Горький триумф  

 ПЕРВЫЙ РЕДАКТОР

Для решения проблемы авторства «Тихого Дона» немаловажное значение имеет не только история создания, но и история публикации романа. История публикации романа не была сколько-нибудь внимательно исследована шолоховедением, между тем она – интересна и драматична.

С этой точки зрения, в эпистолярном наследии Шолохова, если иметь в виду сохранившиеся и обнаруженные на сегодняшний день письма, первое упоминание о романе мы встречаем в письме М.А. Шо­лохова из станицы Вёшенской от 3 февраля 1927 г. сотруднику «юношеского сектора» издательства «Новая Москва» П.Б. По­свянскому. Сохранилось два письма этому адресату. Приведем первое:

«17.06.1926 г.

ст. Букановская.

Дорогой тов. Посвянский!

Спасибо за уведомление. Спешу с ответом. Я рад, что рассказы мои идут у вас, но теперь остается договориться о двух вещах: первое, нужно ли предисловие, и если – да, то чье? Второе, если ты ничего не будешь иметь против, то я на днях, или вернее с получением от тебя ответа, перешлю вам еще одну вещь размером в 2 п[ечатных] листа, говорю я об этом потому, что мне хотелось бы пополнить сборник и сделать его более “внушительным”. Если не смущает общий размер книги (включая эту новую вещь – в 9 п.л.), то договорясь с кем следует, срочно сообщи мне. Буду очень благодарен. Условия оплаты, т.е. 100 р. за 1 п.л., я считаю приемлемыми для себя. Жду ответа. Адрес прежний.

С дружеским приветом М. Шолохов»¹.

Шолохов хорошо знал Посвянского и дружил с ним. О характере отношений Шолохова с Посвянским можно судить по письму Шолохова жене, написанному два месяца спустя, 17.08.26 г., в котором рассказывается, как шла работа над готовившейся в издательстве «Новая Москва» книгой рассказов «Лазоревая степь»:

«Прихожу в “Новую Москву”. Посвянский рад как манне небесной: бежим в технический отдел справиться, в наборе ли книга. Оказывается, что да. Тоже вот-вот ожидают корректурные оттиски. Теперь спешно просматриваем “Батраков”, чтобы успеть сдать в набор вместе с исправленной корректурой. Идут! И вот тут-то черт меня дернул сказать им, т.е. Посвянскому и Меллеру (зав. отделом), что у меня в ГИЗе издаются избранные рассказы. (Это происходило еще до подписания мною договора с ГИЗом). Они меня берут в оборот. Давай нам и те рассказы! Веришь, Маруся, я вчера мотался, как сумасшедший, добывая журналы с избран[ными] рассказами. Это рассказы “Семейный человек” в “Прожекторе”, “О Колчаке и пр.” в “Крест[ьянском] журнале”. Один ужас! Нигде не найду, № не сохранились, и вот сегодня с Васькой (В. Кудашевым. – Ф.К.) в буквальном смысле слова украли из комплекта журналов, хранящихся в “Крест[ьянской] газ[ете]”. Я стою у стола, закрываю собою Ваську, а тот выдирает из переплетенной кипы “Семейный человек” и другие рассказы. Когда кончили этот разбой, я расхохотался до слез. Зав[едующий] худ[ожественным] отд[елом] Стальский и Тришин Колька спрашивают: “Чему вы смеетесь?” Я слова не могу сказать, а Васька побагровел от смеха и, ухватив эту кипу, рысью… Так и не догадались, а то могло бы нагореть.

Сегодня до 6 вечера я читал эти рассказы Посвянскому. Ты понимаешь, почему такая спешка и гонка? Сегодня Посвянский уходит в отпуск и едет в 11 вечера в Крым. Вот жара! Прочитал ему – он в восторге»².

Второе сохранившееся письмо Шолохова Посвянскому, свидетельствующее о том, что все это время между ними шла активная переписка, начинается так:

«Ст. Вёшенская.

3 февраля 1927 г.

Дорогой дружище!

Прежде чем говорить о неоконченном еще романе, выслушай следующее: 21-го января с.г. мне за “Лазоревую степь” послали в окончательный расчет 450 р. Перевод, кто-то очень внимательный к служебным делам, адресовал на несуществующего Александра Михайловича Шолохова, в то время, как меня зовут Михаилом Александровичем, и… денег мне с почты не выдают по сие время. 26‑го января, в день получения перевода, я послал по адресу – Москва, Издательство Новая Москва – телеграмму приблизительно такого содерж.[ания]: “Мною получен перевод по почте, адресованный Александру Миха[йловичу]. Нужно Мих[аилу] Александр[овичу]. Переадресуйте телеграфно. Ждал 27-го, ждал 28-го, словом нет ничего и по нынешнее число. Прошу тебя, скажи кому следует, что такое отношение немыслимо. Пусть поскорее исправят ошибку, иначе перевод и деньги возвратят опять в Москву. Меня обманывали в течение 3 м[еся]цев, обещаясь выслать деньги, не только меня, но и тех, кого я просил справиться об этом (пример с Новоклоновым, которого еще в конце ноября небезызвестный Циплоков убедил в том, что деньги мне посланы) и теперь этакое издевательство. Палец о палец не стукнут для того, чтобы поторопиться исправить свою ошибку и вывести меня из дурацкого положения, когда деньги вторую неделю валяются на почте, а я бегаю в поисках рубля.

Согласись, т. Посвянский, что подобное отношение со стороны некоторых правителей изд[атель]ств, если и не исключает окончательной возможности сотрудничественной совместной  работы, то и не способствует этому, это – мягко выражаясь. Я с величайшим уважением отношусь к тебе потому, что ты чутко относишься не только к автору, но и к книге. Если б все были у вас там такие. Ты спрашиваешь о романе, думаю, что создашь безошибочное представление о ходе моей работы, если учтешь то, что в течение 3 м[еся]цев изворачивался я, как уж под вилами, в поисках займов и прочих бюджетно-паскудных делах. Сейчас у меня в окончат[ельной] обработке три первых части (не думай, что это – «плод» 3-х-месячной работы…), как окончу и перепечатаю – вышлю тебе. Ты будешь исподволь знакомиться с вещью, а об условиях поговорим после. Хочу поставить тебя в известность, что окончу не раньше осени, это – раз; что размер велик 40-45 п.л., это два. Друг, прежде всего, поторопи кого надо, чтобы уладили с переводом. Надеюсь. Пиши. Поскорее пиши! Сообщи не возражаешь ли против присылки тебе романа кусками, и вообще не возражаешь ли? Потом, как ты мыслишь насчет этой вещи. Рад буду видеть подробное письмо от тебя.

Кто по слитию изд[ательст]в остался из прежних?

С приветом М. Шолохов»³.

Письмо Посвянскому от 3 февраля 1927 года подтверждает тот факт, что вернувшись осенью 1926 года из Москвы в Вёшенскую, Шолохов сразу же сел за роман. С 6 ноября 1926 г. (дата, которая обозначена на титульном листе рукописи как начало работы над романом) по 3 февраля 1927 г. (дата письма Посвянскому) как раз и прошло 3 месяца.

В письме жене от 13 апреля 1927 года Шолохов отчитывается о том, как идет работа над романом:

«Сел писать с обеда. 4 стр[аницы]. <…> В понедельник сажусь с утра. Дело идет туговато. Вас не хватает. Ощущается сильно. На третий день 10 стр[аниц] (рекордная цифра за мою работу), ну, думаю, пойдет дело! Первые эти дни работал отменно, прихватывал ночи и отсыпался по утрам…»⁴

И все-таки даже при таком напряженном труде (нужно учитывать, что 10 страниц в день – это 10 шолоховских страниц, большого формата, заполненных его мелким убористым почерком), Шолохов не смог реализовать своего первоначального намерения, высказанного в приведенном выше письме к жене от 24 августа 1926 г.: «…склоняюсь к тому, чтобы эту зиму перебыть там (т.е. на Дону. – Ф.К.), написать роман (к маю <…> я напишу его, это вне всякого сомнения), <…> а уже весной ехать в Москву».

Однако, весной 1927 года роман «Тихий Дон» Шолохов, естественно, не написал и привезти не смог. Воплощение первоначального замысла оказалось гораздо сложнее и труднее, чем думалось первоначально.

3 мая 1927 г. Шолохов пишет с Дона в издательство «Новая Москва» новое письмо о романе, – на сей раз другому сотруднику этого издательства, А.М. Стасевичу:

«Деньги за “Лазоревую степь” получил. Теперь относительно романа: я надеюсь окончить его к осени (октябрь-ноябрь). В феврале на сей счет переписывались мы с т. Посвянским и тот сообщил мне, что против размера вещи и присылки ее по частям у вас там не возражают. Советовал договориться с т. Морозовой.

Мне тоже небезынтересно было бы знать размер оплаты за печ[атный] лист, тиража и пр[очие] договорные условия. Сообщи мне ваши условия, и тогда я не замедлю прислать первые три части на просмотр. Жду ответа. Кратко о романе: зовется “Тихий Дон”. Размер 40 (приблизительно) печ[атных] листов. Частей 9. Эпоха 1912–1922 гг. Эпиграф не интересует? Поговори с кем следует о том, не сможет ли в[аше] издательство субсидировать меня некоторой суммой под роман? Сообщи и на сей счет.

С тов. прив. М. Шолохов»⁵.

Как видите, к маю 1927 года роман «Тихий Дон», а точнее – проект романа уже сложился в голове писателя: объем – 40-45 печатных листов, 9 частей, время действия 1912–1922 гг. Деление на книги пока не предусматривалось. Были написаны первые три части. Художник пока не знал, что рукопись романа, которая, как здание, росла на глазах, составит, в итоге, не 40, но – 90 печатных листов, что частей окажется не девять, а восемь, что будет четыре книги романа и завершит он роман не в октябре-ноябре 1927 г., но – в январе 1940 года.

Неизвестно, получил ли Шолохов из издательства «Новая Москва» ответ на это письмо. Однако, известно, что в июне 1927 года он сам приехал в Москву решать судьбу своего романа, чтобы пристроить его в какое-то другое издательство. С чем это было связано? Почему отношения писателя со ставшим родным издательством «Новая Москва» прервались?

Ответ следует искать в последней, завершающей строке письма Шолохова Посвянскому от 3 февраля, в его вопросе: «Кто по слитию издательств остался из прежних?»

К весне 1927 года издательство Моссовета и МК ВЛКСМ «Новая Москва» перестало существовать. В инстанциях было принято решение слить его с издательством МК ВКП(б) «Московский рабочий», которое, будучи более могущественным, «проглотило» «Новую Москву». При этом никого из «прежних» работников «юношеского сектора» «Новой Москвы», поддерживавших Шолохова, в «Московском рабочем» не оказалось. Что делать? Ответ на этот вопрос можно было получить только в Москве.

В этой связи, Шолохов был вынужден срочно выехать в Москву уже в июне 1927 г.

Николай Тришин вспоминает:

«Из Вёшенской Михаил Александрович написал мне несколько писем по поводу договорной книжки, но ни словом не обмолвился о своей большой вещи, которую писал в это время. Мы только знали, что она будет называться “Тихий Дон” – это он сказал нам еще в Москве. Но ни о теме, ни о времени событий, ни о героях мы не имели понятия. Наконец в июне 1927 года Михаил Александрович появляется в Москве. По старой дружбе он останавливается у Василия Кудашова, в Художественном проезде, благо у того была холостяцкая квартира.

– Ну, вот нагрохал первую часть, – объявил он нам. – А куда нести, не знаю.

– Конечно, в Госиздат, – советуем.

Рукопись отнесена в Госиздат. Читать там будут, конечно, долго, и мы предложили Михаилу Александровичу стать заведующим литературным отделом журнала. Он согласился и, работая у нас, нетерпеливо ждал судьбы рукописи. Не знаю, какой редактор Госиздата читал первую часть “Тихого Дона”, но только через месяц Михаил Александрович явился оттуда обескураженный. С неизменной улыбкой, похохатывая, докладывает:

– Не проходит! Замахали руками, как черти на ладан: “Восхваление казачества! Идеализация казачьего быта!” И все в этом роде. Куда еще тащить?»⁶

Во время этого июньского приезда Шолохова в Москву его близкие товарищи впервые познакомились с текстом начальных глав «Тихого Дона».

Очеркист М. Величко описывает чаепитие у Кудашева, где «начиналось главное, ради чего собирались»: чтение Шолоховым «первой книги романа, прямо с рукописи»⁷.

Воспоминания Михаила Величко дополняет Николай Стальский:

«В квартире Кудашева <…> состоялась одна из читок первой части романа. Он всех захватил и взволновал. Такого никто из нас еще никогда не слыхал. В литературу входил большой писатель со своей темой, со своим голосом, со своим видением мира»⁸.

Однако, Шолохова тревожила судьба своего детища. Тришин вспоминает, как во время прогулки по Москве, шагая по Тверской мимо поднявшегося ввысь здания Центрального телеграфа, Шолохов, улыбаясь, заметил:

– В прошлом году в моем Огаревом (переулке, где жил Шолохов. – Ф.К.) только фундамент был, а теперь, глянь, какая махина выросла!

– Вроде тебя – говорю. – В прошлом году еще и фундамента не было, а сегодня роман готов. Растешь быстрее этого телеграфа!

– Ох, далеко моему роману до крыши! Ведь только первый этаж сделан, а вдруг разнесут?»⁹

Потерпев фиаско с ГИЗ’ом, Шолохов решает наладить отношения с тем издательством, которое «проглотило» «Новую Москву» и унаследовало редакционный «портфель» «Новой Москвы» – с «Московским рабочим». После ГИЗ’а он побывал в этом издательстве и договорился там о сохранении договорных отношений, установленных ранее с «Новой Москвой».

22 июля 1927 года Шолохов, вернувшись из Москвы на Дон, пишет из Вёшенской следующее письмо:

«В издательство “Московский рабочий”

Дорогие товарищи!

С высылкой первых частей романа запаздываю, потому что держит проклятая машинистка. Есть в нашей станице такой “орган”, который печатает РИКу (районный исполнительный Комитет. – Ф.К.) разные исходящие, вот этот-то печатный станок (я крепко верю, что это не пишущая машинка, а ее прадед – печ[атный] станок времен Иоанна) печатает мой роман. (По Сеньке, говорят, и шапка). Дама, которая управляет сией машиной, работает весьма медленно, и я, по всей вероятности, пока она кончит печатать роман, успею написать другой. Серьезно, раньше средины августа прислать не могу, т.к. перепечатано только 2 ч[асти].

Надеюсь, потерпите и не станете “выражаться” за невыполнение обещания.

Я-то от Вас терпел не мало, во всяком разе не меньше.

С друж. прив. М. Шолохов»¹⁰.

Однако Шолохов не стал пересылать роман почтой, а в сентябре сам привез перепечатанный текст романа в Москву. Шолохов привез с собой в сентябре уже не только первую, как в июне, но – три части романа «Тихий Дон», причем первые две, как он и обещал Посвянскому, в «окончательной обработке» Как уже отмечалось ранее, на титульной странице рукописи первой части романа сделана запись синим карандашом: «Окончена переработка. 28.03.1927». Окончательная переработка первой части романа, судя по рукописи, была завершена 12 июля 1927 года, после чего первая часть была переписана Шолоховым уже набело.

На титульном листе второй части романа в рукописи – запись тем же синим карандашом и так же крупно: «Окончена переработка 31 июля 1927 года». 13 октября 1927 года В.М. Кудашев пишет В.Д. Ря­ховскому: «у меня сейчас живет Шолохов. Он написал очень значительную вещь». Но как эту «вещь» напечатать?…

В ожидании решения судьбы романа Шолохов принимает предложение Н. Тришина и исполняет обязанности редактора литературного отдела «Журнала крестьянской молодежи». Как вспоминает сотрудник журнала Н. Стальский: «…Шолохов ежедневно приходил в редакцию – большую светлую комнату на Воздвиженке, читал рукописи, сдавал материал в очередной номер, беседовал с авторами, с художниками, участвовал в совещаниях, обсуждал номера, обдумы­вал очередные и т.д. Словом, трудился вместе со всеми»¹¹.

Главный редактор «Журнала крестьянской молодежи» Николай Тришин пытался заполучить Шолохова в качестве штатного сотрудника редакции, начиная с 1926 года. Тогда Шолохов отказался и уехал на Дон писать роман.

В июне 1927 года, приехав на время в Москву, хлопоча за свой роман, Шолохов согласился временно заведовать литературным отделом журнала. А осенью 1927 года Шолохов принимает решение пойти работать в штат редакции журнала уже на более продолжительное время.

13 октября 1927 г. Шолохов пишет жене:

«…решаю поставить тебя в известность о делах не малых. Прежде всего: сегодня я утвержден отделом печати ЦК ВКП(б) на должность зав[едующего] лит[ературно]-худож[ественным] отделом ЖКМ. Тришин сам ходил туда, он часа четыре назад звонил мне по телефону и рассказал, что против моей кандидатуры не только не возражали, но приняли весьма благосклонно. Оказывается, знают нас там, к нашей радости. Колька 1,5 м[еся]ца никого не пускал на сию должность, ждал меня и дождался. Он уже получил из отдела печати на меня путевку, т.е. предложение о зачислении. Отец все вздыхал: “Езжай, хлопочи, а то не успеешь”. Нет, как видно, если нужен человек, то всегда успеешь. Хлопотать я не хлопотал, пришли и предложили, я взял и согласился. Толечко и всего. Теперь о материальной стороне: оклад 125-150 в месяц, разумеется + 50 обязательных приработка. Итого 200, или около.

Зачислен с 15 с/м (сего месяца. – Ф.К.). Послезавтра приступаю»¹².

Видимо, Шолохов первоначально предполагал надолго остаться в Москве.

Однако уже 20 октября, неделю спустя, Шолохов в письме жене делится своими огорчениями и четко определяет сроки своего пребывания в столице. Огорчения связаны с тем, что он не может продолжать работу над романом:

«Сегодня я первый день провел на службе. Сейчас только что вернулся с трудового дня и сел тебе черкнуть о всем понемножку. Прежде всего о службе… В штаты зачислен я с 15 с/м., а работаю сегодня лишь. Сегодня получили выписку из постановления коллегии отдела печати ЦК, в которой черным по белому напечатано:

Слушали:

Предложение т. Стальского о назначении т. Шолохова зав. лит.-худ. отд. ЖКМ.

Постановили:

Назначить т. Шолохова зав. лит.-худ. отд. и предложить редколлегии Крест[ьянской] газеты зачислить его в штат постоянных сотрудников.

Итак, поздравьте! Приступил уже к возложенным на меня обязанностям. Причем интересно то, что мою кандидатуру особенно горячо поддержал т. Ханин – зав[едующего] отделом печати ЦК ВЛКСМ. Он, оказывается, знает меня по моему творчеству.

А я, Маруся, признаться, и доволен, и… недоволен. Да, моя милая женка, так это. И недоволен работой, за которую иные все бы отдали (и которую не я просил, а мне предложили) не потому, что я излентяйничался, а потому, что чувствую, что сил не хватит делать сразу два больших дела – писать роман и ежедневно в течение 7 ч[асов] делать адскую работу, смотреть всякую чушь, которую сотнями шлют со всех концов Союза. Например, сегодня: я просмотрел около 20 рассказов и более 60 стихов, а сейчас вот сижу, обалдевший и нет и крохотной капли творческой потенции; писать уж сегодня я не в состоянии <…>

Я, знаешь ли, сразу подумал и, ей-богу, чуть не отказался, скрепясь, решил проработать зиму, а там видно будет»¹³.

И действительно, зиму 1927–1928 гг., вплоть до мая, Шолохову пришлось провести, в основном, в Москве, соединяя заведование литературным отделом в «Журнале крестьянской молодежи» с работой над романом «Тихий Дон» и пробиванием его в печать.

Публикация романа в «Московском рабочем» затягивалась. Причину этого объяснил в своих воспоминаниях бывший сотрудник «Юношеского сектора» издательства «Новая Москва» А.М. Стасевич. Он писал:

«В конце 1927 года рукопись первых частей романа “Тихий Дон” поступила в редакцию. Но тут произошло затруднение. Юношеский сектор издательства “Московский рабочий” было решено вместе с его редакционным портфелем передать в издательство ЦК ВЛКСМ “Молодая гвардия”. При разделении возрастной тематики изданий, несмотря на то, что рукопись романа “Тихий Дон” уже поступила в издательство, согласно заключенному договору, и к ее рецензированию приступили, новое руководство <…> категорически стало возражать против оставления ее в своем редакционном портфеле. Что оставалось нам делать? Пришло на память внимательное отношение к молодому писателю со стороны А.С. Серафимовича при издании сборника “Донские рассказы”…

После просмотра рукописи А.С. Серафимович дал заключение издательству: “…немедленно печатать роман без всяких сокращений”»¹⁴.

А.М. Стасевич спрашивает: «Что оставалось нам делать?». Но кому – «нам»? Кто обращался к Серафимовичу с просьбой помочь в решении судьбы романа талантливого молодого писателя?

Конечно же, сотрудники юношеского сектора издательства «Молодая Москва», влившегося в «Московский рабочий», – Посвянский, Стасевич. Роман поддержали и работники издательства «Московский рабочий», в которое влилась редакция издательства «Молодая Москва». Это, прежде всего, Е.Г. Левицкая, сразу же оценившая масштаб дарования молодого автора и ставшая редактором романа, а также заведующая сектором художественной литературы А. Грудская, которая и передала роман Шолохова для первоначального чтения Е.Г. Левицкой (об этом – позже).

Воодушевленный поддержкой, Шолохов пишет жене 13 октября 1927 года:

«Милая моя жененка!

Военное счастье мне пока сопутствует! Сейчас кончил править третью часть <…>

О романе: сдал “Моск[овскому] раб[очему]” вчера 2 части, завтра отнесу 3-ю, ответ к 22 с/м (сего месяца. – Ф.К.) платят сейчас не 120 и не 130, а… 200-250 за лист. В том случае если возьмут, а я малешко надеюсь на это, 8–10 тысяч. Причем 1000 сейчас, а остальные не позже марта. Так примерно мы обусловили договорные условия. Но роман это вопрос 22-го числа, тогда о нем подробно, а сейчас что же ощупью. <…>

Нынче 2-й экземпляр отнес Серафимовичу, очень любезно принял, побалакали часа полтора. Он мне поможет. Замечательно милый человек; искренний такой, отзывчивый, внимательный.

Мой роман произвел в литературных кругах шумиху, шепчутся, просят читать, есть предложения печатать отрывки. Сдам в альманах 1 часть, лишние 500 р. к январю годятся. Вот, Маруська, какой размах и какие перспективы. Держись»¹⁵.

