вдоль печного борова.
За этой непринуждённостью, в тёплый, самоварный уют уже грядущим холодком вползает празднословье Иудушки, лицемерие и манипулирование самыми близкими…
Или, казалось бы, простой разговор, но какоймудрый в житейском понимании:
После обеда, когда Порфирий Владимирыч отправился спать, Аннинька осталась один на один с Евпраксеюшкой, и ей вдруг припала охота вступить в разговор с дяденькиной экономкой. Ей захотелось узнать, почему Евпраксеюшке не страшно в Головлёве и что даёт ей силу выдерживать потоки пустопорожних слов, которые с утра до вечера извергали дяденькины уста.
– Скучно вам, Евпраксеюшка, в Головлёве?
– Чего нам скучать? Мы не господа!
– Все же… всегда вы одни… ни развлечений, ни удовольствий у вас – ничего!
– Каких нам удовольствий надо! Скучно – так в окошко погляжу. Я и у папеньки, у Николы в Капельках жила, немного весёлости-то видела!
– Всё-таки дома, я полагаю, вам было лучше. Товарки были, друг к другу в гости ходили, играли…
– Что уж!
– А с дядей… Говорит он всё что-то скучное и долго как-то. Всегда он так?
– Всегда, цельный день так говорят.
– И вам не скучно?
– Мне что! Я ведь не слушаю!
– Нельзя же совсем не слушать. Он может заметить это, обидеться.
– А почём он знает! Я ведь смотрю на него. Он говорит, а я смотрю да этим временем про своё думаю.
– Об чём же вы думаете?
– Обо всём думаю. Огурцы солить надо – об огурцах думаю, в город за чем посылать надо – об этом думаю. Что по домашности требуется – обо всём думаю.
– Стало быть, вы хоть и вместе живёте, а на самом-то деле всё-таки одни?
– Да почйсть что одна. Иногда разве вечером вздумает в дураки играть – ну, играем. Да и тут: середь самой игры остановятся, сложат карты и начнут говорить. А я смотрю. При покойнице, при Арине Петровне, веселее было. При ней он лишнее-то говорить побаивался; нет-нет да и остановит старуха. А нынче ни на что не похоже, какую волю над собой взял!
– Вот видите ли: ведь это, Евпраксеюшка, страшно! Страшно, когда человек говорит и не знаешь, зачем он говорит, что говорит и кончит ли когда-нибудь. Ведь страшно? Неловко ведь?
Евпраксеюшка взглянула на неё, словно её впервые озарила какая-то удивительная мысль.
– Не вы одни, – сказала она, – многие у нас их за это не любят.
– Вот как!
– Да. Хоть бы лакеи – ни один долго ужиться у нас не может; почесть каждый месяц меняем. Приказчики тоже. И всё из-за этого.
– Надоедает?
– Тиранит. Пьяницы – те живут, потому что пьяница не слышит. Ему хоть в трубу труби – у него всё равно голова как горшком прикрыта. Так опять беда: они пьяниц не любят.
– Ах, Евпраксеюшка, Евпраксеюшка! а он ещё меня в Головлёве жить уговаривает!
– А что ж, барышня! вы бы и заправду с нами пожили! может быть, они бы и посовестились при вас!
– Ну нет! слуга покорная! ведь у меня терпенья недостанет в глаза ему смотреть!
– Что и говорить! Вы – господа! У вас своя воля! Однако, чай, воля-воля, а тоже и по чужой дудочке подплясывать приходится!
– Ещё как часто-то!
– То-то и я думала! А я вот ещё что хотела вас спросить: хорошо в актрисах служить?
– Свой хлеб – и то хорошо.
– А правда ли, Порфирий Владимирыч мне сказывали: будто бы актрис чужие мужчины завсе за талию держат?
Аннинька на минуту вспыхнула.
– Порфирий Владимирыч не понимает, – ответила она раздражительно, – оттого и несёт чепуху. Он даже того различить не может, что на сцене происходит игра, а не действительность.
– Ну, однако! То-то и он, Порфирий-то Владимирыч… Как увидел вас, даже губы распустил: «Племяннушка» да «племяннушка»! – как и путный! А у самого бесстыжие глаза так и бегают!
– Евпраксеюшка! зачем вы глупости говорите!
– Я-то? мне – что! Поживёте – сами увидите! А мне что! Откажут от места – я опять к батюшке уйду. И то ведь скучно здесь; правду вы это сказали.
– Чтоб я могла здесь остаться, это вы напрасно даже предполагаете. А вот, что скучно в Головлёве – это так. И чем дольше вы будете здесь жить, тем будет скучнее.
Евпраксеюшка слегка задумалась, потом зевнула и сказала:
– Я когда у батюшки жила, тощая-претощаябыла. А теперь – ишь какая! Печь печью сделалась! Скука-то, стало быть, впрок идёт!
– Всё равно долго не выдержите. Вот помяните моё слово, не выдержите.