Нет сомнения, что такая уверенность молодого писателя в завтрашнем дне и в судьбе своего романа определялась тем именно, что второй экземпляр рукописи первых двух частей своего романа, сданных в «Московский рабочий», он, в соответствии с просьбой Посвянского и Стасевича, отнес Серафимовичу, с которым имел полуторачасовую беседу.

Неделю спустя, 20 октября, Шолохов пишет жене:

«… с романом вот как обстоит. Печатать будут, рвут его с руками. Читали на рабочем собрании и вот впечатление: член Редсовета изд[атель]ства, Маркович передал мне следующее: он взял все 3 части, собрал ребят из рабкоров и решили почитать с 7 до 10, а потом обсудить вещь. Начали читать, просидели до 3 ночи, причем – характерная мелочь – мать одного парня, старуха сидела до конца и все просила читать дальше. Один из парней остался у Марковича ночевать…, лег он, а Маркович еще дочитывал один уже 3-ю часть. И вот первым вопросом парня, когда он проснулся: “А что же дальше?” Понимаешь? Этот же Маркович говорит, что “Тихий Дон” – вторая вещь по занимательности и красоте за его издательскую практику (первой он назвал повесть одного молодого автора – моряка подводника “На глубине 220 метров”), но моя вещь гораздо сильнее и по значению, и по диапазону. Он говорит, что появление ее в печати будет событием… <…>

Москвы не вижу. Нигде, не то, что в кино или театре, даже на собраньи ни на одном не был. Все эти дни бешено работал. Кончаю 4 часть. Спешу страшно, ведь с изд[атель]ством договоренность такая: не медля представить 4 часть. Роман выйдет в 2-х томах. Том I: 1, 2 , 3, 4 части, т. II. 5, 6, 7, 8, 9 части. Работаю до 2–3, а в 7 встаю и опять сажусь. Чувствую, как от недосыпания и перегрузки худею, но настроение бодрое»¹⁶.

А 24 октября дополнительно сообщает:

«Маруся, на этой неделе, вернее, сегодня выясняется (причем в положительную сторону, наверняка) участь романа. Сегодня в изд[атель]стве редсовет, на котором вещь моя будет утверждена, вопрос лишь в оплате, а сколько дадут уж это не знаю. Не дешевле 200 и не больше 300. Представляешь, как изменились наши планы?»¹⁷

Благодаря поддержке Серафимовича роман «Тихий Дон» одновременно публиковался в журнале «Октябрь» (в январе – первая часть, в феврале – вторая, в марте – третья), в издательстве «Московский рабочий» и в «Роман-газете».

Роман шел буквально «с колес». Если первую и вторую часть «Тихого Дона» Шолохов привез в Москву, как он писал, «оконченными переработкой» и даже перепечатанными, то над третьей частью Шолохов продолжал работать и после того, как он 14 октября 1927 года «отнес» ее в редакцию.

В рукописи, на 121-й странице третьей части романа, ее завершающей, читаем:

«Букановская. 28 февраля 1928 года. М. Шолохов».

А в марте 1928 года третья часть появилась в журнале.

Эта работа «с колес», когда рукопись прямо из-под пера автора уходила в редакцию, была характерна для Шолохова не только во время работы над «Тихим Доном», но и при публикации романа «Поднятая целина» в «Новом мире».

Запись на 121-й странице рукописи третьей части романа свидетельствует также и о том, что, находясь зимой 1927–1928 гг. в основном в Москве, он выезжал и на Дон.

Мы видим развитие и уточнение структуры романа. В мае 1926 г. в письме к Стасевичу Шолохов пишет: размер – 40 (приблизительно) печатных листов, 9 частей, разбивка на тома не предусматривалась. В октябре 1927 года текст уже делится на два тома: том первый – части с первой по четвертую, том второй – части с пятой по девятую. Однако и эта разбивка на тома и части при публикации романа подвергнется изменениям: будут не две, а три, позже, как выяснится, четыре книги. Причем написано Шолоховым к этому времени меньше половины – первые три части и незаконченная четвертая («Кончаю 4 часть» – из письма жене от 20.10.).

Ни о третьей, ни о четвертой книге (томе) «Тихого Дона» пока и речи нет.

Первые два тома «Тихого Дона», которые вышли в журнале «Октябрь», а также в «Роман-газете» и отдельной книгой – в издательстве «Московский рабочий», явились подлинным триумфом молодого писателя.

13 мая 1928 г. Шолохов пишет жене:

«Прежде всего о моем выезде: дело слагается так, что мне придется прожить в Москве до конца мая. Причины следующие: в конце выйдет книга, окончательная верстка будет во вторник, 15-го, а потом хочется получить деньги, чтобы расплатиться за дом и купить то, что необходимо. <…>

Вот как рисуются денежные дела… “Октябрь” с мая платит мне не 125, а 175 р. за лист; по договору за роман-газету 150 р. Печатать будут, по всей вероятности, весь роман. Так что я своих доходов даже не учту. Что-то много очень. Выхожу я ротшильдом…

В Москве надоело мне до жути. Тянет домой невероятно. Погода усугубляет эту тягу, все время дожди, мало тепла. А у вас, небось, хорошо?..

Роман мой гремит! Читала ли статью Серафимовича в “Правде”? Каково? Здесь она произвела сильное впечатление. Плоды славы пожинаю… Вчера вызывают меня в изд[атель]ство “Пролетарий” и зав[едующий] изд[атель]ством Ацеркин предлагает заключить договор на следующую вещь, причем сроками не связывает и дает 20% стоимости вещи. Что значит – писатель идет в зенит! <…>

У меня съезд (1-й съезд РАПП. – Ф.К.) оторвал много времени, только недавно сел за работу, кончаю 5-ю часть, не знаю кончу ли. <…>

Образ жизни моей неизменен… днем мотаешься, а ночью сидишь. Ложусь в 1–2 и так каждодневно. 5-ю часть мой машинист еще не всю допечатал. Правлю перепечатанное. На днях докончит. Ни в театре, ни в кино не был ни разу… И не придется, знаю. Ну, да черт их бери! Вот летом поедем с тобой, тогда уж походим, будет посвободнее…

На Клязьме еще не был, когда же быть-то? Поеду на этой неделе, если успею к концу проглядеть верстку. С книгой это такая колгота, что хуже и некуда! В корректорской просиживаю, правлю провинциализмы и проч[ие] вещи местного значения, толкусь в производственном отделе, нажимаю на зава, чтобы поскорее книжку выбрасывали. Издают прилично и даже весьма. Боюсь только, что калькуляция будет высокая. Бьюсь и над этим. Панферовским “Брускам” пришили цену 3 р. 30 к., а ведь это – нож к горлу. Надеюсь, моя будет дешевле. Все эти мелочи, дрязги съедают без остатка время, аппетит, спокойствие. Вот эдак потрешься день-деньской, а вечером садишься за рукопись с опустошенной головой… Даже вкуса к жизни не ощущаешь»¹⁸.

21 мая 1928 г. Шолохов сообщает жене:

«Этим летом у нас с тобой будет уйма народу! Приедет Фадеев (автор “Разгрома”), наверное, Авербах с Киршоном, Джек Алтаузен с Марком Колосовым, затем венгерец-писатель Матэ Залка, Васька (не думай, что в одно время). Смотри, прямо ужас! Зато весело будет!»¹⁹

А 5 декабря, уже из Ростова-на-Дону докладывает жене:

«Моя родная!

Я попал в какой-то дьявольский водоворот: у меня нет свободного часа, чтобы уделить его на письмо или отдых. Достаточно сказать, что ежедневно выступаем по два-три раза, на заводах в обеденный перерыв, в клубах и в Доме печати по вечерам. Вместе со мною в Ростове поэт М. Светлов, потом приехал Ляшко и вот втроем мы подвизаемся. Всего выступили в Доме печати, в Университете, на рабфаке, в Доме работников просвещения, на заводе “Аксай”, в Ленинских мастерских, в вечере “Большевистская смена” у рабкоров; затем у коммунальщиков в клубе был устроен диспут о “Ти­х[ом] Доне”. Выступили профессора: Сретенский, Беляев, Ходжаев и целый ряд других товарищей. Всего описать немыслимо, приеду – тогда. Но одно можно сказать с уверенностью – Ростов “покорен”, 8-го едем в Москву.

Доехал я благополучно, живу со Светловым в гостинице, причем кроме нас ночуют еще двое – Бусыгин и Гришка Кац. Положение мое усугубляется тем, что из 6 ч[асти] мне нечего читать, перечитал все главы, и даже успел дописать отрывок из “Донпродкома”.

Что новья у вас? Пиши в Москву Ваське (Кудашеву. – Ф.К.). В Москве я не задержусь. Неделю – самое большее.

Сейчас иду насчет билетов, едем втроем: я, Светлов и пред[седатель] Крайрабпроса Георгиади. Будьте здоровы, мои дорогие! Крепко вас обоих целую, желаю бодрости, не скучайте!

Ваш Михаил»²⁰.

Как видите, к декабрю 1928 г. Шолоховым была написана в своей основе уже 6-я часть, т.е. третья книга романа, в январе 1929 г. в журнале «Октябрь» начиналась ее публикация. Успех «Тихого Дона» и в самом деле был подобен водовороту. Но Шолохов, радуясь этому, пока не знал, что этот водоворот подходит к концу. Близилась тяжелейшая борьба за третью книгу романа, главную для писателя, поскольку она была посвящена Вёшенскому казачьему восстанию 1919 года. Шолохов написал эту книгу за год с небольшим, находясь, преимущественно, не в Вёшенской, а в Москве, разрываясь между романом и работой в «Журнале крестьянской молодежи».

Он был благодарен Серафимовичу, – и за поддержку с публикацией романа, и за статью в «Правде», которая должна была помочь пробиться в печать и третьей – самой трудной – книге романа.

Он был благодарен друзьям из «Новой Москвы» и, прежде всего, Павлу Посвянскому, который познакомил его с Серафимовичем. О Посвянском следует сказать особо, тем более что в шолоховедении о нем практически не было известно.

Кто он такой, «дорогой дружище» Шолохова Посвянский? В молодости – сотрудник издательства «Новая Москва», Павел Борисович Посвянский стал со временем врачом-психиатром с мировым именем. Павел Борисович Посвянский ушел из жизни в 1976 году, передав свой архив детям – дочери, Наталье Павловне Посвянской, долгие годы проработавшей редактором в издательстве «Детская литература», и пасынку Александру Сергеевичу Лонгинову, по отцу – донскому казаку, журналисту, работающему в московских газетах. В семье был культ Михаила Александровича Шолохова, семейная память бережно хранила рассказы отца о дружбе в ранней молодости с Шолоховым. Александр Сергеевич Лонгинов старшеклассником ездил на Дон, в Вёшенскую, чтобы побывать у Шолохова и передать ему привет от Павла Борисовича Посвянского, о чем он рассказал позже в очерке «У автора “Тихого Дона”» в «Народной газете» (1993):

«– Я-то сам из Москвы от вашего друга, Павла Борисовича…

– Я знаю, знаю. А где сейчас он живет? Ты с ним, на Потешной улице?…»²¹

А.С. Лонгинов опубликовал письма в выдержках в статье «Письма Шолохова Павлу Посвянскому» в «Народной газете» в 1993 году, а их ксерокопию передал в архив ИМЛИ.

Судя по этим публикациям и рассказам А.С. Лонгинова и Н.П. По­­с­вянской, начинающий писатель с Дона Михаил Шолохов познакомился со своим ровесником, студентом-медиком Павлом Посвянским в 1925 году, когда тот работал редактором в издательстве Моссовета и Московского комитета комсомола «Новая Москва», где существовал так называемый «юношеский сектор» для работы с начинающими писателями. В памяти П. Посвян­ского прочно запечатлелась первая встреча с Михаилом Шолоховым. Он рассказывал, как в редакционную комнату стремительно ворвался бедно одетый молодой паренек в кубанке, который очень спешил. Он принес рассказы, но отказался вести беседу с немолодым коллегой Павла Посвянского, обратившись сразу же к сверстнику. Рассказы и облик молодого прозаика из казачьей глубинки произвели на Посвянского глубокое впечатление.

Встреча с Павлом Посвянским была счастливой для Шолохова. До визита в «Новую Москву» начинающий писатель не мог пробиться со своими рассказами ни в «толстые», солидные журналы типа «Молодой гвардии», «Октября», удовлетворяясь «тонкими» молодежными изданиями вроде «Смены», «Комсомолии», «Журнала крестьянской молодежи», ни в одно издательство. В 1925 г. ГИЗ («Государственное издательство») опубликовал четыре его рассказа. И это был единственный издательский опыт начинающего писателя.

Его встреча с Павлом Посвянским привела к тому, что в январе 1926 года в издательстве «Новая Москва» вышел первый сборник Михаила Шолохова «Донские рассказы», а в ноябре 1926 года – второй сборник «Лазоревая степь». Редактором этих сборников был Павел Посвянский. Не случайно именно к нему обращался М. Шолохов с вопросом: «Нужно ли предисловие, и если – да, то чье?» ко второму сборнику его рассказов: как известно, предисловие к первому сборнику «Донские рассказы» в издательстве «Новая Москва» написал, видимо, по просьбе Посвянского, А. Серафимович.

По свидетельству А.С. Лонгинова, Павел Борисович Посвянский в юности был достаточно близко знаком с Александром Серафимовичем.

Но откуда это знакомство? Как мог двадцатилетний мальчишка, редактор «юношеской секции» комсомольского издательства водить знакомство с живым классиком советской литературы, каковым был Серафимович в ту пору? При создании Союза советских писателей в 1934 году Серафимович получил членский билет № 2, второй после Горького! Только что, в 1924 году он публикует знаменитый «Железный поток», сразу же ставший классикой советской литературы.

Имеются все основания полагать, что с А.С. Серафимовичем Посвянский познакомился через сестер Ленина – Анну Ильиничну Ульянову-Елизарову и Марию Ильиничну Ульянову. В «Воспоминаниях бывшего комсомольца», опубликованных в книге «Славные большевички» (М., 1958) и посвященных старшей сестре Ленина Анне Ильиничне Ульяновой, П. Посвянский пишет о том, что в течение «10 лет ее жизни (с 1924 по 1935 г.)» ему «посчастливилось работать совместно с ней»²². В 1924 году, сразу после смерти Ленина, в издательстве «Новая Москва» возникла мысль об организации серии книг «Воспоминания старого большевика». Редактировать эту серию согласилась Анна Ильинична Ульянова, написавшая для этой серии «Воспоминания об Ильиче» и «Воспоминания об А.И. Ульянове». Воспоминания о старшем брате назывались «А.И. Ульянов и дело 1 марта 1887 года» и были написаны на основе личных впечатлений, так как А.И. Ульянова также привлекалась к суду за участие в революционном движении; ее брат, Александр Ульянов, был приговорен к повешению, а Анна Ильинична Ульянова по делу о покушении 1 марта 1887 года на Александра III была осуждена на 5 лет ссылки. Но в связи с этим делом, как уже говорилось выше, был арестован, судим и сослан в Архангельскую губернию и студент Петербургского Университета А.С. Попов, будущий писатель Александр Серафимович. В 1887 году он написал воззвание по поводу неудавшегося покушения на Александра III. Серафимович лично знал Александра Ульянова и высоко ценил его ум революционера и человека. Драматические события юности обусловили тесную дружбу Серафимовича с семьей Ульяновых, как с Анной Ильиничной, так и с Марией Ильиничной, особое отношение к Серафимовичу Ленина. И вот в эту семью волей случая и вошел как близкий человек молодой редактор издательства «Новая Москва» Павел Посвянский. Он пишет в своих воспоминаниях: «Я неоднократно бывал у Анны Ильиничны дома. Она после смерти матери держала в своих руках бразды правления этой удивительно дружной, спаянной семьи <…> Однако достаточно было Анне Ильиничне прихворнуть, как неизменно появлялась Мария Ильинична, которая решительно брала все дела в свои руки»²³.

Сестры Ульяновы оставались чрезвычайно влиятельными людьми и после смерти Ленина: Анна Ильинична была ответственным секретарем и членом редколлегии журнала «Пролетарская революция», а Мария Ильинична – ответственным секретарем и членом редколлегии газеты «Правда». И обе они дружили с Серафимовичем, начиная с Гражданской войны активно сотрудничавшим в «Правде».

Нет ничего удивительного в том, что, прочитав ярко талантливые рассказы начинающего писателя с Дона, Павел Посвянский через семью Ульяновых обратился к донскому по происхождению писателю Александру Серафимовичу с просьбой прочитать рассказы молодого писателя-земляка и написать предисловие к ним. Как нет ничего удивительного и в том, что, прочитав эти рассказы и убедившись в незаурядном даровании их автора, Серафимович не только написал предисловие к «Донским рассказам», но и взял под свое «крыло» талантливого земляка и, более того, убедил Марию Ильиничну Ульянову поддержать молодого писателя в газете «Правда». Учитывая тематику и проблематику рассказов Шолохова, посвященных ненавистному «неистовым ревнителям» революции казачеству, без этой поддержки автор «Тихого Дона» вряд ли смог пробиться в литературу тех сложных и грозных послереволюционных лет. Как мы убедимся далее, именно «Правда», ее ответственный секретарь М.И. Ульянова и А. Сера­фимович сыграют особую роль и в поддержке «Тихого Дона», и в защите доброго имени молодого писателя от обвинений его в плагиате.

Так что обращение Михаила Шолохова к Павлу Посвянскому «дорогой дружище!» не было пустой формальностью. Судя по воспоминаниям А.С. Лонгинова, и спустя много лет М.А. Шолохов не забыл друга своей писательской юности и помнил домашний адрес, где жил Посвянский на Потешной улице…

Кстати, Посвянский особо отмечал совершенно феноменальную память Шолохова: «Я разговаривал с очень многими людьми, хорошо знавшими Шолохова, но никто из них никогда не видел, чтобы он когда-нибудь или что-нибудь записывал в блокнот или в записную книжку… Все вбирала в себя его совершенно необыкновенная память»²⁴. Это свидетельство (одно из многих подобного рода) важно, так как принадлежит крупнейшему психологу и психиатру.

Павел Посвянский, редактировавший «Донские рассказы» и «Лазоревую степь» – первые книги М. Шолохова, был одним из первых издательских работников в Москве, кому Шолохов сообщил о работе над романом «Тихий Дон», рассчитывая издать его именно в издательстве «Новая Москва». В своем письме, как следует из контекста ответа М. Шолохова от 3 февраля 1927 года, П. Посвянский, уже зная о «Тихом Доне», спрашивал писателя, как идет работа над романом. Шолохов с раздражением, вызванным финансовыми неполадками во взаимоотношениях с издательством, ответил: «Прежде чем говорить о неоконченном еще романе, выслушай следующее…» Выговорившись, он отвечает на вопрос о романе по существу (процитируем еще раз письмо): «Сейчас у меня в окончат[ельной] обработке три первые части (не думай, что это – “плод” 3-х-месячной работы…), как окончу и перепечатаю – вышлю тебе. Ты будешь исподволь знакомиться с вещью, а об условиях поговорим после». Как видите, Шолохов предполагал, что Посвянский будет редактором и новой его книги.

Наталья Павловна Посвянская и Александр Сергеевич Лонгинов свидетельствуют, что именно Павел Борисович Посвянский был одним из первых читателей начальных глав «Тихого Дона» в Москве, которые по словам наследников П.Б. Посвянского, потрясли молодого редактора.

И, видимо, через него сотрудники ликвидированного издательства «Новая Москва» обратились, по свидетельству А.М. Стасевича, за помощью в отношении романа «Тихий Дон» к А.С. Серафимовичу, проявившему внимательное отношение к молодому писателю при издании сборника «Донские рассказы».

 

 «Молодой орелик»

Шолохов передал Серафимовичу второй экземпляр рукописи первых трех частей «Тихого Дона» 13 октября 1927 года. 7 ноября 1927 г., принимая дома зарубежных писателей по случаю десятилетия Октября, Александр Серафимович так представил гостям Михаила Шолохова:

«– Друзья мои! Перед вами – молодой писатель Земли Русской. Он моложе меня более чем на сорок лет, но я должен признаться, во сто раз талантливее меня. Имя его еще многим не известно, но через год его узнает весь Советский Союз, а через два-три года – и весь мир… С января мы будем печатать его “Тихий Дон”»²⁵.

А.С. Серафимович, который в 1926 году стал ответственным редактором журнала «Октябрь», который выходил на базе издательства «Московский рабочий». Роман Шолохова, без преувеличения, потряс Серафимовича.

В «Записях 1925–1927 гг.», которые Серафимович вел для себя в тетрадях и записных книжках, целая страница посвящена впечатлению, которое произвел на него молодой писатель.

«Шолохов. Невысокий, по-мальчишески тонкий, подобранный, узкий, глаза смотрели чуть усмешливо, с задорцем: “Хе-хе!.. дескать… вижу…” <…> громадный выпуклый лоб, пузом вылезший из-под далеко отодвинувшихся назад светло-курчавых, молодых, крепких волос. Странно было на мальчишеском теле – этот свесившийся пузом лоб…

С Лузг[иным] сидим в рестор[ане] Дома Герцена, говорим о редакц[ионных] делах. Уговариваю напечатать Шолохова “Тихий Дон”. Упирается.

Шолохов на вечере “Моск[овского] раб[очего]” подвыпил. Небольшой, стройный, узко перехваченный ремнем с серебряным набором. Голова стройно на стройной шее, и улыбка играет легонькой насмешливой хитроватой казац[кой]…

Шолохов откинулся назад, белый лоб, неестественно-выпуклый, огромный, светло-вьющиеся волосы. А лицо загорелое.

Резко, точно очерченные, по-азиатски удлиненные, иссиня-серые глаза смотрели прямо, чуть усмехаясь, из-под тонко, по-девичьи приподнятых бровей.

Длинные глаза, а в углах резко острые и чистые.

Когда взглядывал, от глаз шел синевато-серый свет.

…И волосы были мягкие, как у ребенка.

И глаза, когда говорил, и губы чуть усмехались: “Дескать, знаю, знаю, брат, вижу тебя насквозь”»²⁶.

За этими словами Серафимовича, написанными для себя, а не для печати, – изумление, которое оставил в его душе Шолохов: его можно определить как предощущение, предчувствие гения. Сходно воспринял «Тихий Дон» М. Горький: прочитав первую книгу романа, он сказал: «Очень, анафемски талантлива Русь»²⁷.

На вечере, посвященном его 70-летию, в 1933 году, отвечая на вопрос «Как вы оцениваете “Тихий Дон” Шолохова?», – Серафимович сказал: «– Великолепная вещь. Я должен вам признаться, что это единственный писатель, которому по-настоящему судьба, можно сказать, целый ворох наклала творческих сил. Вот наш брат сидит, погрызет, погрызет перо, напишет, взвесит… А ведь у него как на черноземе прет. Он с трудом ходит, потому что он перенапряжен образами. Это огромный писатель»²⁸.

Последние слова Серафимовича – ответ на вопрос А.И. Солже­ни­цына: «Тогда – несравненный гений?»²⁹.

Что касается того, была ли «подтверждена и повторена» «высота», именуемая «Тихим Доном», на протяжении всей последующей жизни писателя, о чем писал вслед за своим вопросом Солженицын, – это особый вопрос, к нему мы еще вернемся. Скажу только, что ответ на него невозможно найти без учета того самого фактора «пролетарской цензуры», о котором говорил здесь Солженицын, причем взятого в самом широком смысле. Фактор этот неоднократно останавливал «ошеломительный ход» не только романа «Тихий Дон», но и повлиял на весь последующий путь писателя, как и развитие всей советской литературы.

 

Эта «пролетарская цензура» сказалась уже при публикации первой книги «Тихого Дона», – в отказе Госиздата печатать роман по идеологическим мотивам («идеализация казачества»!), как и в стремлении руководства редакции «Московского рабочего» избавиться от рукописи молодого автора и передать ее в «Молодую гвардию», где, учитывая опыт взаимоотношений Шолохова с этой группой, роман был бы наверняка отвергнут. Показательна и позиция заместителя Серафи­мовича  в  журнале «Октябрь» М. Лузгина, которого главный редактор журнала должен был «уговаривать» напечатать «Тихий Дон», а он «упирался».

М. Лузгин был «упертый» рапповец. Третьеразрядный беллетрист и «теоретик литературы» в рапповском духе, автор бездарных повестей «Хуторяне» и «Граммофон» о «классовой борьбе в деревне», Лузгин в недалеком будущем, в связи с публикацией третьей книги романа, принесет Шолохову немало горя. Но в 1927 году у него не хватило сил остановить публикацию «Тихого Дона» – авторитет Серафимовича был исключительно велик, так что роман был принят к публикации одновременно в «Октябре» и в «Московском рабочем».

Глубоко уважительное отношение к таланту Шолохова Серафимович пронес через всю жизнь. Как справедливо подчеркивает Ан. Калинин: «А.С. Серафимович имеет непосредственное отношение к судьбе Шолохова, как писателя. <…> Шолохов – огромный писатель, – сказал во время <…> встречи (с Ан. Калининым. – Ф.К.) Серафимович. – Он силен в первую голову как крупнейший художник-реалист, глубоко правдивый, смелый, не боящийся самых острых ситуаций, неожиданных столкновений людей и событий.

И чуть помолчав, Серафимович, тряхнув головой, повторил:

– Огромный, правдивый писатель. И …черт знает как талантлив…

Последние слова Серафимович произнес с каким-то даже изумлением»³⁰.

Благодаря неуступчивости Шолохова и поддержке Серафимовича первая и вторая книги «Тихого Дона» были опубликованы в 1928 году почти без редактуры: первая – в январе–апреле, вторая – в мае–октябре.

«Опасения автора, что могут “разнести” первую книгу “Тихого Дона”, не оправдались, – сообщает Николай Тришин. – Книга вышла в начале 1928 года. Правда, несколько месяцев о ней нигде не было серьезного критического разговора – не хвалили и не ругали. Было впечатление, что критики всех многочисленных направлений пока примерялись к ней.

Не могу утверждать, но, кажется, первым дал оценку “Тихому Дону” и его автору Анатолий Васильевич Луначарский. Однажды в Доме Герцена, куда А.В. Луначарский заходил, спросили его мнение о “Тихом Доне”. Анатолий Васильевич ограничился одним словом:

– Бриллиант!»³¹.

19 апреля 1928 года, сразу после завершения публикации первой книги «Тихого Дона» в журнале «Октябрь», А. Серафимович публикует статью о романе и его авторе в газете «Правда». Она начиналась картиной донской степи:

«Ехал я по степи. Давно это было, давно, – уже засинело убегающим прошлым.

Неоглядно, знойно трепетала степь и безгранично тонула в сизом куреве.

На кургане чернел орёлик, чернел молодой орёлик. Был он небольшой; взглядывая, поворачивал голову и желтеющий клюв.

Пыльная дорога извилисто добежала к самому кургану и поползла, огибая.

Тогда вдруг расширились крылья, – ахнул я… расширились громадные крылья. Он мягко отделился и, едва шевеля, поплыл над степью.

Вспомнил я синеюще-далекое, когда прочитал “Тихий Дон” Мих. Шолохова. Молодой орёлик желтоклювый, а крылья размахнул.

И всего-то ему без году неделя. Всего два-три года чернел он чуть приметной точечкой на литературном просторе. Самый прозорливый не угадал бы, как вдруг уверенно развернется он»³², – с удивлением и с восхищением писал старый русский писатель.

Это восхищение талантом Шолохова, связанное с удивлением, Серафимович сохранил на всю жизнь. Когда праздновали его собственное семидесятилетие, он сказал:

«Вот Шолохов – это настоящий командир в литературе. А я – только простой рядовой боец»³³.

Большой русский писатель А. Серафимович прекрасно понимал несоразмерность масштаба своего таланта и гения автора «Тихого Дона». Несоразмерность и непохожесть, своеобразие художественной стилистики становятся очевидными при сопоставлении «Железного потока» и «Тихого Дона». Пренебрегая резким различием художественной стилистики, трепетностью их личных отношений, «антишолоховеды» пытаются без тени хоть каких-либо доказательств приписать авторство «Тихого Дона» самому Серафимовичу. Дескать, написал и, будучи тесно связанным с большевиками, из перестраховки, уговорил Шолохова поставить свою подпись под этим, столь «опасным», «белогвардейским» произведением.

Столь же нелепы предположения «антишолоховедов», будто Серафимович «знал подлинную историю украденного романа» и «пошел на сознательную ложь, чтобы защитить Шолохова». Об этом писал в статье «Литературный плагиат Шолохова» редактор журнала «Новое русское слово» А. Седых, поддержавший Солженицына на страницах своей газеты. «Солженицын дает этому такое объяснение: “…донской писатель Серафимович был заинтересован в том, чтобы открыть дорогу роману о Доне. Если бы выяснилось, что автором его был белый офицер Крюков, никогда бы “Тихий Дон” не увидел света. Поэтому Серафимович осрамил свое имя, выступил вместе с четырьмя другими “пролетарскими писателями”<…> с открытым письмом в газете “Правда”»³⁴.

Лишь при полном отсутствии знаний о Серафимовиче, его характере и убеждениях, о его действительных взаимоотношениях с Шолоховым возможно выстраивать подобные, не подтвержденные решительно ничем гипотезы.

В действительности же отношения Серафимовича и Шолохова были естественными, чистыми, прозрачными, определенными, что не давали никаких оснований для подобных выдумок. Суть этих отношений с предельной ясностью выразил Шолохов в статье, посвященной 75-летию Серафимовича:

«Лично я по-настоящему обязан Серафимовичу. Ибо он первый поддержал меня в самом начале моей писательской деятельности»³⁵.

Статья А. Серафимовича в «Правде» означала не только эстетическую, но и политическую поддержку Шолохова, что было немаловажно в суровых условиях 20-х годов, когда автор романа еще до публикации получил обвинение в «идеализации казачества».

Эти обвинения с нарастающей силой продолжали звучать и после того, как роман увидел свет.

Вот почему для судьбы «Тихого Дона» столь важна была поддержка «Правды», как и А.М. Горького. Выступая 27 июля 1928 года в Тбилиси перед рабкорами и писателями, Горький сказал: «Мы создали литературу, которой можно похвастаться перед Европой»³⁶, поставив в пример прекрасную книгу «Тихий Дон».

Свидетельством успеха романа было то, что вслед за «Октябрем» первые две книги «Тихого Дона» выходят в «Московском рабочем», публикуются в «Роман-газете» тиражом в 140000 экземпляров первый выпуск и 250000 – второй.

Помимо отзыва Серафимовича о «Тихом Доне» судьбу романа в «Московском рабочем» в значительной степени, как уже говорилось, решило то, что рукопись оказалась в руках опытнейшего и мудрого редактора Евгении Григорьевны Левицкой.

Старая большевичка, Е.Г. Левицкая была человеком высокой культуры, интеллигентности, образованности, редкой нравственной чистоты.

«Моя мать была из тех, кого мы привыкли называть русской интеллигенцией, – рассказывает ее дочь, Маргарита Константиновна Левицкая-Клейменова. – Мать никогда не искала для себя выгод и привилегий. Когда ей предлагали их – она от них отказывалась. Вот эти духовные свойства, я думаю, и потянули к ней Михаила Шолохова»³⁷.

М.А. Шолохов считал Е.Г. Левицкую – первого редактора романа «Тихий Дон» своей второй матерью и посвятил ей рассказ «Судьба человека».

ИМЛИ приобрел у наследников Е.Г. Левицкой ее архив, о котором в 1995 году поведал читателям Л. Колодный в книге «Кто написал “Тихий Дон”?» В этом архиве – письма и телеграммы Шолохова Левицкой, ее записки о Шолохове и очерк о ее поездке в Вёшенскую, автобиография М. Шолохова и автобиография самой Е.Г. Левицкой. Член РСДРП с 1903 года, Е.Г. Левицкая в 1918–1919 гг. работала в библиотечном отделе ЦК РКП, в 1926–1927 гг. – в издательстве МК ВКП(б) «Московский рабочий», куда в 1927 году влилось издательство «Новая Москва», с 1929 по 1939 год заведовала библиотекой МК ВКП(б), что и позволяло ей снабжать Шолохова редчайшими книгами. В своих записках о знакомстве с Шолоховым, озаглавленных «У колыбели “Тихого Дона”», Левицкая пишет:

«Впервые “Тихий Дон” увидел свет в издательстве МК ВКП(б) “Московский рабочий” в начале 1928 г. Сектором художественной литературы руководила Аня Грудская, молодая, довольно экспансивная коммунистка, очень увлеченная возможностью проявить свои лителитературные способности по привлечению молодых писателей в писательский коллектив издательства.

– Вот прочтите эту рукопись, – сказала Грудская, входя в мою книжную консультацию. …“Тихий Дон” – Мих. Шолохов… Автор – неизвестный, название необычное…»³⁸.

В один из следующих дней Грудская вошла к Левицкой в сопровождении паренька. Одет он был в кожаную коричневую куртку и кубанку. «Вот это и есть автор “Тихого Дона”, который вам так понравился». «Это автор “Тихо­го Дона”? – недоверчиво сказала я, глядя на паренька. – Вот не ожидала!» – «А что?» – с дерзинкой и смелостью спросил он. «Я думала, что автор такого изумительного произведения взрослый человек…» – «А я?» – с некоторой даже неприязнью задал он снова вопрос. «А вы, – засмеялась я, – в возрасте моего младшего сына…».

«Ладная фигурка, на крепких ногах, но уж слишком небольшая для взрослого человека, небольшие руки и ноги, а в зубах – трубка. Чудной паренек – да и только. И уж никак не верится, что он может знать так много, так удивительно передать тончайшие движения человеческой души, переживания женщины, матери, любимой и любящей…»³⁹ – таким было первое впечатление Левицкой о Шолохове.

После этой встречи в редакции «Московского рабочего» и возникло решение обратиться к Серафимовичу с просьбой о поддержке публикации романа «Тихий Дон».

 

«ЗАВИСТЬ… ОРГАНИЗОВАННАЯ!..»

Роман Шолохова вызвал в литературном мире Москвы потрясение. Чем очевиднее был успех первых двух книг романа, опубликованных сразу и в журнале, и отдельными томами, да еще и в «Роман-газете» фантастическим по тем временам тиражом, тем острее затачивались критические перья, тем больше копилось злых слухов и завистливых сплетен, вызванных прежде всего удивительной молодостью автора.

Левицкая сразу же встала на защиту доброго имени Шолохова. Ее авторитет и нравственная репутация, ее личное знание молодого писателя и вера в Шолохова значили – и до сих пор значат много. Вот как описывала она зарождение недобрых слухов:

«“Тих[ий] Д[он]” сперва появился в журнале “Октябрь”, а затем вышел в конце 1928 г. отдельной книгой… Боже мой, какая поднялась вакханалия клеветы и измышлений по поводу “Тихого Дона” и по адресу автора! С серьезными лицами, таинственно понижая голос, люди как будто бы вполне “приличные” – писатели, критики, не говоря уж об обывательской публике, передавали “достоверные” истории: Шолохов, мол, украл рукопись у какого-то белого офицера – мать офицера, по одной версии, приходила в газ[ету] “Правда” или ЦК, или в РАПП и просила защиты прав ее сына, написавшего такую замечательную книгу… На всех литературных перекрестках чернили и клеветали на автора “Тихого Дона”. Бедный автор, которому в 1928 году едва исполнилось 23 года! Сколько нужно было мужества, сколько уверенности в своей силе и в своем писательском таланте, чтобы стойко переносить все пошлости, все ехидные советы и “дружеские” указания “маститых” писателей. Я однажды добралась до одного такого “маститого” – это оказался Березовский, который глубокомысленно изрек: “Я старый писатель, но такой книги, как “Тихий Дон”, не мог бы написать… Разве можно поверить, что в 23 года, не имея никакого образования, человек мог написать такую глубокую, такую психологически правдивую книгу… Что-то неладно!..”

Чем же объясняется эта писательская травля молодого автора? – спрашивает Левицкая. – Когда я вспоминаю то громадное впечатление, которое производил “Тихий Дон” на широкие массы читателей, мне думается, что всех поразили мастерство, сила, необыкновенная способность показать душу самых различных людей – всё то, что зачастую отсутствовало у многих писателей. Здесь была общечеловеческая зависть, желание унизить, загрязнить чистую радость творчества. Все мои попытки добраться до источника приводили либо к писателю, либо к издателю»⁴⁰.

Повод для подобной реакции, бесспорно, был. Судите сами: первый рассказ М. Шолохова «Родинка» увидел свет в газете «Молодой ленинец» 14 декабря 1924 года – всего три года назад! Две первых книжки рассказов появились в «юношеском секторе» издательства «Новая Москва» год назад. Некоторые из них – «Двухмужняя», «Коловерть» – редактировал тот самый Ф. Березовский. И вдруг – такой силы роман! Левицкая упоминала Березовского не случайно. Его, как и объединение «Кузница» в целом, куда Березовский входил, назовет в качестве инициатора слухов и Шолохов. В таких уродливых формах проявляла себя групповая борьба в литературе: нападая на Шолохова, чей роман был опубликован в журнале «Октябрь», «Кузница» сводила счеты с рапповским журналом. Да и рапповцы не отставали в распространении слухов. Многие писатели помнили этого казачка в потертом полушубке и сдвинутой на затылок кубанке, который предлагал редакциям молодежных журналов свои рассказы, а некоторые, как тот же Березовский, и редактировали их. И они никак не могли поверить, что этот казачок из глухой донской станицы мог написать такой роман. Писателями двигали, прежде всего, зависть и ревность к молодому, неизвестному писателю, вдруг превратившемуся в самую яркую звезду на литературном небосклоне.

При этом ни одного факта в подтверждение клеветнических слухов предъявлено не было. Так и не было обнаружено никакой мифической старушки-матери белого офицера, которая якобы ходила по разным редакциям и учреждениям и защищала права своего сына. И тем не менее вакханалия слухов не утихала. Одни говорили, будто Шолохов похитил рукопись из полевой сумки некоего офицера и опубликовал ее под своим именем; другие – будто рукопись найдена на теле убитого в сражении белогвардейского офицера.

«История кражи Шолоховым романа из полевой сумки офицера представляется довольно фантастичной, – напишет позже по этому поводу Г. Хьетсо, – и ее успех может быть, по-видимому, объяснен лишь атмосферой всеобщей подозрительности, существовавшей в то время в стране». В такой атмосфере, – приводит далее Г. Хьетсо слова своего американского коллеги Д. Стюарта, – «любое голословное утверждение могло найти сторонников, слухи расцветали пышным цветом»⁴¹.

Слухи клубились, в первую очередь и главным образом, в литературной и окололитературной среде. Чего стоило это Шолохову, можно судить по его письму из Москвы жене 23 марта 1929 г.:

«…Ты не можешь себе представить, как далеко распространилась эта клевета против меня! Об этом только и разговоров в литературных и читательских кругах. Знает не только Москва, но и вся провинция. Меня спрашивали об этом в Миллерово и по железной дороге. Позавчера у Авербаха спрашивал об этом т. Сталин. Позавчера же иностранные корреспонденты испрашивали у РОСТА соглашение, чтобы телеграфировать в иностранные газеты о “шолоховском плагиате”. Разрешение, конечно, дано не было.

А до этого ходили слухи, будто я подъесаул Донской армии, работал в контрразведке и вообще заядлый белогвардеец. Слухи эти не привились ввиду их явной нелепости, но и про это спрашивал Микоян; причем – любопытная подробность – когда его убедили в ложности этих слухов, он сказал: “Даже если бы Шолохов и был офицером, за “Тихий Дон” мы бы ему всё простили!” Меня организованно и здорово травят. Я взвинчен до отказа, а в результате – полная моральная дезорганизация, отсутствие работоспособности, сна, аппетита. Но душой я бодр! Драться буду до конца! Писатели из “Кузницы” Березовский, Никифоров, Гладков, Малышкин, Саннников и пр. людишки с сволочной душонкой сеют эти слухи и даже имеют наглость выступать публично с заявлениями подобного рода. Об этом только и разговору везде и всюду. Я крепко и с грустью разочаровываюсь в людях… Гады, завистники и мерзавцы, и даже партбилеты не облагородили их мещански-реакционного нутра.

Все это уже рассеивается. В печать пойдет в воскресенье опровержение РАППа (Серафимович, Фадеев и др. изучали мои черновики и записи), а клеветников привлекают к партийной ответственности, и дело о них фракция РАППа передает в КК (контрольную комиссию. – Ф.К.). Ты всего не представляешь! Ох, как закрутили, сукины сыны! Вот по Москве слух, что авторитетная комиссия установила мой плагиат (позаимствование, грубее говоря – воровство) и передала материал прокурору Верховного суда Крыленко. Из “Октября” звонят ему. Крыленко руками разводит – “В первый раз слышу!” А слухи уже виляют: “Материалы в ЦК партии!” Звонят туда – и там ничего не знают. Сплетня выбивается в следующее русло: “Материалы, обличающие Шолохова, в ЦИКе, и уже наложен арест на 50% гонорара”. По выяснении – ерунда… И так последовательно ссылаются на “Правду”, на редакции разных газет, а когда там справятся, на поверку выходит сплетня <…> Неплохо атаковали?»⁴².

Если о слухах спрашивал Микоян, бывший секретарем Северо-Кавказского крайкома партии, и сам Сталин, – значит, о них знало и ОГПУ, которое не могло не проверить их истинность. Сын писателя Михаил Михайлович Шолохов, опубликовавший письмо отца, сделал примечание: «КК – контрольная комиссия ЦК ВКП(б). Неизвестно, было ли передано туда “дело” фракцией РАППа, но известно, что ни к какой ответственности никто привлечен не был»⁴³.

Однако в архиве РАПП’а, который хранится в Отделе рукописных и книжных фондов ИМЛИ, мы обнаружили Протокол № 23 Заседания фракции Секретариата РАПП’а от 6.VIII–29 г., где записано:

«Слушали:

4. Информация тов. Селивановского о расследовании в МКК дела Шолохова.

Постановили:

4. Принять к сведению. Предложить т. Корабельникову представить дополнительные материалы»⁴⁴.

Значит, «дело» в Контрольной Комиссии рассматривалось, однако в архивах МКК ВКП(б) его нам пока найти не удалось.

О развязанной кампании клеветы против Шолохова А.С. Серафи­мович писал в письме П.Е. Безруких в мае 1929 г.: «В литературном мире, как и везде – драки. Пролетарские писатели разбились на две организации: РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей) и “Кузница” и идет жестокий мордобой. Читали ли Шолохова “Тихий Дон”? Чудная вещь. Успех грандиозный. Шолохов еще мальчуган – лет 25–26. Талант огромный, яркий, с своим лицом. Нашлись завистники – стали кричать, что он у кого-то украл рукопись. Эта подлая клеветническая сплетня поползла буквально по всему Союзу. Вот ведь псы! Я и товарищи поместили в “Правде” письмо, что это – подлая клевета. Ну, поджали хвосты!»⁴⁵.

Сам Серафимович вскоре – в 1931 году – рассорится с РАПП’ом, в апреле 1931 года обратится с письмом в «Правду» и в ЦК об ошибках в руководстве РАПП’а, напишет остро критическую статью в его адрес «Гнилостные пятна» (ноябрь 1931 г.) и выйдет из его рядов.

Но в 1929 году Серафимович еще входил в руководство РАПП’а, а потому возглавил писательскую комиссию, созданную РАПП’ом для изучения обвинений Шолохова в плагиате. Ведь «Тихий Дон» печатался в журнале «Октябрь» – органе РАПП’а, поэтому обвинения в адрес Шолохова объективно били и по его руководству.

Следует отметить, что слухи и сплетни, возникшие после публикации первой и второй книг «Тихого Дона», распространялись в ту пору по преимуществу в устной форме.

Ответом на них и стало письмо группы писателей в «Рабочей газете» и в «Правде» (март 1929 г.). В нем подведены итоги работы Комиссии.

«Письмо в редакцию.

В связи с тем заслуженным успехом, который получил роман пролетарского писателя Шолохова “Тихий Дон”, врагами пролетарской диктатуры распространяется злостная клевета о том, что роман Шолохова является якобы плагиатом с чужой рукописи, что материалы об этом имеются якобы в ЦК ВКП(б) или в прокуратуре (называются также редакции газет и журналов).

Мелкая клевета эта сама по себе не нуждается в опровержении. Всякий, даже не искушенный в литературе читатель, знающий изданные ранее произведения Шолохова, может без труда заметить общие для всех его ранних произведений и для “Тихого Дона” стилистические особенности, манеру письма, подход к изображению людей.

Пролетарские писатели, работающие не один год с т. Шолоховым, знают весь его творческий путь, его работу в течение нескольких лет над “Тихим Доном”, материалы, которые он собирал и изучал, работая над романом, черновики его рукописей.

Никаких материалов, порочащих работу т. Шолохова, нет и не может быть в указанных выше учреждениях. Их не может быть и ни в каких других учреждениях, потому что материалов таких не существует в природе.

Однако мы считаем необходимым выступить с настоящим письмом, поскольку сплетни, аналогичные этой, приобретают систематический характер, сопровождая выдвижение почти каждого нового талантливого пролетарского писателя. <…>

Чтобы неповадно было клеветникам и сплетникам, мы просим литературную и советскую общественность помочь нам в выявлении “конкретных носителей зла” для привлечения их к судебной ответственности.