На этом разговор кончился. К счастью, Порфирий Владимирыч не слышал его – иначе он получил бы новую и благодарную тему, которая, несомненно, освежила бы бесконечную канитель его нравоучительных разговоров.
Каждая сцена решается в своих темпо-ритмах. Событие – и… изменяется всё! Остро, на пределе. Когда снимали сцену Евпраксеюшки и Анниньки, всё нереализованное, безвозвратно потерянное, вырвалось вдруг горькой старинной русской песней и два голоса вели каждый свою тоску куда-то далеко за пределы тесной комнатушки головлёвского дома…
В человеческом существе кроются известные стремления, которые могут долго дремать, но, раз проснувшись, уже неотразимо влекут человека туда, где прорезывается луч жизни, тот отрадный луч, появление которого так давно подстерегали глаза среди безнадёжной мглы настоящего.
Или особенная тишина и прозрачностьв «Святые дни», в конце страстной недели, на всенощной с чтением двенадцати евангелий: Мысли сами собой настроивались на серьёзный лад; в сердце не чувствовалось никакого иного желания, кроме жажды безусловной тишины. … За глубокой ночью истязаний, подлых издёвок и покива̀ний, для всех этих нищих духом виднелось царство лучей и свободы.… Теперь же, когда жизнь выяснилась вся, до последней подробности, когда прошлое проклялось само собою, а в будущем не предвиделось ни раскаяния, ни прощения, когда иссяк источник умиления, а вместе с ним иссякли и слёзы, – впечатление, произведенное только что выслушанным сказанием о скорбном пути, было поистине подавляющим. И тогда, в детстве, тяготела глубокая ночь, но за тьмою всё-таки предчувствовались лучи. Теперь – ничего не предчувствовалось, ничего не предвиделось: ночь, вечная, бессменная ночь – и ничего больше.
Сцену эту снимали, как-то исподволь чувствуя не только сам этот особый момент в жизни каждого героя, но и всю сложность грядущего страны, которое так остро провидели и Достоевский, и Салтыков-Щедрин, не спроста, их творческий диалог пророчествовал в хронологической перекличке романов – «Бесы», (где некоторые черты Михаила Евграфовича вошли в образ Шигалёва), «Господа Головлёвы», «Братья Карамазовы», «Пошехонская старина»…
Особо влияла на актёрское состояние и сама атмосфера усадьбы, где проходили съёмки, с аллеей из высоких лип, нисходящей от дома в старинный парк. Сам дом с высоким узким коридором, тёмным и гулким, со старыми зеркалами и кованными сундуками вдоль стен, с круто вздымающейся на второй этаж скрипучей лестницей, в гостиной – белые печи в углах комнат, так и не согревшие души господ Головлёвых и выход на крыльцо во внутренний двор, где ещё теплилась хоть какая-то жизнь, лошади на базу…
Исподволь, незаметно идёт работа души,её диалектика – когда вся жизнь предстаёт перед испытующим внутренним взором, тогда через образ проступают вневременные, вечные темы «жизни человеческого духа».
Бывают минуты хорошие, бывают и горькие – это в порядке вещей. Но и те и другие только скользят, а отнюдь не изменяют однажды сложившегося хода жизни. Чтоб дать последней другое направление, необходимо много усилий, потребна не только нравственная, но и физическая храбрость. … У кого воля изнежена, кто уже подточен привычкою легкого существования – у того голова закружится от одной перспективы подобного «обновления». И инстинктивно, отворачивая голову и зажмуривая глаза, стыдясь и обвиняя себя в малодушии, он всё-таки опять пойдёт по утоптанной дороге. Ах! великая вещь – жизнь труда! Но с нею сживаются только сильные люди да те, которых осудил на неё какой-то проклятый прирождённый грех.
Натура человеческая претерпевает эволюционные или революционные преобразования, чувства людские, неуловимые, тонкие,ещё быстрее бренного тела меняются по воле времени и судеб – а «нависший век» уж испытывает в извечном споре материи и духа:«Всё течёт, всё изменяется…» но куда?
Пошлость имеет громадную силу; она всегда застает свежего человека врасплох, и, в то время как он удивляется и осматривается, она быстро опутывает его и забирает в свои тиски. Всякому, вероятно, случалось проходя мимо клоаки, не только зажимать нос, но и стараться не дышать; точно такое же насилие должен делать над собой человек, когда вступает в область, насыщенную празднословием и пошлостью. Он должен притупить в себе зрение, слух, обоняние, вкус; должен победить всякую восприимчивость, одеревенеть. Только тогда миазмы пошлости не задушат его.
Слёзнолицемерное пустословие и унылая праздность.
…разве история не была многократно свидетельницей мрачных и жестоких эпох, когда общество, гонимое паникой, перестает верить в освежающую силу знания и ищет спасения в невежестве? Когда мысль человеческая осуждается на бездействие, а действительное знание заменяется массою бесполезностей, которые отдают жизнь в жертву неосмысленности; когда идеалы меркнут, а на верования и убеждения налагается безусловный запрет?.. Где ручательство, что подобные эпохи не могут повториться и впредь?