По поручению секретариата Российской ассоциации пролетарских писателей:

А. Серафимович, Л. Авербах, В. Киршон, А. Фадеев, В. Став­ский»⁴⁶.

Нам не удалось пока обнаружить самих материалов работы комиссии.

В РГАЛИ хранится машинописная копия частного письма, адресованного заведующему литературно-художественным отделом ГИЗ’а Г.Б. Сандомирскому:

«Комиссии по делу Шолохова, насколько мне известно, не было, поскольку не было и сколько-нибудь серьезных обвинений. Различные слухи пускались неизвестными личностями и ползли по городу, но открыто никто Шолохова в плагиате не обвинял. В “Рабочей газете” от 24 марта появилось открытое письмо писателей, знающих весь творческий путь Шолохова, его работу над материалами и категорически требующих привлечения к суду распространителей клеветы. Письмо подписано Серафимовичем, Авербахом, Киршоном, Фадеевым, Ставским. Вот и всё, что по этому, явно клеветному, делу известно»⁴⁷.

Подпись неразборчива, – похоже на «Усиевич», литературного критика той поры (Елена Феликсовна Усиевич, 1893–1968). Письмо это – авторизованная машинописная копия – не является сколько-нибудь официальным доказательством того, что «комиссии не было», – это всего лишь предположение.

Судя по некоторым косвенным свидетельствам, комиссия работала, и достаточно активно. Так, известный критик Е.Ф. Никитина писала в 1931 году:

«В 1929 г. группа пролетарских писателей напечатала в “Правде” (№ 72) “Письмо в редакцию”, где защищала Мих. Шолохова и возмущалась показаниями эмигрантских газет, обвинявших автора “Тихого Дона” в плагиате “с чужой рукописи”.

Подлинное авторство Мих. Шолохова удалось доказать при помощи показаний товарищей, бывших свидетелями написания “Тихого Дона”»⁴⁸.

Тот факт, что Комиссия по «делу Шолохова» работала, подтверждают и приведенные выше воспоминания А. Лонгинова, касающиеся судьбы переписки его отчима, П.Б. Посвянского с М.А. Шолоховым. Лонгинов сообщает: «Сколько раз Михаил Александрович писал редактору Посвянскому, совершенно точно сказать я не могу, но, помнится, Павел Борисович говорил: “…Много раз писал мне и лично ко мне обращался с предложениями, советами, просьбами, пожеланиями…” <…> Я точно знаю, что Павел Борисович, аккуратнейший человек, отвечал на письма сразу же. И делал это раз 15–20 минимум. И Шолохов раз за разом отвечал»⁴⁹. Во время посещения А. Лонгиновым Вёшенской Лонгинов, как он пишет, «заговорил о том, что у отчима сохранились письма, которые он не захотел отдавать никаким комиссиям и даже скрыл от самого Александра Серафимовича, передав ему, кажется, около десяти… Они, мол, в полной сохранности у Посвянского…»

Шолохов вынул изо рта трубку и, четко произнося каждое слово, проговорил:

«– Павлу передашь мой поклон и спасибо…»⁵⁰

В достаточно резком письме от 21 января 1960 г. бывшему «молодогвардейцу» и рапповцу И. Рахилло Шолохов приоткрыл завесу тайны в отношении комиссии и результатов ее работы. Он писал: «Сегодняшний читатель великолепно разобрался в том, что клевета о происхождении “Тихого Дона” исходила не от одного завистника, как пишешь ты, а что она была порождением почти всей тогдашней литературной среды… По предложению ЦК тогда была создана комиссия под председательством М.И. Ульяновой, которая после длительного и тщательного знакомства с черновиками рукописи и с другими материалами реабилитировала меня, о чем и было доведено для сведения общественности публикацией решения комиссии в “Правде”»⁵¹.

В подтверждение того, что грязная сплетня о плагиате распространялась не каким-то «одним завистником», но была порождена литературной средой, можно привести и мнение Серафимовича, который считал, что распространением клеветы занимались не только некоторые члены «Кузницы», но и представители всемогущей в ту пору Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). Об этом писала близкая к Серафимовичу большевичка Е. Ломтатидзе: «Крепко врезалось мне в память неоднократно высказывавшееся Серафимовичем суровое осуждение руководителей РАППа, травивших молодого Шолохова. Группа “авторитетных” рапповцев во главе с Леопольдом Авербахом пустила гнусную клевету, что “Тихий Дон” (а тогда вышла только 1-я книга) написан не Шолоховым, а кем-то другим, что Шолохов присвоил себе чужой труд. Со злорадством говорили они: “Вот посмотрим, каково будет дальнейшее продолжение этого произведения”. И ехидно добавляли, что, очевидно, второй книги не будет вовсе»⁵².

В. Гура и Ф. Абрамов также считали, что именно «рапповские “вожди” состряпали чудовищное обвинение Шолохова в плагиате! Завистники и недоброжелатели из литературных кругов, придумывая различные клеветнические версии, всячески раздували темные слухи, травили талантливого молодого писателя, мешали ему работать»⁵³.

Объективное подтверждение этих слов содержит свидетельство сына писателя Михаила Михайловича:

«В одной из работ об отце мне довелось прочитать, что в 1929 г. по инициативе руководства РАПП была создана специальная комиссия, которая, проведя расследование, должна была дать заключение по поводу обвинений Шолохова в плагиате. Насколько мне известно из рассказов отца, это не соответствует действительности в той части, что руководство РАПП всячески игнорировало настоятельные просьбы отца о создании такой комиссии. Все члены Правления РАПП, разумеется, прямо не отказывали, но и ничего не делали, мотивируя свое нежелание самым благовидным предлогом: “Мы тебя знаем, в оправданиях ты не нуждаешься, так зачем же и связываться с откровенными клеветниками”. Не найдя никакой поддержки среди тех “братьев-писателей”, кто имел литературный авторитет и вес, достаточный для того, чтобы расставить все точки над i, отец вынужден был обратиться в “Правду”, и только тогда под председательством Марии Ильиничны Ульяновой, бывшей членом редколлегии и ответственным секретарем газеты, была создана комиссия в составе Серафимовича, Фадеева, Авербаха, Ставского, Киршона, которая и выступила впоследствии с опровержением клеветы («Правда» от 29.03.1929 г.). “Целый чемодан рукописей в Москву возил, – рассказывал отец. – Здоровенный такой, фанерный чемоданище специально для этой надобности пришлось тогда покупать”»⁵⁴.

В приведенной цитате содержится ответ на вопросы, возникшие у шолоховеда Г.С. Ермолаева, который пишет в книге «Михаил Шолохов и его творчество»: «Прийма заявляет, что в середине марта 1929 года Шолохов привез в Москву чемодан, полный автографов “Тихого Дона”. Он отдал их ответственному секретарю “Правды”, коим оказалась сестра Ленина Мария Ильинична Ульянова. Однако утверждение Приймы порождает несколько вопросов. Оно подводит читателя к мысли, что Шолохов привез свои автографы в “Правду” до того, как была создана комиссия Серафимовича. Прийма не дает объяснения того, почему молодой писатель-некоммунист обратился в центральный орган партии, а не к литературному руководству. Читатель далее озадачен утверждением Приймы о том, что комиссия Серафимовича была создана по рекомендации редакционной коллегии “Правды”. Это не совпадает с утверждением комиссии о том, что письмо за подписями ее членов было написано “от имени секретариата Российской ассоциации пролетарских писателей”»⁵⁵.

Но Михаил Михайлович Шолохов – со слов отца – пишет, что М.А. Шолохов передал рукописи не в безликую «редколлегию “Правды”», а ответственному секретарю газеты Марии Ильиничне Ульяновой. Можно предположить, что он сделал это по рекомендации и договоренности с ней Серафимовича, которого, как говорилось выше, связывали с М.И. Ульяновой давние дружеские отношения. В силу неформальных отношений, которые, благодаря Павлу Посвянскому, сложились у Шолохова с Серафимовичем, Марией Ильиничной Ульяновой и ее сестрой Анной Ильиничной, именно редакция «Правды» и явилась центром защиты молодого писателя от клеветы. По этой причине «молодой писатель-некоммунист» и «обратился в центральный орган партии, а не к литературному руководству», привезя свои автографы в «Правду» до того, как была создана Комиссия Серафимовича. И Комиссия эта была создана по рекомендации редколлегии «Правды», а не руководства РАПП. А. Серафимович, заинтересованный в защите доброго имени писателя, которого он «открыл», был вынужден идти по этому пути из-за нежелания руководителей РАПП’а вмешиваться в ситуацию. Мнение «Правды» и, как явствует из писем М.А. Шолохова, даже ЦК, а также столь авторитетного в ту пору человека, как сестра В.И. Ленина М.И. Ульянова, Авербах и его соратники проигнорировать не могли. Так как комиссия по творчеству писателя – члена РАПП’а – не могла быть комиссией «Правды», вошедшие в нее секретари РАПП’а, под давлением «Правды» и ЦК и подписались под «Письмом» «от имени секретариата РАПП’а».

Можно предположить, что столкновение с руководством РАПП’а из-за Шолохова послужило первотолчком к разрыву Серафимовича с этой организацией. Вскоре он вышел из редколлегии «Октября» и сложил полномочия ответственного редактора, а в 1931 году, как уже говорилось, вообще покинул РАПП.

Внутренний конфликт Серафимовича с РАПП’ом зрел давно. Об этом свидетельствуют его заметки в «Записной книжке» 1928–1929 гг., посвященные руководителям РАПП’а, «жрецам», как он их называл:

«Жрецы, – записывает он. – Поражающе пишут сугубо сложным, чужим, не русским языком с колоссальным и часто ненужным загромождением иностранными словами, специальными терминами»;

«Киршон – играет, актер политический. Посмотрите, как он председательствует, – он думает, что он по крайней мере Сен-Жюст»;

«Ав[ербах] и все ребята, как чуть чего, сейчас же ищут подоплеку в экономич[еском] фундаменте. До смешного <…> Люди берутся как схема <…> И так во всем и всегда»⁵⁶.

Союз Серафимовича с рапповцами был временным и во многом случайным. Шолохов оказался в рядах РАПП’а в значительной степени так же случайно, в силу того, что входил в литературу через комсомольские журналы и – благодаря помощи Серафимовича – через «Октябрь», орган РАПП’а.

В Отделе рукописных и книжных фондов ИМЛИ хранятся заполненные Шолоховым «Анкета делегата 1-го Всесоюзного съезда пролетарских писателей» от 30 апреля 1926 года и «Учетная карточка для актива РАПП’а», относящаяся к 1931 году. Судя по ответам в первой анкете, Шолохов, начав заниматься литературной работой и печататься с 1923 года, был членом ВАПП’а (Всесоюзной ассоциации пролетарских писателей) с 1924 года⁵⁷. Судя по «Учетной карточке», он считал себя членом РАПП’а с 1925 года⁵⁸. На вопрос: «Какую работу выполняете в организации ВАПП’а (РАПП’а)?» Шолохов и в той, и в другой анкете ответил кратко: «никакой».

На вопрос о «социальном происхождении» в анкете делегата съезда пролетарских писателей он ответил, покривив душой: «крестьянин». В ответ на такой же вопрос в «Учетной карточке» – «Соц. положение» – оставил без ответа. На вопрос «Парт. и сов. работа» (по годам, начиная с 1917 года) ответил кратко: «продработник и пр. …». На вопрос о партийности («если член партии или ВЛКСМ – с какого года»), в анкете 1926 года он написал: «беспартийный», а в «Учетной карточке» 1931 года «кандидат ВКП(б) с 1930».

Даже если судить по анкете, Шолохов в какой-то мере был «белой вороной» среди делегатов Съезда пролетарских писателей и актива РАПП’а, куда входили Л. Авербах, А. Фадеев, Д. Фурманов, В. Ставский, В. Киршон, И. Макарьев, – в большинстве своем – комсомольцы и члены партии с 1918–1920 годов и даже, как А. Фадеев или Д. Фурманов, – настоящие комиссары времен Гражданской войны. Все они пришли в литературу с партийной и комсомольской работы.

Но дело даже не во внешних биографических данных, дело – во внутренней сути: Шолохову был чужд пафос «неистового ревнительства», он был далек от идеологии «рекрутов коммунизма». Его мучили совершенно другие заботы. По всему строю его внутренней жизни и пафосу творчества Шолохов был обречен на конфликт с РАПП’ом (да и не только с ним). Рапповцы не ощущали Шолохова «своим», а поэтому и не торопились вставать на его защиту.

Казалось бы, после заключения столь авторитетной писательской комиссии, опубликованного в «Правде» и «Рабочей газете», слухи и сплетни должны были прекратиться. Однако не тут-то было! Не прошло и года, как черная волна домыслов поднялась вновь. Анонимному «белому офицеру» нашли замену в лице совершенно конкретной, реальной фигуры – малоизвестного литератора С. Голоушева, будто бы написавшего «Тихий Дон».

Атака началась в связи с публикацией в 1930 году в Москве сборника «Реквием», посвященного памяти Леонида Андреева. В нем было напечатано письмо Л. Андреева С. Голоушеву от 3 сентября 1917 года, в котором писатель от имени редакции газеты «Русская воля» сообщает автору: «забраковал и твой “Тихий Дон”»⁵⁹.

1 апреля 1930 года Шолохов с тревогой и возмущением пишет Серафимовичу о «новом деле», начатом против него. Будто бы «я украл “Тихий Дон” у критика Голоушева – друга Л. Андреева и будто неоспоримые доказательства тому имеются в книге-реквиеме памяти Л. Андреева, сочиненной его близкими. На днях получаю книгу эту и письмо от Е.Г. Левицкой. Там подлинно есть такое место в письме Андреева С. Голоушеву, где он говорит, что забраковал его “Тихий Дон”, “Тихим Доном” Голоушев – на мое горе и беду – назвал свои путевые заметки и бытовые очерки, где основное внимание (судя по письму) уделено политическим настроениям донцов в 17 году. Часто упоминаются имена Корнилова и Каледина. Это и дало повод моим многочисленным “друзьям” поднять против меня новую кампанию клеветы <…>

Вы понимаете, дорогой Александр Серафимович, как мне сейчас это “против шерсти”? Тут тяжело и без этого, а тут еще новая кампания…

Я прошу Вашего совета: что мне делать? И надо ли мне, и как доказывать, что мой “Тихий Дон” – мой?

Вы были близки с Андреевым, наверное, знаете и С. Голоушева. Может быть, если это вообще надо – можно выступить с опровержением этих слухов? И жив ли он? Прошу Вас, не помедлите с ответом мне!»⁶⁰.

Желание отнять авторство «Тихого Дона» у Михаила Шолохова было так велико, что недруги готовы были абсолютно без всяких на то оснований приписать великое произведение даже посредственному литератору.

А. Серафимович и в самом деле хорошо знал и помнил Голоушева: «В памяти всплыла высокая худая фигура с русой бородкой и длинными, закинутыми назад русыми волосами. Сергей Сергеевич Голоушев – врач-гинеколог по профессии, литератор и критик по призванию. Милейший человек, отличный рассказчик в обществе друзей, но, увы, весьма посредственный писатель. Самым крупным трудом его был текст к иллюстрированному изданию “Художественная галерея Третьяковых”. Менее подходящего “претендента” на шолоховский “Тихий Дон” было трудно придумать»⁶¹ – таков был вывод А.С. Серафимовича.

История с Голоушевым как автором «Тихого Дона» была просто нелепой.

Сергей Голоушев в августе 1917 года, видимо, по договоренности с Леонидом Андреевым, с которым был дружен, по поручению петроградской газеты «Русская воля» действительно совершил недельную поездку на Дон и прислал Л. Андрееву путевой очерк, который назвал «С тихого Дона». Л. Андреев забраковал очерк, о чем и сообщил Голоушеву 3 сентября 1917 года письмом: «…твои путевые и бытовые наброски не отвечают ни любопытству читателей, ни сериозным запросам… <…> Вообще, бытовые очерки в этом смысле вещь непригодная: они пухлявы вследствие бесконечных диалогов и малоубедительны… <…> Ведь это же сырье, все эти разговоры, сырье, которое надо обработать <…> Отдай “Тихий Дон” кому хочешь. А мне пришли синтетическую полустатью-полуфельетон без всяких земств, а только с Калединым и Корниловым и с широким изложением, не разговорным, взбудораженного Дона»⁶² (Подчеркнуто Л. Андреевым. – Ф.К.).

После этого Голоушев передал свой очерк в «Народный вестник», где он и был опубликован в № 12 (24 сентября 1917) под названием «С тихого Дона» под псевдонимом «Сергей Глаголь».

Еще одна сплетня умерла. Но черная зависть продолжала свою работу с целью компрометации великой книги и ее автора.

О том, как отражались эти слухи и сплетни в обыденном сознании, можно судить по дневнику москвича И.И. Шитца. 31 марта 1929 года, через два дня после публикации письма Серафимовича, Авербаха, Киршона, Фадеева, Ставского в «Правде», Шитц записывает в своем дневнике:

«История с “Тихим Доном” Шолохова не утихает, хотя появилось в газетах письмо, странным образом не Шолохова, а нескольких партийных литераторов, ничтожных… Рядом с этим продолжаются толки, что автор (слышал два имени, Карпов или Макаров) писал уже раньше в “Русском богатстве”, что его матери Госиздат платит гонорар… что была устроена… встреча этой дамы с Шолоховым. И они отшатнулись друг от друга, он – ибо узнал мать преданного им офицера, она – ибо сразу вспомнила чекиста, арестовавшего ее сына и его бумаги»⁶³.

5 июля 1930 года И.И. Шитц записывает в дневнике:

«Давний инцидент с писателем Шолоховым, который выдвинулся романом “Тихий Дон”, получил некоторое разъяснение… <…> новые данные подтверждают эту версию. Во-первых, напечатаны письма Л. Андреева эпохи 1917 года. В письме одном Андреев говорит про автора, принесшего на отзыв “Тихий Дон”, ч. 1-я очень недурная, и ч. 2-я – совсем сырой материал. Во-вторых, на Украине опубликованы данные о том, что автора знали, он был белый офицер, был расстрелян, а Шолохов, совсем мальчишка, очутился обладателем его вещей. Шолохов этот два года учился у одного писателя грамотно выражаться, и писатель этот был изумлен, когда узнал, что его неграмотный ученик вдруг написал “Тихий Дон”»⁶⁴.

Эти дневниковые записи свидетельствуют, какое страшное оружие – сплетня. Из письма Л. Андреева С. Голоушеву, посвященного неудачному очерку последнего о «Тихом Доне», вырастает слух о письмах Л. Андреева, в которых якобы содержится оценка 1-й и 2‑й книг романа Шолохова. Из слов литератора Березовского о том, что он, старый литератор, такой книги, как «Тихий Дон», не мог бы написать, вырастает целая легенда о литературном мэтре и безграмотном ученике…

К сожалению, даже такой опытный исследователь, как М. Чудакова, склонна принять версию о некоем «белом офицере» на веру, – правда, при этом стараясь защитить Шолохова. Она пишет:

«Скорее всего, какой-то текст (или тексты), которым широко воспользовался Шолохов, действительно существовал. Это могли быть чьи-то дневники или записки. Работая над историческим романом, писатель имеет право и даже обязан пользоваться разными источниками – документами, исследованиями, мемуарами, дневниками людей той эпохи, которую он описывает, и т.д., причем вовсе не всегда сам автор называет эти источники (хотя, как правило, и не скрывает). Был ли это чей-то готовый роман, переписанный и “украшенный” рукой Шолохова? Вряд ли.

Но и тогда речь не должна идти о плагиате. Сослаться на автора – белого офицера Шолохов не мог. Если даже принять самую крайнюю версию, то нельзя не признать, что этот чужой роман был “усыновлен” Шолоховым. Он отнесся к нему как к родному ребенку.

“Тихий Дон” печатался на протяжении двенадцати лет (с 1928 по 1940 гг.). И все это время Шолохов испытывал огромное давление – от редакторов всех степеней до критиков, так или иначе выражавших позицию властей. Выдержать это давление можно было, только глубоко сроднившись с замыслом вещи, все более и более отличавшейся от других произведений советской литературы и все более угрожавшей благополучию автора. Довести до печати такой замысел – даже если он родился у другого писателя, – само по себе было литературным подвигом.

Создается впечатление, что Шолохов поставил перед собой одну-единственную задачу: познакомить десятки миллионов читателей, которых с каждым годом все более и более лишали подлинно художественных и честных произведений, со всеми четырьмя томами “Тихого Дона”. Все остальное становилось лишь средством для выполнения такого замысла. Тот, кто заботился о личном благополучии, должен был бы бросить эти не обещавшие удачи и опасные попытки»⁶⁵.

В последнем своем выводе М. Чудакова абсолютно права. Но по предшествующей этому выводу логике своих рассуждений она все-таки допускает, что был «какой-то текст (или тексты)», который лег в основу «Тихого Дона». Научный подход требует определения этого текста, его идентификации. На сегодня никто подобного «текста» не обнаружил. И главное, – справедливо отмечая то огромное давление, которое испытывал Шолохов, – «от редакторов всех степеней до критиков, так или иначе выражавших позицию властей», исследователь почему-то выводит за пределы этого давления те слухи и сплетни, которые клубились вокруг имени писателя.

Шолохов справедливо считал, что зависть коллег к его перу была завистью особого рода. К. Прийма рассказывает, как в ответ на утверждение профессора Г. Хьетсо, высказанное им в беседе с Шолоховым, что клевета о плагиате была вызвана завистью коллег-писателей, Шолохов с горечью сказал:

«– Зависть… Зависть организованная!..»⁶⁶.

 

«В ПРАВЫЙ УКЛОН ВЕРУЕШЬ?..»

Об истинных причинах этих нападок Шолохов готовился сказать в своем выступлении на юбилейном вечере, посвященном его семидесятилетию, в мае 1975 года, – но не смог на нем присутствовать, сраженный инсультом. Его семидесятилетие отмечалось вскоре после появления в Париже книги Д* «Стремя “Тихого Дона”». Сын писателя опубликовал сохранившуюся первую страницу набросков к предполагавшемуся выступлению М.А. Шолохова на юбилейном заседании. Писатель собирался сказать:

«Пришла пора подводить предварительные итоги творческой деятельности. Но за меня это уже сделали в своих статьях родные братья-писатели и дальние родственники, скажем, троюродные братья-критики. Так что за мною остается только слово от автора.

За 50 лет писательской жизни я нажил множество друзей-читателей и изрядное количество врагов. Что же сказать о врагах? У них в арсенале старое, заржавленное оружие: клевета, ложь, злобные вымыслы. Бороться с ними трудно, да и стоит ли? Старая восточная поговорка гласит: “Собаки лают, а всадник едет своим путем”. Как это выглядит в жизни, расскажу.

Однажды, в далекой юности, по делам службы мне пришлось ехать верхом в одну из станиц Верхне-Донского округа. На пути лежала станица, которую надо было проехать. Я припозднился и подъехал к ней в глухую полночь.

В степи была тишина. Только перепелиный бой да скрипучие голоса коростелей в низинах. А как только въехал на станичную улицу, из первой же подворотни выскочила собачонка и с лаем запрыгала вокруг коня. Из соседнего двора появилась вторая. С противоположной стороны улицы, из зажиточного поместья, махнули через забор сразу три лютых кобеля. Пока я проехал квартал, вокруг коня бесновалось с разноголосым лаем уже штук двадцать собак. Конь пошел более спорым шагом, я выпрямился и подобрал поводья. Ехать стало веселее.

Каждый квартал собаки менялись: одни убегали к своим дворам, другие включались в сопровождение. На базарной площади присоединилась к ним стайка бродячих, бездомных собак. В конце концов, мне надоел этот гам, и я замахнулся плетью. Но что тут произошло, трудно рассказать: собаки шарахнулись в разные стороны, подняли истошный лай, визг, подвывание… Словом, закатили сущую собачью истерику… Пришлось тронуть рысью. Бродячие собаки с почетом провожали меня далеко за станицу.

Заключение, к которому я пришел в ту ночь, что самые злые собаки – в зажиточных дворах, самые назойливые – бродячие.

Не думал я в ту ночь, что история с собаками повторится через несколько лет, только в другом варианте. В 1928 году, как только вышла первая книга “Тихого Дона”, послышался первый клеветнический взбрех, а потом и пошло…»⁶⁷.

На этих словах страничка записей обрывается. Как рассказывает М.М. Шолохов со слов отца, писатель, готовя выступление на юбилее, преодолел сильное искушение выступить подобным образом.

«– Я ведь отлично понимал, сколько дифирамбов доведется выслушать, – ровным, спокойным голосом говорил он. – Уже пошли статейки хвалебные, слащавенькие воспоминания. И среди авторов – впереди всех, представляешь? – те, с кого все и начиналось. И захотелось вдруг, прямо-таки нестерпимо, раздать “всем сестрам по серьгам” и по полной выкладке каждому. Я, конечно, не собираюсь ни оправдываться, ни обвинять. Просто вздумалось, как говорится, познакомить широкую публику с мало кому известными фактами из не столь уж отдаленного прошлого. Познакомить с историей вопроса, так сказать. Подумалось, очень уж поучительно было бы. Правда, под конец я решил – на юбилее говорить об этом не буду… <…> Ведь столько имен надо было бы затронуть»⁶⁸.

За этими словами – глубочайшая боль и вполне справедливая обида и на «братьев-писателей» и «троюродных братьев-критиков».

«На меня ведь тогда каких только чертей не валили. И белячок, дескать, Шолохов. И идеолог белого подполья на Дону. И не пролетарский-то он, и не крестьянский даже – певец сытого, зажиточного казачества, подкулачник. Купеческий сынок, на дочке бывшего атамана женат… А это тогда не просто было. Когда о человеке хоть что-то похожее говорить начинали, ему, брат, в Петровку зябко, в Крещенье жарко становилось. Такого человека не то, что защищать, а и подходить к нему чересчур близко не каждый отваживался»⁶⁹.

Шолохов видел в этих нападках последовательное идейное противодействие своему роману: «Надоело когда-то меня в белогвардейщине обвинять, стали – в кулачестве. Надоело в кулачестве, плагиат изобрели. Надоест и плагиат, полезут в постель, бельишко ворошить – это они, как дурачок красное, до самозабвенья любят»⁷⁰.

Всплеск клеветнических слухов и измышлений вокруг авторства «Тихого Дона» пришелся на начало 1929 года – январь, февраль, март. Пик этой клеветы совпал с двумя событиями: прекращением публикации третьей книги «Тихого Дона» и разворотом широкой, спланированной, всеобъемлющей кампании по литературной и общественной компрометации Шолохова.

Вряд ли совпадение этих трех событий было случайным, и это заставляет по-новому взглянуть на слова Шолохова об истоках клеветы: «Зависть… организованная». Шолохов ощущал существование некоего скрытого механизма клеветнической кампании, чувствовал более глубокие побудительные мотивы ее, чем простая человеческая зависть. Он видел в подоплеке этой кампании, как мы бы сказали сегодня, некую политическую составляющую.

Подтверждение тому – в резком изменении вектора критических оценок «Тихого Дона», совпавшем по времени с началом публикации в журнале «Октябрь» третьей книги романа. После завершения публикации первых двух книг романа «Тихий Дон» Шолохов начал работу над третьей книгой, самой главной для себя, посвященной непосредственно Вёшенскому казачьему восстанию 1919 года. Этот план ранее он никому не раскрывал. В январском–мартовском номерах за 1929 год в журнале «Октябрь» были напечатаны первые двенадцать глав третьей книги, после чего, без объяснения причин, публикация романа была приостановлена, что совпало и с началом клеветнической кампании против писателя.

Отношение литературной критики к роману, поначалу положительное и даже восторженное, стало меняться на глазах.

После публикации первой книги роман поддержал один из самых правоверных критиков РАПП’а В. Ермилов, заявивший на I съезде пролетарских писателей (май 1928 года): «“Тихий Дон” – это прекрасный подарок нашему съезду»⁷¹. В октябре 1928 года в докладе, посвященном «Тихому Дону», на I Пленуме РАПП Ермилов объявил этот роман завоеванием пролетарской литературы, а самого Шолохова причислил к лику «пролетарских» писателей.

И вдруг все коренным образом изменилось. Точка зрения ультрарадикальных критиков, таких, как Лидия Тоом, М. Майзель, С. Розенталь, которые уже и в 1928 году, после выхода первых двух книг «Тихого Дона», обвиняли роман в «любовании казацкой сытостью» и в «казакоманстве»⁷², вдруг стала всеобщей и как бы официально принятой. Что же произошло? Ведь первые главы третьей книги романа были сравнительно спокойными, в них не было ничего такого – в сравнении, например, со второй книгой, – что давало бы повод для столь радикального изменения оценок романа.

Произошло же следующее: в конце 1928 года Шолохов представил в редакцию «Октября» основной корпус (без завершающих глав) третьей книги своего романа, посвященной Вёшенскому восстанию. Эта книга потрясла редакцию журнала «Октябрь» и руководство РАПП’а до самого основания. В течение трех месяцев – январь, февраль, март – руководство журнала и РАПП’а консультировалось с вышестоящими инстанциями и решало, как поступить с романом Шолохова. И не нашло другого выхода, кроме одного: приостановить публикацию романа и потребовать от автора его коренной переработки.

Высказывалось мнение, будто «от публикации последующих глав в это время отказался сам писатель»⁷³.

16 июля 1980 года М.А. Шолохов в беседе с К. Приймой в присутствии своего помощника М.В. Коньшина сказал по этому поводу следующее:

«– Я отказался сам?!.. Это неправда!.. Я не отказывался от публикации романа. Рукопись третьей книги “Тихого Дона” была задержана в редакции “Октября” почти на три года руководством РАПП и силами, которые стояли повыше. Меня о прекращении публикации романа уведомил М. Лузгин, зам. редактора “Октября”, который предъявил мне обвинение в вымысле Вёшенского восстания, – мол, его и не было! – и даже в том, будто я оправдываю повстанцев… Все эти годы – 1929–1931 – я вел упорную борьбу за публикацию третьей книги романа “Тихий Дон”»⁷⁴.

Борьба была изнурительной. Писателю приходилось сражаться сразу на нескольких фронтах, начиная с защиты своего доброго имени и своих близких. Но, конечно же, главной была защита своего детища – романа «Тихий Дон».

Реальные факты этой почти трехлетней, поначалу совершенно беспросветной борьбы за третью книгу «Тихого Дона», борьбы, в которой Шолохов рисковал всем, потому что одним из главных его противников в этой борьбе было всемогущее ОГПУ, опровергают мнение, будто «…Шолохов в течение лет давал согласие на многочисленные беспринципные правки “Тихого Дона” – политические, фактические, сюжетные, стилистические…»⁷⁵. В действительности же мало кто из советских писателей проявлял такую неуступчивость в борьбе за сохранение своей идентичности, как Шолохов.

Шолохов славился своей неуступчивостью с юности. «У Михаила Шолохова была одна особенность, которая проявлялась с первых шагов его литературной работы, – пишет в своих воспоминаниях Николай Стальский. – Он не соглашался ни на какие поправки, пока его не убеждали в их необходимости. Он настаивал на каждом слове, на каждой запятой, он предпочитал брать назад свои вещи, нежели соглашаться на то, что шло против его убеждения. Мы знали об этом, скоро пришлось убедиться в его настойчивости и работникам редакции журнала “Октябрь”»⁷⁶.

Сразу после того, как журнал «Октябрь» приостанавливает публикацию романа «Тихий Дон», рапповская критика начинает последовательное «воспитание», точнее – перевоспитание неуступчивого писателя с целью обращения его в нужную «веру».

Вслед за слухами о «плагиате» возникает версия о кулацком влиянии на Шолохова со стороны семьи и окружения и прокулацких настроениях писателя. Версия эта зародилась прежде всего в Ростове-на-Дону.

Так случилось, что этот город был в известном смысле колыбелью РАПП’а: значительная часть его руководителей приехала в Москву из Ростова и сохраняла с ним прочные связи.

В конце 20-х годов в Ростовской ассоциации пролетарских писателей, которая входила в Северо-Кавказскую ассоциацию пролетарских писателей (СКАПП), состояли В. Ставский (секретарь ассоциации), А. Фадеев, В. Киршон, И. Макарьев, А. Бусыгин, Н. Погодин, Г. Кац, М. Серебрянский, И. Юзовский, Н. Давыдов и ряд других. Многие из них вскоре переедут в Москву и войдут в состав руковод­ства Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). Первым решением ЦК ВКП(б) от 26 октября 1926 года был переведен с партийной работы в Ростове-на-Дону в Москву А. Фадеев – для руководства сначала ВАПП’ом, потом – РАПП’ом. Следом за ним для работы в руководящих органах РАПП’а по инициативе А. Фадеева были переведены с партийной работы в Ростове-на-Дону в Москву В. Ставский, В. Киршон, И. Макарьев.

По принципу: «Нет пророка в своем отечестве», ростовская партийная, комсомольская и литературная печать с самого начала заняли отрицательную позицию в отношении творчества Шолохова. Видимо, в партийных кругах Ростова-на-Дону антиказацкие настроения были особенно сильными.

Сразу после завершения публикации в журнале «Октябрь» второй книги «Тихого Дона» ростовская газета «Молот» публикует письма читателей, озаглавив их: «Однобокая картина»; «Кривое зеркало»⁷⁷. Чуть позже, 13 января 1929 года в комсомольской ростовской газете «Большевистская смена» появляется статья под выразительным заголовком: «Эпопея под вопросом»⁷⁸.

«Большевистская смена» направляет в Вёшенскую своего собственного корреспондента, некоего Н. Прокофьева, для сбора компрометирующих материалов на Шолохова. В августе 1929 года газета публикует в трех номерах с продолжением очерк Прокофьева «Неопубликованная глава “Тихого Дона”», а в сентябре – статью из Вёшенской того же автора «Творцы чистой литературы».

В очерке «Неопубликованная глава “Тихого Дона”», который предварял статью «Творцы чистой литературы», описывалась жизнь в Вёшенской как прокулацкая и старорежимная. С явным намеком на Шолохова здесь рассказывалось, что молодые люди с комсомольским билетом венчаются в церкви, а вёшенский комсомольский секретарь Шевченко крутит роман с дочерью белогвардейца «из гвардии императорского величества» Харлампия Ермакова. Автор статьи ставил вопрос об исключении Пелагеи Ермаковой из комсомола и снятии с работы потерявшего бдительность секретаря Комитета комсомола Шевченко⁷⁹. Шевченко был снят с работы, но все-таки женился на Пелагее Ермаковой.

В следующей статье – «Творцы чистой литературы» Н. Прокофьев выдвигал прямые политические обвинения в адрес Шолохова – в аполитичности, в отлынивании от общественной жизни, в пособничестве кулакам, в уплате налогов за своего тестя, псаломщика и бывшего атамана Букановской станицы Громославского, в хлопотах за восстановление в гражданских правах сестры своей жены, которая была лишена этих прав как дочь бывшего священнослужителя, в том, что Шолохов покрывал нарушения в комсомольской работе в станице Вёшенской.

Появление статьи «Творцы чистой литературы» в «Большевистской смене» (Ростов-на-Дону) совпало с выступлением против Шолохова в журнале «Настоящее» (Новосибирск).

Этот журнал – орган сибирского Пролеткульта – опубликовал статью против Горького, характеризуя его как «изворотливого, маскирующегося врага», который «всё чаще и чаще становится рупором и прикрытием для всей реакционной части советской литературы», защищает «всю советскую пильняковщину». Как пример «пильняковщины» журнал привел Шолохова, роман которого «Тихий Дон», так же как и повесть Пильняка «Красное дерево», опубликовало берлинское издательство «Петрополис». В статье «Почему Шолохов понравился белогвардейцам?» журнал «Настоящее» задавал вопрос: «Задание какого же класса выполнил, затушевывая классовую борьбу в дореволюционной деревне, пролетарский писатель Шолохов?

Ответ на этот вопрос должен быть дан со всей четкостью и определенностью. Имея самые лучшие субъективные намерения, Шолохов объективно выполнил задание кулака. <…>

В результате вещь Шолохова стала приемлемой даже для белогвардейцев»⁸⁰.

3 октября 1929 года Шолохов посылает секретарю РАПП’а А. Фа­дееву письмо:

«У меня этот год весьма урожайный: не успел весной избавиться от обвинения в плагиате, еще не отгремели рулады той сплетни, а на носу уж другая… Тебе известна статья Прокофьева в “Больш[е­вистской] смене”, по поводу этой статьи я и нахожусь в Ростове. Со всей решительностью заявляю, что обвинения, выдвинутые против меня Прокофьевым – ложь, причем заведомая ложь. Я приехал, чтобы через отдел печати Крайкома и СКАПП вызвать комиссию для расследования этих “фактов” и глубочайше убежден в том, что это расследование переломает Прокофьеву ноги. <…> Теперь вот что: после окончания этой муры я подал в Вёшенскую ячейку заявление о вступлении в партию. Говорил по этому поводу со своим сек[ре­тарем] окружкома, тот говорит, что мы спросим у фракции РАПП’а. Вам придется написать на сей счет окружкому.

Решил: ежели еще какой-нибудь гад поднимет против меня кампанию, да вот с этаким гнусным привкусом, объявить в печати, так и так, мол, выкладывайте все и всё, что имеете; два м-ца вам срока. Подожду два м-ца, а потом начну работать. А то ведь так: только ты за перо, а “нечистый” тут как тут, пытает: “А ты не белый офицер? А не старуха за тебя писала романишко? А кулаку помогаешь? А в правый уклон веруешь?”

В результате даже из такого тонко воспитанного человека как я, можно сделать матерщинника и невежду, да еще меланхолию навесить ему на шею…

Ну, будь здоров, друг. Завидую тебе, ведь ни одно ослиное копыто тебя не лягнуло.

М. Шолохов»⁸¹.

Эти же настроения, но в еще более острой форме, звучат и в письме Шолохова Левицкой – уже из Вёшенской – от 14 октября 1929 г.:

«Молчание мое объясняется моим отсутствием. Был в Каменской (вторично), оттуда поехал в Ростов и вот только вернулся. На меня свалилось очередное “несчастье”. Не знаю, наслышаны ли Вы об этом, или нет, но мне хочется рассказать Вам. Один литературный подлец (это мягко выражаясь), сотрудник краевой комсом[ольской] газеты “Большев[истская] Смена”, летом был в Вешках, собрал сплетни, связав с моим именем, и после пильняковского дела выступил в газете с сенсационными разоблачениями по моему адресу… Из-за этого бросил работу, поехал в Ростов. Да, я сейчас послал письмо в редакцию, где категорически опровергаю эти вымышленные факты, но редакция не печатала письмо 2 недели до моего приезда. Меня автор этой гнусной статьи обвинял в пособничестве кулакам, и в уплате налога за тестя, б[ывшего] атамана, и еще черт знает в чем. Я потребовал расследования этого дела. Правота на моей стороне! Но в данный момент важно не это: меня сознательно и грязно оклеветали в печати, мне не дали высказаться и разъяснить читателю сущность этого дела… Евгения Григорьевна! С меня хватит! Мало того, что весной мне приклеивали ярлык вора, теперь без моего желания и ведома меня хотят перебросить в чужой лагерь, меня паруют с Пильняком и печатают заведомо ложные вещи. Да ведь всему же есть предел! Откуда у меня могут быть гарантии, что через неделю, с таким же правом и с такой же ответственностью, не появится еще одна статья, которая будет утверждать, что я б[ывший] каратель или еще что-либо в этом духе? И мне снова придется надолго бросать работу и ехать, бегать по учреждениям, редакциям; доказывать, что я подлинно не верблюд. Скрепя сердце я берусь за перо, но о какой же работе может идти речь? Со дня на день ждут товарища из Ростова (члену Крайкома Макарьеву, скапповцу (члену Северо-Кавказской Ассоциации пролетарских писателей. – Ф.К.), поручили расследовать эту чертовщину), его все нет, а грязный ком пухнет, как и тогда весной, а сплетня гуляет по краю и, может быть, проникла уже в Москву.

Вы не думайте, что я жалуюсь, нет, мне хочется рассказать Вам про обстановку, в какой мне велено дописывать 3 книгу. Я зол, чтобы жаловаться и искать утешения. Да и с какого пятерика я должен быть мягким? Мало на меня вылили помой, да еще столько ли выльют? Ого! Давайте бросим про это. У меня так накипело и такие ядреные слова просятся с губ, что лучше уж замолчать мне»⁸².

Когда Шолохов писал эти гневные письма Фадееву и Левицкой, он еще не знал о публикации в журнале «Настоящее». Он узнал о ней только в январе 1930 года, когда в «Литературной газете» 25 декабря 1929 года было рассказано о Постановлении ЦК ВКП(б) в защиту Горького и сообщалось, что редактор журнала Курс снят с работы. 5 января 1930 года Шолохов обратился с просьбой к Левицкой: «…В последней “Лит. газете”, в статье о “Настоящем” и Горьком есть упоминание вскользь о статье, кажется, в 8–9 № “Настоящего” под заглавием: “Почему Шолохов понравился белогвардейцам?” Будьте добреньки – если нельзя прислать мне эти номера “Настоящего”, перепечатайте статью и пришлите. Очень интересно, чем же я “понравился” белым в освещении левых сибиряков»⁸³.

Судя по всему, находясь в Вёшенской, Шолохов не знал и другого: насколько кардинально изменился взгляд на его «Тихий Дон» в Москве – в среде «левых», в центральном руководстве Российской Ассоциации пролетарских писателей, в коммунистическую фракцию которой он собирался обращаться за поддержкой для вступления в ВКП(б).

Наивно было предполагать, как это было летом 1928 года после публикации первых двух книг «Тихого Дона», что Фадеев, Авербах с Киршоном и Джек Алтаузен с Марком Колосовым приедут к нему на Дон в гости. «Веселья» не будет.

 

«НАШ» ИЛИ «НЕ НАШ»?

Шолохову не было известно, что в те самые дни, когда он искал правды в Каменской и Ростове-на-Дону по поводу клеветнической статьи Н. Прокофьева, проходило еще одно судилище над ним, куда более грозное и тяжелое по последствиям, – шло оно на очередном Пленуме РАПП’а в Москве.

Шолохова на него не пригласили. Не было на Пленуме и Серафимовича, который к этому времени – к концу сентября 1929 года – уже сдал А. Фадееву полномочия ответственного редактора журнала «Октябрь».

Чтобы понять, насколько грозным было это судилище и какое значение его приговор мог иметь для «Тихого Дона», надо вспомнить, чем был в ту пору РАПП, каковы были его роль и значение в системе советской культуры конца 20-х – начала 30-х годов.

«Неистовые ревнители» оформились в свой рыцарский орден, именуемый Российская Ассоциация пролетарских писателей (РАПП), на 1-м Всесоюзном съезде пролетарских писателей, в 1928 году. Казалось бы, РАПП возник путем всего лишь простого переименования Всесоюзной Ассоциации пролетарских писателей (ВАПП) в Российскую Ассоциацию пролетарских писателей (РАПП), которая на правах ассоциированного члена вошла во Всероссийское объединение ассоциаций пролетарских писателей (ВОАПП). На самом деле это переименование было делом отнюдь не формальным и завершило долгую борьбу «неистовых ревнителей» за власть в советской литературе – теперь она перешла к группе молодых «рекрутов коммунизма», возглавляемой Авербахом. РАПП взял на вооружение доктринерские методы вульгарно-социологического диктата и присвоил себе право самозванного руководства литературным процессом, возомнив себя доверенным лицом партии в литературе. В этом и заключалась его роковая ошибка. Сталин не собирался делиться властью ни с кем. В 1932 году решением ЦК ВКП(б) РАПП был распущен, и в 1934 году создан единый Союз советских писателей, объединивший все разномастные группировки.

Но за время своего относительно короткого существования РАПП, чувствуя себя всесильным, успел всласть «поруководить» литературой. Он оставил горькую память о рапповщине как нарицательном обозначении вульгарно-социологического диктата в литературе.

Влияние и сила РАПП’а в конце 20-х – начале 30-х годов в значительной степени определялись фигурой его генерального секретаря, критика и теоретика литературы Леопольда Авербаха (1903–1938).

Будучи по матери племянником Свердлова, женатый на дочери В.Д. Бонч-Бруевича Елене, и одновременно – шурином всесильного Наркома внутренних дел Г. Ягоды⁸⁴, этот бойкий мальчик, представлявший новую коммунистическую элиту, не закончивший и 5 классов саратовской гимназии, уже в 15 лет в 1918 году стал членом ЦК комсомола и редактором первой комсомольской газеты «Юношеская правда». В 1920 году, в 17 лет, он – уже член руководства Коммунистического интернационала молодежи (КИМ). В 1922 году Авербах выпускает книгу «Ленин и юношеское движение» с предисловием Л. Троцкого, и в том же году, в 19 лет, его назначают ответственным редактором только что созданного журнала «Молодая гвардия». В 1926 году, в 23 года, он – генеральный секретарь Всесоюзной Ассоциации пролетарских писателей. В 1928 году двадцатипятилетний Авербах – при полном отсутствии реального жизненного опыта и образования – получает абсолютную власть в самой могущественной писательской организации того времени – РАПП’е. Он судит и «милует» писателей, выступает с установочными речами и теоретическими докладами.