Запомнилась и финальная сцена. Снимали её в поле, которое бескрайним своим горизонтом таялов стылом воздухе, соприкасаясь с небом. Туда ушли и господа Головлёвы, и весь этот мир русской усадьбы, о котором мы теперь только лишь читаем у классиков…
Бывают семьи, над которыми тяготеет как бы обязательное предопределение. Особливо это замечается в среде той мелкой дворянской сошки, которая, без дела, без связи с общей жизнью и без правящего значения, сначала ютилась под защитой крепостного права, рассеянная по лицу земли русской, а ныне уже без всякой защиты доживает свой век в разрушающихся усадьбах. В жизни этих жалких семей и удача, и неудача – всё как-то слепо, не гадано, не думано.
Иногда над подобной семьёй вдруг прольётся как бы струя счастья. У захудалых корнета и корнетши, смирно хиреющих в деревенском захолустье, внезапно появляется целый выводок молодых людей, крепоньких, чистеньких, проворных и чрезвычайно быстро усвояющих жизненную суть. Одним словом, «умниц». Все всплошь умницы – и юноши и юницы.
Юноши – отлично кончают курс в «заведениях» и уже на школьных скамьях устраивают себе связи и покровительства. Вовремя умеют выказать себя скромными (j’aimecettemodestie! мне нравится эта скромность! – говорят про них начальники) и вовремя же – самостоятельными (j’aimecetteindйpendance! мне нравится эта независимость!); чутко угадывают всякого рода веяния, и ни с одним из них не порывают, не оставив назади надежной лазейки. Благодаря этому они на всю жизнь обеспечивают для себя возможность без скандала и во всякое время сбросить старую шкуру и облечься в новую, а в случае чего и опять надеть старую шкуру. Словом сказать, это истинные делатели века сего, которые всегда начинают искательством и почти всегда кончают предательством. Что же касается до юниц, то и они, в мере своей специальности, содействуют возрождению семьи, то есть удачно выходят замуж, и затем обнаруживают столько такта в распоряжении своими атурами, что без труда завоевывают видные места в так называемом обществе.
Благодаря этим случайно сложившимся условиям, удача так и плывёт навстречу захудалой семье. Первые удачники, бодро выдержавши борьбу, в свою очередь воспитывают новое чистенькое поколение, которому живётся уже легче, потому что главные пути не только намечены, но и проторены. За этим поколением вырастут ещё поколения, покуда, наконец, семья естественным путём не войдет в число тех, которые, уж без всякой предварительной борьбы, прямо считают себя имеющими прирожденное право на пожизненное ликование.
В последнее время, по случаю возникновения запроса на так называемых «свежих людей», запроса, обусловленного постепенным вырождением людей «не свежих», примеры подобных удачливых семей начали прорываться довольно часто.
Но наряду с удачливыми семьями существует великое множество и таких, представителям которых домашние пенаты, с самой колыбели, ничего, по-видимому, не дарят, кроме безвыходного злополучия. Вдруг, словно вша, нападает на семью не то невзгода, не то порок и начинает со всех сторон есть. Расползается по всему организму, прокрадывается в самую сердцевину и точит поколение за поколением. Появляются коллекции слабосильных людишек, пьяниц, мелких развратников, бессмысленных празднолюбцев и вообще неудачников. И чем дальше, тем мельче вырабатываются людишки, пока наконец на сцену не выходят худосочные зауморыши, вроде однажды уже изображенных мною Головлят (См. рассказ «Семейные итоги»), зауморыши, которые при первом же натиске жизни не выдерживают и гибнут.
Именно такого рода злополучный фатум тяготел над головлёвской семьей. В течение нескольких поколений три характеристические черты проходили через историю этого семейства: праздность, непригодность к какому бы то ни было делу и запой. Первые две приводили за собой пустословие, пустомыслие и пустоутробие, последний – являлся как бы обязательным заключением общей жизненной неурядицы, которое окончательно упразднило бы представление о жизни и раз навсегда выбросило бы его в пустоту.» «Господа Головлёвы. Расчёт».
После съёмок в экспозиции музея-усадьбы Лазаревых во Фряново осталось упоминание о создании фильма, образ же Евпраксеюшки остался особой страницей в моей творческой книге, к которой всегда возвращаюсь с большой благодарностью и верой в бессмертную русскую классику!
Не погрязайте в подробностях настоящего, но воспитывайте в себе идеалы будущего; ибо это своего рода солнечные лучи, без оживотворяющего действия которых земной шар обратился бы в камень. Не давайте окаменеть и сердцам вашим, вглядывайтесь часто и пристально в светящиеся точки, которые мерцают в перспективах будущего. Только недальнозорким умам эти точки кажутся беспочвенными и оторванными от действительности; в сущности же они представляют собой не отрицание прошлого и настоящего, а результат всего лучшего и человечного, завещанного первым и вырабатывающегося в последнем.