Именно Леопольд Авербах, по свидетельству современников (сошлюсь хотя бы на воспоминания Е. Ломтатидзе), возглавлял атаку на Шолохова. Кстати, при переиздании воспоминаний Е. Ломтатидзе в книге «Воспоминания современников об А.С. Серафимовиче» в издательстве «Советский писатель» в 1977 году, фамилия Л. Авербаха из текста была изъята⁸⁵.

Леопольд Авербах был особенно опасен своими связями с кремлевской верхушкой и, в первую очередь, с главой политического сыска того времени Генрихом Ягодой.

В свое время в газете «Новое русское слово» были опубликованы воспоминания эмигранта Георгия Александрова «Ленька и железный Генрих» о его саратовском детстве⁸⁶. В них рассказывалось о друзьях детства Александрова – «Леньке и Иде», семья которых принадлежала «не к мелкой, а весьма даже крупной буржуазии». Александров рассказывает: «Отец, Леопольд Николаевич, домовладелец, издатель большой газеты, владелец типографии, настоящий барин. Свой выезд, кучер, лакей и горничная, богато обставленная квартира, пушистые ковры, на которых мы кувыркались вчетвером: Ленька, Ида, я и моя сестренка. Мать, Софья Михайловна, большая общественная деятельница и патронесса…

Когда дети уже слишком шумели и безобразничали, из своей комнаты выходил дядя Яша, брат Софьи Михайловны, очень мрачный субъект, всегда с книжкой в руках, в пенсне с толстыми стеклами, страшно близорукий и нелюдимый. Дядя Яша обладал удивительной способностью внезапно исчезать и пропадать на несколько лет и так же внезапно появляться».

Этот мрачный субъект в пенсне, как вы догадываетесь, был Яков Михайлович Свердлов. После октября 1917 года именно к нему, в Москву, в его кремлевские апартаменты, переселилось все семейство Авербахов из Саратова. Летом 1918 года, пишет Г. Александров, Леопольд Авербах «разыскал меня в Москве и конфиденциально сообщил, что им, как буржуям, пришлось бежать из Саратова и теперь они живут у дяди Яши в Москве. Ленька дал мне свой адрес: Кремль, Кавалерский корпус». Александрова встретил «дядя Яша», «весь зашитый в черную кожу», на Леньке также была «кожаная куртка такая же, как у дяди Яши», доходившая ему до колен.

С этого и начался феерический взлет карьеры Леопольда Авербаха:

«Ленька в Берлине, Ленька в Париже у Анатолия Франса. Ленька мотается по командировкам по всем Европам и после каждой поездки рассказывает мне с увлечением о своих путешествиях по подложным паспортам и своих подпольных приключениях за границей.

Ленька – член ЦК Комсомола, организатор КИМ’а (Коммунистической Интернациональной Молодежи). Ленька во главе издательства “Молодая гвардия” и сам себя величает советским Сытиным…

Ленька громит в своих статьях классиков и разделывает под орех Пушкина с его дворянской помещичьей идеологией. Ленька в гимназии был круглый троечник и успел кончить 5 классов. Но в литературных кругах его называют пролетарским Белинским.

Он – редактор журнала “На литературном посту”, он возглавляет РАПП – Российскую Ассоциацию пролетарских писателей.

Это Ленька-то! Пролетарий, которого в приготовительный класс гимназии привозили на собственных лошадях.

Во время партийных дискуссий Ленька выступает со статьями в троцкистском духе»⁸⁷.

После смерти «дяди Яши» – Я.М. Свердлова – Л. Авербах держится на плаву и делает карьеру исключительно за счет своих давних и прочных связей с ЧК.

Они еще более крепнут и углубляются после того, как его сестра Ида выходит замуж за начальника Секретного Отдела ОГПУ Генриха Ягоду, фармацевта по образованию. «Генрих – плюгавый парень с рыбьими глазами и старше Иды лет на пятнадцать. Но ему предсказывают большую карьеру и уже называют на службе Железным Генрихом. Брак по расчету».

Генрих Ягода ненавидел Шолохова ничуть не меньше, чем Леопольд Авербах.

Добавлю, что свою фантастическую карьеру этот молодой безграмотный барчук начал в возрасте 15, а завершил – в 25 лет.

Помощники Авербаха по РАПП’у имели бóльший и несколько иной жизненный опыт, но в большинстве своем также были очень молодыми людьми. Это – А. Фадеев (1901–1956), член партии с 1918 года, комиссар Булыга времен Гражданской войны, партийный работник в Краснодаре и Ростове-на-Дону, в 24 года написавший свою знаменитую повесть «Разгром» (в 1956 году Шолохов назовет Фадеева «властолюбивым генсеком»)⁸⁸; В. Ставский (1900–1943), член партии с 1918 года, комиссар Гражданской войны, партработник в Ростове, автор повести «Станица», написанной им в 25 лет, руководитель Северо-Кавказской Ассоциации пролетарских писателей, организатор и редактор журнала «На подъеме»; В. Киршон (1902–1938) – член ВКП(б) с 1920 года, руководитель агитпропа в Ростове-на-Дону, организатор Ростовской и Северо-Кавказской Ассоциации пролетарских писателей; И. Макарьев (1902–1958), член партии с 1920 года, критик и журналист, главный редактор краевой газеты «Красный пахарь» в Ростове-на-Дону…

Такими были руководители РАПП’а – в большинстве своем члены партии с 1918–1920 годов, комиссары и партийные работники, в двадцать с небольшим пришедшие из политики в литературу. Многие из них, как уже говорилось, своей биографией были связаны с Ростовом-на-Дону.

Вглядитесь в лица этих вершителей литературной политики 20-х – начала 30-х годов, многие из которых уже были известными писателями; все они – сверстники Шолохова, по сути дела – двадцатилетние мальчишки. Молодость Шолохова, как и недостаточность образования, меньше всего волновали их, – они сами были такими же.

Но очевидной была даже чисто личностная, человеческая дистанция между этой плеядой «неистовых ревнителей» из руководства РАПП’а и автором «Тихого Дона». Их еще не выветрившиеся комиссарские «пыльные шлемы» и кожаные куртки мало гармонировали с порыжелой шапкой-кубанкой и залатанным «лапсердаком», в которых появился в столице паренек из донских степей. При всей своей очевидной талантливости – а может быть, именно поэтому – Шолохов с его «Тихим Доном», влюбленно изображавшим жизнь дореволюционного казачества, не мог не настораживать этих «рекрутов коммунизма» своей идеологической чуждостью. Опубликовав – под нажимом Серафимовича – в своем журнале первые две книги романа, воспевающего казачество, и познакомившись с его третьей книгой, посвященной поднявшейся против революции казацкой «Вандее», «неистовые ревнители» не могли не восстать против столь очевидного «инородного тела» в лелеемой ими «пролетарской литера­туре».

В главном, установочном докладе на втором Пленуме РАПП’а его генеральный секретарь Л. Авербах подверг «Тихий Дон» «критике молчанием». И это был знаковый момент.

Стенограмма второго Пленума РАПП’а (она хранится в архиве ИМЛИ и пока не опубликована) выразительно передает атмосферу этого многодневного собрания и показывает, что пролетарских писателей, выступавших на Пленуме, мало волновали вопросы художественного творчества. Во главу угла был поставлен политический вопрос в самой что ни на есть вульгарно-социологической его трактовке: интересы какого класса выражает и какому классу служит творчество того или иного писателя. В первую очередь – Шолохова, автора самого известного, самого популярного романа того времени, опубликованного в главном органе РАПП’а – журнале «Октябрь».

После того, как в журнале – и в более высоких инстанциях – познакомились с представленной автором рукописью третьей книги романа, рапповцам стало ясно: критики Ермилов и Селивановский, поспешившие причислить «Тихий Дон» к «пролетарской литературе», совершили ошибку.

На втором Пленуме РАПП’а Ермилов молчал, а Селивановскому, который делал доклад о «деревенской» прозе, пришлось прилюдно исправлять свою ошибку. Он определяет теперь Шолохова не как «пролетарского» писателя, но как «писателя крестьянского», который «перерастает в писателя пролетарского»⁸⁹. Критик уточняет: Шолохов представляет в литературе не крестьянина «вообще, но – “зажиточное крестьянство”». Поэтому в романе «почти нет бедноты, она не дана в противостоянии с кулацкими слоями станицы… Проблема “Тихого Дона” – это проблема распада и разложения старой крестьянской психологии»⁹⁰.

Как главную проблему романа Селивановский ставит в центр своего доклада фигуру Григория Мелехова: «Мы расстаемся с Григорием Мелеховым… на том этапе, когда он прошел через ряд бесконечных колебаний. Перед ним стоит проблема – либо-либо. Он должен перейти либо к белому движению, либо перейти на сторону пролетариата»⁹¹. Это требование: «либо-либо» будет предъявляться Шолохову на всем протяжении его работы над «Тихим Доном».

Все последующие ораторы решительно отказывались признавать Шолохова пролетарским писателем (он им и не был), а некоторые склонялись к тому, что он выражает интересы не просто «зажиточного крестьянства», а кулачества. «Шолохов смакует описание казачьей сытости, сытости зажиточного крестьянства верховых станиц…» – заявил уже первый выступавший в прениях ростовский писатель и, казалось бы, друг Шолохова, А. Бусыгин:

«Проживая в этом году в хуторе Правоторском Хоперского округа, я читал казакам “Тихий Дон” – вечера долгие, делать нечего, изба-читальня плохо работает, я читал, сидят все, слушают очень внимательно, когда я прерываю, они говорят: “Да, хорошо раньше жилось” – и лица грустные. Жили хорошо, теперь плохо, – а верно ли это, товарищи?.. Читая “Тихий Дон” внимательно, мы все же увидим, что там идеализация старого казачьего быта, тоска самого автора, что этот старый казачий быт погибает. Будь он пролетарский писатель, тоски бы этой не было»⁹².

А. Бусыгин не может принять в «Тихом Доне» и любви к «малой» Родине, к донской природе: «Дает казачью степь, такую хорошую казачью степь, и этот “пролетарский” писатель совершенно забывает, что в этой казачьей степи нам приходилось бывать, что нас там рубили… Шолохов… по-ханжески припадает к земле и целует “мать – донскую родную землю”. Почему она ему мать – неизвестно»⁹³.

Бусыгина решительно поддержал молодой пролетарский поэт Алексей Сурков:

«…Тут Саша Бусыгин довольно основательно поставил под сомнение вопрос, пролетарское или непролетарское произведение “Тихий Дон”… Мне кажется, что Шолохов “Тихий Дон” хотел сделать несомненно нашим произведением, но объективно, вне зависимости от субъективного желания Шолохова, произведение получилось непролетарским… Бедняцкая казачья часть, представленная Мишкой Кошевым, она настолько бедна внутренне, что сразу чувствуешь, с какой колокольни смотрит на донскую степь автор. Это положение еще более усугубляется тем обстоятельством, что вся зажиточная часть этого самого донского казачества, что большинство белогвардейских героев, большинство офицеров, так или иначе затронутых Шолоховым, – они выглядят, несмотря на то, что они враждебны нам, они выглядят, с точки зрения автора <…> кристально идейными, чистыми людьми… Получается такое положение, что Шолохов в романтическом виде, как это делает Шульгин, старается представить белогвардейскую гвардию… “Тихий Дон” еще не кончился. Но Бунчука, которого Шолохов поставил на высокие романтические ходули, он угробил вместе с Подтелковым. Вся бедняцкая часть станицы выпала из сферы внимания Шолохова. <…> Шолохов не представляет собой ни чаяний середняка донского, ни чаяний маломощного казачества. Это представитель полнокровного хозяина, крепкого, зажиточного казачества»⁹⁴.

Точку над i на пленуме поставил критик Майзель:

«Если Шолохов является выразителем настроений крестьянства, то только той части, которую принято именовать кулаками»⁹⁵.

Очень важной для последующей судьбы «Тихого Дона» была позиция двух руководителей РАПП’а – Ставского и Фадеева.

Для Ставского вопрос о «Тихом Доне» – «чрезвычайно интересный и больной вопрос. Особенно бросаются в глаза его лирические отступления о степи». Шолохов выступает в романе как «певец старого казачества». «Как мы должны поступить по отношению к Шолохову, какую линию взять в отношении Шолохова?» – задает вопрос Пленуму секретарь РАПП’а, будущий генеральный секретарь Союза писателей СССР А. Фадеев. И дает на него следующий ответ: «– Было бы очень хорошо, если бы мы записали в наших решениях о необходимости для Шолохова переменить место жительства, переехать в рабочий район, познакомиться с другим районом, познакомиться с другими людьми»⁹⁶.

Некоторое время спустя Ставский попытается подсказать эту рекомендацию лично Сталину.

Фадеев в своих высказываниях о «Тихом Доне» был более осторожен, чем некоторые другие ораторы, но вполне определенен: «Я тоже с большим неудовольствием читал высказывания критиков в прошлом, которые преувеличивали пролетарские элементы “Тихого Дона”, безоговорочно зачисляли Шолохова в пролетарские писатели. Это <…> неправда и потому это вредно, <…> вредно и для самого Шолохова…» – заявил Фадеев. Однако он не согласен и с теми, кто начинает причислять Шолохова чуть ли не к «врагам рабочего класса». Это так же неправильно. «Шолохова ни в коем случае не нужно расценивать как писателя враждебного и ни в коем случае нельзя относиться враждебно. Это было бы преступно. Но мы должны его критиковать, мы должны ему говорить, что вот, мол, эти места у тебя не удаются, надо стараться, чтобы он органическим путем все более и более приближался к пролетариату»⁹⁷. Шолохова надо «воспитывать». Фадеев сообщил пленуму, что он уже занялся подобным «воспитанием»: «Я сказал Шолохову <…> – у тебя целый ряд нехороших мест, и я сказал, что это нужно выкинуть ко всем чертям, у тебя эти места не удаются (Реплика с места: Правильно, правильно!)»⁹⁸.

В завершение дискуссии о «Тихом Доне» на Пленуме высказался еще один «ростовец» – секретарь РАПП’а Макарьев. Согласившись с тем, что «Тихий Дон» – «явление незаурядное в нашей литературе», Макарьев отказал Шолохову в праве быть причисленным даже «к крестьянским писателям». Он заявил, что если бы, прочитав «Тихий Дон» «в другом издании, я знал бы, что это написано не нашим казаком Михаилом Шолоховым, то я бы прочитал это как воспоминания белогвардейцев, как “Ледяной поход”»⁹⁹. Макарьев критикует автора «Тихого Дона» за «объективизм» – и это «не наш объективизм», – заявляет он. «Колебания Григория Мелехова приобретают тень объективизма, который воспринимается: “и нам, и не нам”; во всяком случае, здесь мы имеем колебания не в нашу сторону… Я знаю историю гражданской войны на Северном Кавказе, знаю, что представляют собой Подтелков и Кривошлыков, и когда я читал о прекрасно данных Подтелкове и Кривошлыкове, несомненно чувствовалось, что симпатии автора не на их стороне… Найдите в “Тихом Доне” хоть одно такое место, в котором были бы заложены с неизбежностью явления, которые будут происходить в будущей советской станице. Я там этого не нашел… То, что есть пока – в этом никакая наша идея не заключена, и пока эти два с половиной тома такие, что и нельзя уже дать нашей идеи… Исходя из этого, нужно серьезно поставить вопрос и о “Тихом Доне”, в частности, и о нашей марксистской критике – как она подходит к явлениям, потому что может быть чрезвычайный скандал»¹⁰⁰.

«Чрезвычайный скандал» – вот чего испугались руководители РАПП’а, познакомившись с тем, как развивается действие «Тихого Дона» в третьей книге романа. Время было суровое: «время великого перелома», 1929 год. Сталин со все возрастающей энергией брал руководство не только страной, но и литературой в свои руки. В декабре 1929 года А. Фадеев пишет Р.С. Землячке: «…В “Октябре” я прозевал недавно идеологически двусмысленный рассказ А. Платонова “Усомнившийся Макар”, за что мне поделом попало от Сталина, – рассказ анархистский; в редакции боятся теперь шаг ступить без меня…»¹⁰¹.

Третьей книги «Тихого Дона» руководители РАПП’а и «Октября» испугались куда больше, чем рассказа А. Платонова. По всей вероятности, они знали об отношении Сталина к Шолохову, которое было сформулировано в письме Сталина главному редактору «Рабочей газеты» Феликсу Яковлевичу Кону 9 июля 1929 года.

Правда, это письмо было опубликовано только в 1949 году, когда вышел 12-й том собрания сочинений Сталина. Но Феликс Кон был активно вовлечен в ситуацию вокруг Шолохова: вспомним, что именно в «Рабочей газете» (наряду с «Правдой») 24 марта 1929 года было напечатано письмо Серафимовича, Авербаха, Киршона, Фадеева и Ставского в защиту Шолохова. Письмо Сталина Ф. Кону не было секретным, и Феликс Яковлевич Кон, заслуженный деятель революционного движения, имел право не делать секрета из письма вождя, посвященного Шолохову. Знала об этом письме и журналистка Микулина, книжке которой оно было посвящено. Е.Н. Микулина написала брошюру «Соревнование масс» и была принята Сталиным 10 мая 1929 года¹⁰², после чего Сталин написал предисловие к ее брошюре. Видимо, по этой причине Ф. Кон направил рецензию Руссовой, посвященную брошюре, на просмотр Сталину. Сталин написал письмо редактору «Рабочей газеты» Ф. Кону в защиту брошюры Микулиной от излишне категоричной, как он считал, ее критики Руссовой.

В нем Сталин выразил и свое отношение к роману «Тихий Дон». Не согласившись с критической оценкой в «Рабочей газете» брошюры «Соревнование масс», Сталин задавал вопрос: «Разве ценность брошюры определяется отдельными частностями, а не ее общим направлением?

Знаменитый писатель нашего времени тов. Шолохов допустил в своем “Тихом Доне” ряд грубейших ошибок и прямо неверных сведений насчет Сырцова, Подтелкова, Кривошлыкова и др., но разве из этого следует, что “Тихий Дон” – никуда негодная вещь, заслуживающая изъятия из продажи?»¹⁰³.

Из этого письма следовало, что «общее направление» «Тихого Дона» не вызвало возражений Сталина, но он увидел в романе «частные», однако «грубейшие» ошибки, связанные с Сырцовым, Подтелковым, Кривошлыковым. При этом заметим, что никаких «негативных» сведений о Сырцове в романе не содержалось: он возникает один-единственный раз на съезде казаков-фронтовиков в станице Каменской в 1918 году:

«Зараз, станишники, скажет делегат от рабочих-шахтеров Сырцов. Просьба слухать со вниманием, а также порядок блюсть.

Толстогубый, среднего роста человек поправил зачесанные вверх русые волосы, заговорил. Сразу, как отрубленный, смолк пчелиный гул голосов.

С первых же слов его горячей, прожженной страстью речи Григорий и остальные почувствовали силу чужого убеждения…» (1–2, 473).

Когда после публикации письма Сталина в 1949 году редакторы стали искать ошибки в изображении Сырцова, его фамилии вообще не оказалось в романе: реальный человек по фамилии Сырцов в 1936 году был арестован и в 1937 расстрелян. По существовавшим в ту пору правилам при очередном переиздании «Тихого Дона» его имя вообще было вычеркнуто цензором из романа.

Почему же в письме Сталина упоминается Сырцов? С.И. Сырцов был заместителем председателя Донского Военно-Революционного Комитета Ф.Г. Подтелкова, в 1919 г. – председателем Донбюро РКП(б) и членом РВС Южного фронта. А.А. Френкель в 1918 году был членом Донского Ревкома, в 1919 – членом Донбюро РКП(б): он принимал участие в экспедиции Подтелкова и написал книжку «Орлы революции» о гибели Подтелкова и Кривошлыкова. В 1929–1930 гг. Сырцов и Френкель занимали высокие руководящие посты в Москве – Сырцов был председателем Совета Народных Комиссаров РСФСР, а Френкель – ответственным работником ЦК ВКП(б).

Нет сомнения, что будучи главными проводниками политики «расказачивания» на Дону, они не могли принять «Тихий Дон», в особенности его третью книгу, и попытались воздействовать на Сталина, чтобы приостановить ее издание. Вот откуда глубинные полемические нотки в сталинском письме: помимо диалога с Ф. Коном по поводу заметки о книге Микулиной, Сталин ведет мысленно еще один диалог – с невидимыми оппонентами по «Тихому Дону». Согласившись с ними в том, что Шолоховым допущены отдельные ошибки в отношении Подтелкова, Кривошлыкова и Сырцова, Сталин как бы отвечает собеседникам: но разве конечная ценность романа определяется этими ошибками, а не его общим направлением?

Неоднозначность отношения к Шолохову в письме Сталина Ф. Кону – «знаменитый писатель нашего времени», но допускающий в своем творчестве «ряд грубейших ошибок» – отразилась и на работе второго Пленума РАПП, особенно в выступлении А. Фадеева, равно как и в его отношении к Шолохову в целом.

С одной стороны, – утверждал Фадеев – Шолохова с его талантом «ни в коем случае не нужно расценивать как писателя враждебного». И в соответствии с этой установкой руководства РАПП’а, Северо-Кавказская Ассоциация пролетарских писателей сразу после Пленума «поправляет» Н. Прокофьева – автора статьи в «Большевистской смене» – и отвергает обвинения в адрес Шолохова в пособничестве кулакам. Крайком партии принял постановление «По поводу заметки в “Большевистской смене” о писателе М. Шолохове», в котором редактору газеты и автору заметки было поставлено на вид. В журнале «На подъеме», органе Северо-Кавказской Ассоциации пролетарских писателей, был напечатан протест Шолохова: «В № 206 “Большевистской смены” автор статьи “Творцы чистой литературы” Н. Прокофьев обвиняет меня в пособничестве кулакам и антисоветским лицам и в качестве иллюстрации приводит несколько “фактов”. Обвинения эти лживы насквозь»¹⁰⁴.

С другой стороны, руководство РАПП’а считало, что Шолохову нельзя прощать и тех «грубейших ошибок», которые он допускает в «Тихом Доне» и которые куда серьезнее, чем «неверные сведения» в отношении отдельных, пускай и очень важных персонажей романа. Ошибки эти, на взгляд руководства РАПП’а, так велики, что чуть ли не уравнивают «Тихий Дон» с произведениями белогвардейцев. Пока что, – говорил на Пленуме Макарьев, – в «Тихом Доне» «никакая наша идея не заключена». А это значит, что под вопросом было общее направление романа.

Товарищи Шолохова по РАПП’у, критиковавшие его, бесспорно, надеялись, что он доработает третий том – они не хотели печатать роман без коренной переделки. Но писатель категорически отказывался это делать.

О неуступчивости его можно судить по письму Левицкой от 2 апреля 1930 года:

«Дорогая Евгения Григорьевна!

Одновременно с Вашим первым письмом получил я письмо от Фадеева по поводу 6 ч[асти]…

Прежде всего: Фадеев предлагает мне сделать такие изменения, которые для меня неприемлемы никак. Он говорит, ежели я Григория не сделаю своим, то роман не может быть напечатан. А Вы знаете, как я мыслил конец III кн[иги]. Делать Григория окончательно большевиком я не могу. Лавры Кибальчича меня не смущают. Об этом я написал и Фадееву. Что касается других исправлений (по 6 ч[асти]), – я не возражаю, но делать всю вещь – и главное конец – так, как кому-то хочется, я не стану. Заявляю это категорически. Я предпочту лучше совсем не печатать, нежели делать это помимо своего желания, в ущерб и роману и себе. Вот так я ставлю вопрос. И пусть Фадеев (он же “вождь” теперь…) не доказывает мне, что “закон художеств[енного] произведения требует такого конца, иначе роман будет объективно реакционным”. Это – не закон. Тон его письма – безапелляционен. А я не хочу, чтобы со мной говорили таким тоном, и ежели все они (актив РАППА) будут в этаком духе обсуждать со мной вопросы, связанные с концом книги, то не лучше ли вообще не обсуждать. Я предпочитаю последнее.

Вы поймите, дорогая Евг[ения] Григорьевна, что рот зажать мне легче всего. Тогда только нужно по-честному сказать: “брось, Шолохов, не пиши. Твое творчество нам не только не нужно, но и вредно”. А то в одном месте Фадеев говорит буквально следующее: “ежели Григория теперь помирить с Сов[етской] властью, то это будет фальшиво и неоправданно”. В конце же твердо советует: “Сделай его своим, иначе роман угроблен”. Советовать, оказывается, легче всего… У меня убийственное настроение сейчас. Если я и работаю, то основным двигателем служит не хорошее “святое” желание творить, а голое упрямство – доказать, убедить…

Прекрасный “двигатель”, не правда ли? У меня не было более худшего настроения никогда. Я серьезно боюсь за свою дальнейшую литературную участь. Если за время опубликов[ания] “Тих. Дона” против меня сумели создать три крупных дела (“старушка”, “кулацкий защитник”, Голоушев) и все время вокруг моего имени плелись грязные и гнусные слухи, то у меня возникает законное опасение, “а что же дальше?” Если я и допишу “Тих. Дон”, то не при поддержке проклятых “братьев”-писателей и литерат[урной] общественности, а вопреки их стараниям всячески повредить мне. Небольшое количество таких друзей, как Вы, только резче подчеркивает “окраску” остальных. Ну, черт с ними! А я все ж таки допишу “Тихий Дон”! И допишу так, как я его задумал. Теперь много рук тянется “направлять” и покровительственно трепать меня по плечу, а тогда, когда я болел над “Доном” и попрашивал помощи, большинство этих рук отказались поддержать меня хоть немного. Приеду – расскажу Вам о недавнем прошлом, о чем не хотелось говорить раньше.

Работаю над 7 ч[астью]. В мае буду в Москве. Тогда прочтете конец, прочтут и мои хозяева, и уже окончательно попытаюсь договориться. Согласятся печатать – хорошо, рад буду. А нет, – не надо. На “нет” ведь и суда нет. <…> Ну, что же, видно, большое лихо сделал я тем, кто старается меня опоганить. Написал Серафимо­вичу»¹⁰⁵.

Неуступчивость и мужество молодого писателя в тяжелейших условиях конца двадцатых – начала тридцатых годов поражают. В обстоятельствах, казалось бы, беспросветных, когда все – и пленум РАПП’а, и главный редактор «Октября», и те, кто «выше» – вынесли «Тихому Дону» приговор, требуя коренной его переделки, Шолохов стоит на своем.

В цитировавшемся выше письме А.С. Серафимовичу 1 апреля 1930 года он пишет: «Вам уже, наверное, известно, что 6 часть “Тих[ого] Дона” печатать не будут, и Фадеев (он прислал мне на днях письмо) предлагает мне такие исправления, которые для меня никак неприемлемы.

Очень прошу Вас, оторвите для меня кусочек времени и прочтите сами 6 ч. Страшно рад был бы получить от Вас хоть короткое письмо с изложением Ваших взглядов на 6 ч.»

Далее Шолохов сообщает о новой кампании клеветы, поднятой против него «друзьями»-писателями в связи с опубликованным посмертно письмом Л. Андреева об очерке «Тихий Дон» Голоушева и задает вопрос: «Что мне делать, Александр Серафимович? Мне крепко надоело быть “вором”. На меня и так много грязи вылили. А тут для всех клеветников – удачный момент: кончил я временами, описанными Голоушевым в его очерках (Каледин, Корнилов, 1917–18 гг.). Третью книгу моего “Тих. Дона” не печатают. Это даст им (клеветникам) повод говорить: “Вот, мол, писал, пока кормился Голоушевым, а потом «иссяк родник»”…

Горячая у меня пора сейчас, кончаю III кн., а работе такая обстановка не способствует. У меня руки отваливаются и становится до смерти нехорошо. За какое лихо на меня в третий раз ополчаются братья-писатели? Ведь это же все идет из литературных кругов»¹⁰⁶.

Упреки в «поддержке кулака» сопровождались обвинениями в литературном воровстве.

Неизвестно, ответил ли Серафимович на это письмо. Помочь Шолохову с публикацией третьей книги романа он не мог, так как уже был отодвинут от руководства журналом «Октябрь» – не исключено, что за то, что настоял на публикации первых двух книг романа.

Да и отношение Серафимовича к «Тихому Дону» после третьей книги изменилось – оно стало более критическим. Даже он начинает думать, что у Шолохова есть «большая беда <…> – это недостаточная общественно-политическая внутренняя структура у него, не то, что он чуждый человек, – нет, все это он отлично понимает, но как-то писателя, да не только писателя, всякого гражданина революционного Советского Союза, должна пронизывать определенная политическая структура, вот у него еще этого нет, но он растет и в этом отношении»¹⁰⁷.

Остановка публикации третьего тома «Тихого Дона» объясняет и перемену сроков его окончания, что, как мы видели, нашло отражение в автобиографиях Шолохова.

Как это ни покажется неожиданным, но первоначально намеченный писателем срок окончания романа «Тихий Дон» в 1930 году был вполне реальным. Шолохов предполагал завершить роман третьей книгой, а она в основной своей части к началу 1929 года была уже готова. Творческих сил, при его работоспособности и моцартианском начале его натуры, столь мощно проявившем себя в двух первых книгах романа, у Шолохова хватило бы, чтобы написать «Тихий Дон» в трех книгах за четыре года. Вспомним: первую книгу «Поднятой целины» он написал за год!

Однако общественные обстоятельства осложнили и на много лет удлинили работу над романом. В процессе борьбы за третью книгу писатель приходит к мысли о необходимости создания четвертой книги, хотя на полях письма к Левицкой от 2 апреля 1930 года замечает: о четвертой книге «говорить преждевременно». Переписка Шолохова с Левицкой позволяет документально проследить, как в процессе его работы над «Тихим Доном» уточнялся и корректировался замысел романа. Во время поездки Левицкой в Вёшенскую в июле–августе 1930 года писатель так говорил ей о работе над сюжетом романа: «…Меня смущает то, что приходится комкать конец, иначе я не уложусь в третью книгу. Кончается: я обрываю польской войной, куда Григорий идет как красный командир. Боюсь, что будут говорить, что о Григории белом я говорю больше, чем о Григории красном. Но я иначе не могу – слишком разрастается третья книга»¹⁰⁸.

Лишь в августе 1932 года Шолохов окончательно приходит к мысли о необходимости создания четвертой книги «Тихого Дона». 4 августа он пишет Левицкой:

«Меня очень прельщает мысль написать еще четвертую книгу (благо из нее у меня имеется много кусков, написанных разновременно, под “настроение”), и я, наверное, напишу-таки ее зимою. Ну, да об этом еще будет разговор. Надо же мне оправдать давным-давно выбранный для конца эпиграф. Я его Вам читал, и он так хорош, что приведу его еще раз…»¹⁰⁹.

Этим эпиграфом – отрывком из старинной казачьей песни, как нельзя лучше передающим всю тяжесть настроения Шолохова в период борьбы за третью книгу, писатель открыл не четвертую, а третью книгу своего романа, когда она, вышла, наконец, в 1933 году отдельным изданием в Госиздате.

 

«КРАСНЫЙ КАЗАК ИЛИ БЕЛОГВАРДЕЙСКАЯ СВОЛОЧЬ?»

В центре борьбы вокруг романа Шолохова был образ Григория Мелехова – об этом свидетельствуют приведенные выше материалы второго Пленума РАПП, как и требование Фадеева о необходимости коренной переработки третьей книги «Тихого Дона». Вспомним слова из письма Шолохова Е. Левицкой: «Он говорит: ежели я Григория не сделаю своим, то роман не может быть напечатан».

Нажим рапповцев на Шолохова шел именно в этом направлении: сделать Григория «своим».

По утверждениям «антишолоховедов», Шолохов, якобы, в итоге сделал Григория «красным» и, описывая «политические блукания» Григория Мелехова, утверждал «неизменное тяготение и конечный переход его к большевикам». Эта мысль назойливо повторяется в книге Д* «Стремя “Тихого Дона”»: «…Глава за главой, вопреки нагнетанию фактов, “соавтор-двойник” силится показать устремленность героя к большевикам»; по вине «соавтора» «блукания» Мелехова (результат его несознательности и политической косности) ведут, и неизбежно окончательно приведут его к большевикам…»¹¹⁰, хотя он должен был прийти к белым.

Даже Рой Медведев, сторонник гипотезы Д*, правда, как мы покажем далее, сторонник далеко не убежденный в правоте литературоведа Д*, писал, что требование Д* обязательно привести в конце романа Григория Мелехова к белым мало отличается от требования рапповцев привести героя к большевикам. «Такой конец тоже был бы дешевой агиткой, только белогвардейской»¹¹¹.

Как видим, крайности сходятся.

Левицкая рассказывает в своих записях-воспоминаниях: «Как-то случайно встретилась я с Панферовым. “Вот вы дружите с Шолоховым – убедите его, чтобы он закончил “Тихий Дон” тем, что Григорий станет большевиком. Иначе “Тихий Дон” не увидит света”. – “А если это не соответствует жизненной правде?” – возразила я. – “Все равно – так надо”. Когда я сказала М. А. об этом, он усмехнулся и ответил: “Вопреки всем проклятым братьям-писателям, я кончу “Тихий Дон”, как считаю правильным”»¹¹². И Шолохов оставил Григория Мелехова на распутье, – и в этом мудрость автора.

Между тем требования сделать Григория Мелехова большевиком, а роман «Тихий Дон» превратить в «советское» произведение звучали все сильнее. На Шолохова по-прежнему оказывали давление, прежде всего, Северо-Кавказская Ассоциация пролетарских писателей и журнал «На подъеме».

В конце мая 1930 года СКАПП организовала обсуждение глав из третьей книги «Тихого Дона» на читательской конференции в Рабочем Дворце имени Ленина в Ростове-на-Дону, а затем опубликовала его стенограмму в июньском номере журнала «На подъеме» за 1930 год. Результаты для Шолохова не были утешительными: словно сговорившись, читатели продолжали критику романа в духе Второго Пленума РАПП’а.

Приведем выдержки из этой стенограммы:

«Выступивший первым тов. Апресян (мастерские колхоза) сказал:

– “Тихий Дон” нравится людям всех классовых категорий. Это вызывает целый ряд мыслей. Значит, в романе имеется некоторое стирание классовых граней: нет в нем и “мордобоя” классового врага, нет и поддержки казацкой бедноте, <…> нет показа таких большевиков, которые были бы коренными казаками. <…>

– Нам неизвестно, – говорит тов. Соловьев, – каков будет заключительный аккорд книги. Мы можем надеяться, что Шолохов даст правильную классовую установку… <…>

Выступившие затем т.т. Макарьев и Бусыгин подвергли критике отрывки, зачтенные Шолоховым на вечере, отметили, кроме того, отпечаток идеализации казачьего быта, лежащий на всем романе, своеобразный пацифизм, присущий Шолохову, и, как основной недостаток романа, подчеркнули то, что в нем дается показ борьбы белых с красными, а не борьбы красных с белыми.

Интересным было выступление т. Берковской.

– <…> Отзыв рабочих о “Тихом Доне” был почти единодушен.

– Хорошее произведение, но беспартийное!

Эта оценка совершенно правильная. Какими чувствами заражает “Тихий Дон”? Надо сказать, что не теми, которые были бы для нас желательны. Особенно это относится к прочтенному здесь отрывку о смерти белого офицера Петра Мелехова. После этого вечера меня спросят рабочие:

– Ну, как дальше, что пишет Шолохов?

Что ж ответить? Придется сказать, что Шолохову было жаль убитого офицера…

Тов. Сирота (курсы колхозников):

– Мне, как грузчику, литературу читать приходилось мало. Но Шолохова читал, потому что мне – партизану – интересно было о тех событиях, в которых участвовал, прочитать. Между грузчиками был у нас разговор о “Тихом Доне” Шолохова. Ребята говорят: “парень не знает, откуда ветер дует”.

Тов. Литинский подчеркивает, что суровым предупреждением звучат слова читателей о том, что “Тихий Дон” не вооружает их для классовой борьбы. Казаков описывать так, как описывают пейзаж, нельзя. Надо показать свое отношение к описываемым событиям. Объективизм же – путь очень опасный.

В заключительном слове тов. Шолохов признал, что часть выступавших товарищей делала верные замечания, в частности тов. Апресян. Товарищи говорили, что “Тихий Дон” нравится разнообразным социальным группам. Я это знаю по письмам, – говорит тов. Шолохов, – задумывался над этим, стараюсь доискаться корней того, например, что за границей меня переводят всюду, и эс-эры дают положительные аннотации роману.

Основное объяснение этому тов. Шолохов находит в том, что в “Тихом Доне” “не лежит четко линия отрицания”. “Влияние мелкобуржуазной среды сказывается, – признается тов. Шолохов. – Я это понимаю и пытаюсь бороться со стихией пацифизма, которая у меня проскальзывает”.

“Я внимательно присматриваюсь к рецензиям на роман и должен сказать, что за границей меня не приемлют безоговорочно как, например, Пильняка. Белогвардейская печать дает преимущественно отрицательные отзывы”.

“Правильно говорил тов. Макарьев, что я описываю борьбу белых с красными, а не борьбу красных с белыми. В этом большая трудность. Трудность еще в том, что в третьей книге я даю показ вёшенского восстания, еще не освещенного нигде. Промахи здесь вполне возможны. С читателя будет достаточно того, – закончил тов. Шолохов, – что я своеобразно покаюсь и скажу, что сам недоволен последними частями романа и хочу основательно обработать их”»¹¹³.

Эта «Беседа Мих. Шолохова с читателями», как назвали этот материал в редакции журнала «На подъеме», показывает, сколь непросто было отстаивать писателю свою правоту. «Беседа» эта была явно организована сверху – не только СКАПП’ом, но и РАПП’ом – вряд ли случайно проводить ее приехали из Москвы два руководящих рапповца, И. Макарьев и А. Бусыгин, старые члены СКАПП’а, которые и задавали идеологический тон обсуждению.

Шолохову пришлось даже «покаяться» перед читателями: он, мол, «сам недоволен последними частями романа», пообещать «основательно обработать их». Не переработать, но обработать! – точность слова для Шолохова всегда была исключительно важной.

Следом рапповцы предприняли еще одну акцию давления на Шолохова – организовали в Ростове «научную» дискуссию по «Тихому Дону», опубликовав ее в декабрьском номере журнала «На подъеме» за 1930 год.

Правда, во вступлении к публикации материалов дискуссии редакция журнала выразила несогласие с докладом историка Н.Л. Ян­чев­ского «Реакционная романтика», определившим ход дискуссии, но ведь трибуна ему была предоставлена! Он заявил:

«…“Тихий Дон” произведение чуждое и враждебное пролетариату. <…> Шолохов в романе “Тихий Дон” совершенно сознательно проводит те идеи, под знаменем которых боролась здесь, на Северном Кавказе, в частности на Дону, кулацкая контрреволюция и донское дворянство, которое сейчас выброшено за границу»¹¹⁴.

В этом Янчевский видит «реакционную романтику» «Тихого Дона»:

«Из каких элементов конкретно слагается реакционная романтика “Тихого Дона”? Слагается она, прежде всего, из идеализации природы Дона, культивирования “любви к родине”, т.е. Дону. <…> Второй момент – культ старины. <…> В чем выражается у Шолохова культ старины? Во-первых, роман Шолохова пересыпан старинными песнями. На Дону песню сменяла частушка. Дон разлагался, особенно в последнее время, и был писатель, который это подметил, – Крюков, который писал, кажется, в “Русском богатстве”, а потом был в стане белых.

Разлагалась и песня вместе с бытом. Старинная песня уже умирала, отживала свой век. <…>

Затем у Шолохова мы встречаем всякого рода архаизмы, т.е. щеголяние старинными выражениями, которые тоже отжили, ибо по сути дела язык тоже изменялся… <…> Преувеличение особенностей говора служит Шолохову для того, чтобы обосновать обособленность казачества с лингвистической точки зрения.

К культу старины относятся заговоры, старинные обряды, обычаи и преувеличенные бытовые особенности – опять-таки старый, потрепанный хлам… <…>

Он дает идеализированный, устойчивый, якобы, быт с орнаментами из обряда, старинных песен и т.д. и т.д. <…>

В каждой фразе культивируется любовь к “тихому Дону”»¹¹⁵.

Таковы «преступления» Шолохова, в которых в начале 30-х годов его обвиняла лево-догматическая критика.

Доклад историка Янчевского – «специалиста» по истории Гражданской войны, убежденного троцкиста и вульгарного социолога, прозвучал в самый разгар борьбы Шолохова за публикацию третьей – главной книги «Тихого Дона», в которой описывались события Вёшенского восстания. В ходе «научной» дискуссии в адрес Шолохова Янчевский выдвинул уже открыто политические обвинения:

«Стоит сопоставить, как автор изображает красных и белых, чтобы понять, на чьей стороне симпатии автора. <…>

Все построено на контрастах: черные краски – большевикам, светлые тона – белым. <…> Установка, которая имеется в романе Шолохова “Тихий Дон”, в своей исторической и программно-политической части <…> нам враждебна. В период обостренной борьбы это является тем знаменем, под которым кулачество пытается объединить и повести за собой основные массы казаков… <…> С этой точки зрения, я думаю, роман Шолохова высокий по своей художественности <…> по своей идее выражает то, чем оперировала самая махровая донская контрреволюция. <…> Надо всем читателям вскрыть подлинные политические идеи “Тихого Дона”…».

Оратор увидел в «образе “Тихого Дона”» «цельную систему националистического мировоззрения», а в Шолохове – «идеолога казачества в его зажиточной части»¹¹⁶.

Эти грубые идеологические и политические нападки, даже в ту пору выходившие за пределы принятого, где главным было требование «перемещения идейной доминанты» романа, публиковались органом СКАПП’а «На подъеме» с совершенно определенной целью – заставить Шолохова изменить «политическую доминанту» романа, – т.е. сделать то, в чем так безосновательно обвиняет его литературовед Д*. От автора «Тихого Дона» требовали дать прямой ответ на вопрос: с кем, на чьей стороне – революции или контрреволюции – он находится? И предупреждали, что ответ будет зависеть от дальнейшей эволюции характера Григория Мелехова. «Так как Мелехов является синтезированным образом, является прообразом шатающегося казачества, то давайте проследим его до конца. Если шатающееся казачество (то есть, следовательно, Мелехов. – Ф.К.) станет революционным, тогда мы не сможем бросить упрек Шолохову»¹¹⁷.

Как видим, спор концентрировался вокруг позиции автора и позиции героя. Станет ли Григорий Мелехов «нашим»? Или так и останется «не нашим»?

Один из первых редакторов «Тихого Дона» даже воскликнул с откровенной досадой: «Григорий мог бы быть нашим»¹¹⁸.

Но Шолохов стоял на своем.

Здесь самое время еще раз вспомнить слова Солженицына и литературоведа Д*, будто «Шолохов в течение лет давал согласие на многочисленные беспринципные правки “Тихого Дона” – политические, фактические, сюжетные, стилистические» (их анализировал альманах «Мосты». 1970. № 15). Будто он, в качестве «соавтора-двой­ни­ка», всячески утверждал в образе Григория Мелехова «неизменное тяго­тение и переход его к большевикам».

Реальные факты опровергают эти слова. Американский исследователь Г.С. Ермолаев, на статью которого в альманахе «Мосты» ссылается Солженицын, писал нечто прямо противоположное:

«Здесь уместно заметить, что Шолохов всегда неохотно шел на неизбежные уступки цензуре и упорно отстаивал оригинальный текст “Тихого Дона” от ее посягательств. Из-за его отказа существенно переработать третью книгу романа в политическом отношении печатание ее в “Октябре” было задержано почти на три года. Несколько крупных кусков текста, изъятых редакторами “Октября” при возобновлении печати этой книги в 1932 году, были восстановлены Шолоховым при первой же возможности – в ее отдельном издании 1933 года. Тридцать лет спустя, при просмотре текста “Тихого Дона” для Собрания сочинений в восьми томах, Шолохов удалил из него значительную часть политических и стилистических поправок, внесенных в “сталинское” издание 1953 года без его ведома или при его минимальном участии»¹¹⁹.

Разрешения на публикацию третьей книги «Тихого Дона» Шолохов добился лишь благодаря вмешательству Сталина. К вопросу о взаимоотношениях писателя и вождя мы вернемся в следующей главе.

С января 1932 года публикация романа была возобновлена. Но уже 23 апреля 1932 года Шолохов пишет Серафимовичу:

«В январе я наладил печатание 3 кн[иги] “Т.Д.”, но это оказалось не особенно прочным, печатать с мая снова не буду (причины изложу Вам при встрече)» (8, 35).

Что это за причины? Они объяснены Шолоховым в письме Левицкой в апреле 1932 года:

«Евгения Григорьевна! С 5 № “Октября” я сызнова и по собственному почину прекращаю печатание… “Тихого Дона”. Зарезали они меня во 2 №, несмотря на договоренность. А я этак не хочу. Видимо, дело с печатанием 3 кн. придется всерьез отложить до конца 2 пятилетки»¹²⁰.

«Зарезали» в редакции «Тихий Дон» крупно: в январском номере изъяли главу XXIII, посвященную расстрелу красными Мирона Григорьевича, в февральской книжке – концовку главы XXXIII (об участии женщин, детей, стариков в восстании), вторую половину главы XXXIV (скорбь в хуторе Мелеховых над убитым Петром), наконец, середину главы XXXIX (рассказ казака-старовера о репрессиях комиссара Малкина в станице Букановской).

Угроза писателя прекратить публикацию романа (после личного указания Сталина печатать роман) сыграла свою роль. По требованию Шолохова редакция «Октября» в № 5–6 1932 года опубликовала ранее изъятые куски текста, указав, что они «выпали» по техническим причинам. Но восстановлено было не все. Текст главы XXIII – о расстреле Мирона Григорьевича и рассказ старика-старовера о репрессиях комиссара Малкина так и не были опубликованы. Сюжет о комиссаре Малкине в станице Букановской Шолохову удалось восстановить лишь в отдельном издании третьего тома «Тихого Дона» (Государственное издательство художественной литературы, 1938 г.). В связи с этим 26 сентября 1932 года Шолохов писал в ГИХЛ: «В третьей книге есть ряд вставок. Все эти куски были выброшены редакцией “Октября”. Я их восстановил и буду настаивать на их сохранении…»¹²¹.

Однако и в этом, наиболее полном издании третьей книги романа не обошлось без изъятий: была сокращена сцена, в которой описывался приезд Троцкого на станцию Чертково и его поспешное бегство с митинга. Шолохов смог восстановить эпизод с Троцким только в издании своего собрания сочинений в 1980 году.

Факты свидетельствуют, что писатель не просто «неохотно шел» на любые цензурные уступки, – он упорно боролся за право говорить то, что думает. Не только с цензурой, но и со Сталиным.

Г. Ермолаев в книге «Михаил Шолохов и его творчество» ссылается на слова сотрудника отдела агитации и пропаганды Ростовского обкома партии Петра Ивановича Еремеева, которые передала ему профессор Ростовского университета М.А. Полторацкая: «…Еремеев рассказывал ей о том, что зимой 1938 года, по прочтении рукописи 4‑й книги, Сталин вызвал Шолохова в Москву и сказал ему: “Измените конец романа и покажите, кто такой Григорий – красный казак или белогвардейская сволочь”»¹²². Рой Медведев также пишет, что Сталин был недоволен концом романа и «спрашивал, когда Шолохов приведет своего Григория к большевикам»¹²³.

Эти свидетельства подтверждает и стенограмма обсуждения «Тихого Дона» во время присуждения М.А. Шолохову только что учрежденной Сталиным Сталинской премии в 1940 году. Если бы члены Комитета по Сталинским премиям не знали об отношении Сталина к роману, вряд ли они решились бы на ту суровую критику «Тихого Дона», какая имела место на заседаниях Комитета. Членам Комитета было известно, что судьбу третьей книги «Тихого Дона» решил Сталин. Но даже это не помешало им выступить с самыми суровыми оценками «Тихого Дона», прежде всего образа Григория Мелехова.

Алексей  Толстой:

«Книга “Тихий Дон” вызвала и восторги и огорчения среди читателей. Общеизвестно, что много читателей в письмах своих требуют от Шолохова продолжения романа. Конец 4-й книги (вернее, вся та часть повествования, где герой романа Григорий Мелехов, представитель крепкого казачества, талантливый и страстный человек, уходит в бандиты) компрометирует у читателя и мятущийся образ Григория Мелехова, и весь созданный Шолоховым мир образов, мир, с которым хочется долго жить, – так он своеобразен, правдив, столько в нем больших человеческих страстей.

Такой конец “Тихого Дона” – замысел или ошибка? Я думаю, что ошибка. Причем ошибка в том только случае, если на этой 4-й книге “Тихий Дон” кончается… Но нам кажется, что эта ошибка будет исправлена волей читательских масс, требующих от автора продолжения жизни Григория Мелехова…

Григорий не должен уйти из литературы, как бандит. Это неверно по отношению к народу и к революции. Тысячи читательских писем говорят об этом. Мы все требуем этого».

А.А. Фадеев:

«“Тихий Дон” – исключительно талантливое произведение… Но, с другой стороны, все мы обижены концом произведения в самых лучших советских чувствах. Потому что 14 лет ждали конца, а Шолохов привел любимого героя к моральному опустошению. 14 лет писал, как люди друг другу рубили головы – и ничего не получилось в результате рубки. Люди доходят до полного морального опустошения, и из этой битвы ничего не родилось…

В 3-м томе Шолохов своего героя делает вредной фигурой, контрреволюционером… Почему мы победили контрреволюцию? Потому что те, которые боролись с контрреволюционным казачеством, были идейно и морально выше. А в “Тихом Доне” есть только три фигуры большевиков – это Штокман, но это не настоящий большевик, а “христианский”. Вторая фигура – Бунчука. Это фигура “железобетонного” большевика, закованного в железо и бетон. И фигура Кошевого, – но это подлец.

Художник с огромной силой, зная среду, казачью жизнь и быт, показал какой-то отрезок развития казачества, обреченность контрреволюционного дела. Там видна полная обреченность. Но ради чего и для чего, что взамен родилось, – этого нет… Шолохов поставил читателя в тупик. И вот это ставит нас в затруднительное положение при оценке.

Мое личное мнение, что там не показана победа сталинского дела, и это меня заставляет колебаться в выборе».

А.П. Довженко:

«Я прочитал книгу “Тихий Дон” с чувством глубокой внутренней неудовлетворенности. Первое, что было совершенно ясно, – это наличие у Шолохова огромного писательского таланта. И неудовлетворенность сложилась пропорционально величине таланта Шолохова.

Суммируются впечатления таким образом: жил веками тихий Дон, жили казаки и казачки, ездили верхом, выпивали, пели, был какой-то сочный, пахучий, устоявшийся, теплый быт. Пришла революция, советская власть, большевики, – разорили тихий Дон, разогнали, натравили брата на брата, сына на отца, мужа на жену; довели до оскудения страну, заразили триппером, сифилисом, посеяли грязь, злобу, погнали сильных, с темпераментом людей в бандиты… И на этом дело кончилось…

Создается впечатление, что писатель-коммунист провел целый ряд лет в какой-то душевной раздвоенности, – во всяком случае – какой-то неполноты. Что получилось? Дело не в том, чтобы отправить Мелехова в кандидаты коммунистической партии, а ошибка заключается в том, что созидающие, положительные стороны эпопеи, враги врагов, о которых говорил тов. Сталин, не показаны в романе. Им не отведено должное количество места, им не отведено и должное качество выполнения.

У меня в отношении Мишки Кошевого сложилось такое впечатление, что он автору не особенно близок, поэтому и краски для него оказались схематичными. Он какой-то человек жесткий, весьма личный, грубый, мстительный».

А.Н. Толстой:

«Не просветленный человек».

А.П. Довженко:

«Огромное количество писем, которые получает Шолохов, говорят о том, что народ не принял этого большого труда, что народ требует от этого большого мастера досказать правду.

Разрешите привести такой пример. У меня была встреча с Виртой, который приехал из Риги и рассказывал, что за границей было много рецензий по поводу этой книги. В рецензиях говорится: даже член большевистского парламента, которого считают личным другом Сталина, написал книгу, в которой привел к самому печальному концу героя; и даже он, этот человек, изобразил большевика в виде слабого, мстительного, жестокого человека.

Конечно, не хотелось бы слышать это».

Н.Н. Асеев:

«Говорят: как же Мелехов не показан в его перевоплощении, раз человек потенциально был на стороне коммунистов? Нельзя же говорить, что виноват Мелехов, что он не оплодотворился идеей коммунизма. Не было “пыльцы” достаточно тогда, не было хорошего цветения человеческой жизни. И потому-то были восстания…

Попадая под влияние художественного мастерства Шолохова, увлекаясь художественным талантом его, надо читателю подумать и сказать: что, я от этого испорчусь? Думаю, что ни я, ни читатель от этого не испортится.

Не думаю, чтобы было так просто сделать Мелехова коммунистом…

Я буду голосовать за Шолохова. Мне кажется, что это не будет ошибкой. У Шолохова еще будет возможность доказать, что “Григорий” у него есть в запасе. Не этот, не Мелехов, а другой»¹²⁴.

В итоге столь странного обсуждения М.А. Шолохов получил Сталинскую премию первой степени, первую Сталинскую премию по разделу «проза» в советской литературе. Из 35 членов Комиссии по Сталинским премиям за Шолохова проголосовал 31 человек. По разделу «проза» баллотировалось еще два претендента: Ванда Василевская за роман «Пламя на болотах» получила один голос, С.Н. Сергеев-Ценский за роман «Севастопольская страда» – также один голос.

 

«КНИГА, КОТОРАЯ УДИВИЛА МИР!»

Куда более прямым с самого начала был путь к триумфу «Тихого Дона» за рубежом. Роман начал свое триумфальное шествие по миру сразу после выхода первой и второй книг, когда в Советском Союзе его третья книга находилась фактически под запретом.

В Германии первые две книги «Тихого Дона» были переведены на немецкий уже в 1929–1930 гг. и сразу же получили высочайшую оценку.

«Величием своего замысла, многогранностью жизни, проникновенностью воплощения этот роман напоминает “Войну и мир” Льва Толстого»¹²⁵ – такую оценку «Тихому Дону» дал в своей статье, опубликованной в октябре 1929 года в журнале «Die Linkskurve», немецкий писатель Франц Вейскопф.

Высочайшая оценка только что появившегося романа молодого советского автора как произведения классического была характерна практически для всех стран Европы.

«…Взращенный на еще нетронутой донской целине, он сразу возвестил о себе произведением такой мощи, что успех его превратился в подлинное событие»¹²⁶, – заявил в 1930 году известный французский литературовед Андрэ Левинсон.

Начиная публикацию «Тихого Дона» в своем воскресном приложении, английская газета «Санди график» дала 27 мая 1934 года аншлаг: «“Тихий Дон” – это книга, которая удивила мир!» и предвосхитила публикацию следующими словами: «Сегодня “Санди график” начинает публикацию выдающегося, одного из наиболее сенсационных, правдивых и очаровательных романов, когда-либо написанных. Книга эта удивила мир! В последние годы ни одно произведение не приблизилось к этой величественной саге о русской жизни по своей силе, взволнованности и безжалостному реализму»¹²⁷.

Столь же восторженно встретила «Тихий Дон» и белоэмигрантская критика. Так, журнал «Числа» уже в феврале 1930 года в рецензии на первую и вторую книги романа писал: «Шолоховский роман, изображая казачество перед войной, на войне и в начале революции, прославил автора на весь мир»; «Шолохов, кровно привязанный к жизни, “открывает” казака так, как до него еще никто не пытался его изобразить изнутри»; «у Шолохова, как в “Войне и мире” Толстого, множество отдельных сюжетов в романе, но в основе – “куски жизни”, тяжкого труда людей»¹²⁸.

Приведем оценку «Тихого Дона», данную таким взыскательным эмигрантским критиком, как Георгий Адамович. В статье «Шолохов», опубликованной 10 сентября 1933 года в нью-йоркской газете «Новое русское слово», он писал:

«Его успех у читателей очень велик. В Сов[етской] России нет библиотечной анкеты, где бы имя Шолохова не оказывалось на одном из первых мест. В эмиграции – то же самое. Принято утверждать, что из советских беллетристов наиболее популярен у нас Зощенко. Едва ли это верно. Зощенко “почитывают” и не придают ему большого значения. Зощенко любят, но с оттенком какого-то пренебрежения… Шолохова же ценят, Шолоховым зачитываются…

Успеху Шолохова критика содействовала мало. В России о нем только в последнее время, после “Поднятой целины” и третьего тома, начали писать как о выдающемся художнике, которому приходится простить некоторую противоречивость его социальных тенденций… Но это не помешало ему “пробиться к читателю”, – и опередить в читательском “благоволении” всех тех, о которых в печати было больше толков. Популярность его разрастается.

У Шолохова, несомненно, большой природный талант. Это чувствуется со вступительных страниц “Тихого Дона”, это впечатление остается и до конца романа…»¹²⁹.

Так оценивала «Тихий Дон» при его появлении мировая критика, в том числе и критика русской эмиграции. Во введении мы уже писали о том, как относились к попытке гальванизировать версию о мнимом шолоховском плагиате в середине 70-х годов столпы русской эмигрантской критики и литературоведения Глеб Струве и Марк Слоним: они сочли версию литературоведа Д* малоубедительной и бездоказательной.

Самую высокую оценку дала роману «Тихий Дон» и казачья эмиграция.

«Литературная энциклопедия Русского зарубежья. 1918–1940. Периодика и литературные центры» (М.: РОССПЭН, 2000) в разделе «Казачьи журналы» содержит подробный обзор всех периодических изданий русского казачества в эмиграции. Выявлено 30 казачьих журнальных изданий, выходивших в 1920–1940 гг. за рубежом. Их издавали люди, прошедшие горнило Гражданской войны и оставшиеся в живых. В них печатались крупнейшие представители донского казачества, которые не понаслышке знали все обстоятельства борьбы на Дону. В публикациях этих эмигрантских казачьих изданий не обнаружено ни одного негативного отзыва о «Тихом Доне» и ни одной публикации, в которой ставился бы под сомнение тот факт, что «Тихий Дон» написан Шолоховым.

С самого начала «Тихий Дон» стал любимой книгой казачества в эмиграции. И не только казачества, но русской эмиграции в целом. По данным Н.Н. Кнорринга, приведенным им в статье «Эмиграция и книга» (Встречи. 1934. № 4), Шолохов, по числу выдачи книг в знаменитой Тургеневской библиотеке (Париж) опережал Достоевского, Л. Толстого, Бунина, Чехова, стоял на первом месте среди тех русских писателей, которые вошли в золотой фонд отечественной литературы, равно как и среди современных ему писателей, в том числе – и эмигрантских, включая такие имена, как Сирин (Набоков), Алданов, Мережковский, Бабель, Зощенко и др.¹³⁰

В эмигрантских казачьих изданиях, при всей их разнохарактерности, имела место четкая иерархия литературных оценок применительно к так называемой «казачьей литературе».

На первом месте по симпатиям стояли Ф. Крюков и Р. Кумов, считавшиеся выразителями подлинного казачьего духа в литературе. Их произведения перепечатывались, их творчеству посвящались тематические номера. Публиковались воспоминания о Ф.Д. Крюкове его приемного сына П.Ф. Крюкова, известного казачьего поэта и публициста.

Гордились казаки и генералом П. Красновым, атаманом, который в эмиграции вырос в известного писателя.

Хранили память о творчестве В. Севского (Краснушкина), редактора «Донской волны» в 1918–1919 гг., поэта, прозаика и публициста, «донского сеятеля правды казачьей, правды русской», «остроумные фельетоны» которого «отличались своеобразностью и исключительной красотой»¹³¹.

Однако, высшим достижением литературы о казачестве белоэмигрантские казачьи издания считали творчество Шолохова, приблизившегося в «Тихом Доне» «к великим поэтам-эпикам давних веков и эпикам-писателям XIX в.»¹³²

«Вскоре появится четвертый и последний том “Тихого Дона”, – сообщила читателям «Казакия» в январе 1938 года. – Шолохов уже перемахнул за тысячу… страниц… а его главный герой Григорий Мелехов все еще не только не стал большевиком, но с оружием в руках сражается за “трудовое” казачество против большевиков. М. Шолохов… открыто любит Григория. В советской обстановке это явление почти исключительное»¹³³.

Приведем мнение о «Тихом Доне» еще одного деятеля Вольно-казачьего движения и «Союза казаков-националистов», калмыка Санжи Басановича Баликова.

Судя по статье о нем в Казачьем словаре-справочнике, Санжа Баликов, родившийся в семье калмыка-табунщика станицы Денисовской, единственный из девяти детей получил образование, сдал экзамен на диплом народного учителя, в 1917 году прошел курсы в Новочеркасском казачьем училище и воевал с Красной армией на Дону как офицер калмыцкого полка. Начиная с 1884 года, донские и астраханские калмыки царским указом были уравнены с казаками и подчинены Войсковым правителям, а потому считали себя казаками. Выехав через Крым в эмиграцию, Баликов примкнул к Вольно-казачьему движению и стал одной из руководящих фигур в нем. В 1933 году в журнале «Ковыльные волны» (Прага) он опубликовал статью «Трагедия Григория Мелехова», в которой писал: «Трагедия Григорьевой души заключается в том, что он – сторонник трудового народа, а потому претит ему борьба с большевиками, за которыми пошел русский народ, но в то же время он сам, ясно того не сознавая, казак по национальности и не может не защищать жизненные интересы своего народа <…> Душевная трагедия Григория Мелехова – не фантазия автора. Это трагедия большинства рядового казачества в 1918–1919 гг.»¹³⁴.

Эмигрантские казачьи издания поддержали и «Поднятую целину». «Как никакой, может быть, современный роман, – отмечал журнал «Казачество» (Прага), – новое произведение Шолохова целиком захватывает читателя, втягивая его безоговорочно в раскрываемый им мир – мир реальный, живой, правдивый…»; «Нельзя без глубокого волнения читать многие правдивые страницы этого романа»¹³⁵.

Особую ценность представляют оценки творчества и личности Шолохова в публикациях Д. Воротынского (Витютнева), известного публициста, прозаика и литературного критика, уроженца станицы Усть-Медведицкой, ученика и друга Ф.Д. Крюкова.

В очерке «Шолохов», опубликованном в журнале «Станица» (Париж, 1936. № 20), органе парижской «студенческой казачьей станицы», Д. Воротынский писал:

«Мы будем благодарны всяким справкам о Шолохове, гордости попранного казачества, который на наших глазах достиг вершин человеческого творчества и роман которого “Тихий Дон” большая критика (не эмигрантская) заслуженно сравнивает с величайшим творением “Война и мир” Льва Толстого»¹³⁶.

Значило ли это, что до казачьей эмиграции не доходили распространявшиеся в Москве слухи в отношении авторства «Тихого Дона»? Нет, конечно. К примеру, парижская эмигрантская газета «Последние новости» в номере от 22 мая 1930 года писала:

«Творческая энергия писателей, лишенных возможности писать и издаваться, выражается зачастую в самых невероятных рассказах, в болезненных бредовых толках о всяких литературных событиях. Легенды родятся ежедневно десятками, и легендам этим верят. Так, например, недавно всю литературную Москву потрясла история с “Тихим Доном”, романом молодого беллетриста Шолохова. В писательских кругах внезапно “обнаружили”, что автором нашумевшего романа является вовсе не Шолохов, а неизвестный белый офицер – кавказец, убитый в свое время в Чека. Случай помог, якобы, Шолохову, служившему в Чека, завладеть бумагами расстрелянного офицера, среди которых находилась и рукопись романа.

Мало того: по выходе романа в свет правление “Гиза” получило – как передавали – от проживающей в глухой провинции старушки письмо, в котором она сообщала, что роман является произведением ее сына, которого она не видала много лет и почитала погибшим. “Гиз”, желая порадовать писателя, выписал старушку в Москву и устроил ей свидание с Шолоховым, окончившееся ничем, так как старушка Шолохова сыном своим не признала. Вся эта история передавалась в писательской среде с мельчайшими подробностями. В дело вмешались власти, организовавшие нечто вроде “домашнего трибунала” с массовым допросом свидетелей. На “процессе” фигурировали почти все московские писатели во главе с Пильняком, Лидиным и др. “Судебное разбирательство” завершилось реабилитацией Шолохова, которому удалось доказать, что роман написан действительно им. Виновники слухов обнаружены не были»¹³⁷.

Вполне очевидно, что газета «Последние новости», сама опиравшаяся больше на слухи, чем на факты, была не на стороне авторов этих слухов. Тем более, что на ее страницах к этому времени уже было напечатано несколько положительных рецензий на роман М. Шолохова.

Казачество в эмиграции достаточно единодушно отреагировало на распространившийся из Москвы клеветнический слух о Шолохове.

Мы уже приводили мнение о Шолохове, высказанное на страницах журнала «Станица» (Париж, 1936. № 20) одним из самых авторитетных писателей в среде казачьей эмиграции, хорошо знавшим донскую казачью литературу, – Д.И. Воротынским. Воротынский ответил и на слухи о плагиате: «…К прискорбию, около двух лет тому назад некий литературный критик в одной русской газете “уличал” Шолохова чуть ли не в литературном плагиате, что-де рукопись первой части романа “Тихий Дон” во время великого исхода из родной земли была утеряна неизвестным автором и ею какими-то путями и воспользовался М.А. Шолохов. Отсюда был сделан вывод, что первая часть “Тихого Дона” написана блестяще, а последующие части посредственно, ибо их писал уже сам Шолохов.

Мне бы хотелось разъяснить “мнимую легенду”, брошенную в эмигрантскую толпу этим критиком. Во время нашего великого исхода из России на Дону было два крупных казачьих писателя: Ф.Д. Крюков и Р.П. Кумов. <…> С Ф.Д. Крюковым я был связан многолетней дружбой, я был посвящен в планы его замыслов и если некоторые приписывают ему “потерю” начала “Тихого Дона”, то я достоверно знаю, что такого романа он никогда и не мыслил писать. Что касается Р.П. Кумова, которого тоже впутывают в эту легенду, то и Кумов такого романа писать не собирался. Есть у Кумова незаконченный роман “Пирамиды”, тоже из жизни донских казаков, но он не опубликован и рукопись хранится в Берлине по сие время. Из мелких донских писателей (подчеркиваю, донских, ибо надо знать красоты казачьей разговорной речи) такой рукописи, конечно, ни у кого не имелось…»¹³⁸.

Мнение Д. Воротынского подтверждается и позицией сына Ф.Д. Крюкова, отступившего вместе с отцом на Кубань, а после смерти отца выехавшего в эмиграцию. Известный поэт и публицист казачьей эмиграции, он был близок с П. Кудиновым, одно время выступал в качестве соредактора издававшегося П. Кудиновым журнала «Вольный Дон», публиковал в этом и других изданиях свои стихи, очерки, воспоминания об отце. Но нигде, ни единой строкой или хотя бы намеком он не высказывал предположения, будто Ф. Крюков, а не Шолохов был автором «Тихого Дона», никогда и нигде не подвергал сомнению авторство Шолохова.

Не менее важно с точки зрения проблемы авторства «Тихого Дона» и мнение признанного политического и военного «вождя» донского казачества, в 1918 – начале 1919 гг. – атамана Войска Донского П.Н. Краснова, по корням – каргинского казака, известного казачьего писателя и также близкого друга Крюкова.

Об отношении Краснова к Шолохову рассказал в своих воспоминаниях эмигрантский писатель Б. Ширяев:

«В 1944 году мне пришлось компоновать сборник на тему “Казаки в русской литературе”. Я начал с Пушкина и кончил отрывками из произведений ген. П.Н. Краснова и Михаила Шолохова. Насколько я помню, на долю П.Н. Краснова пришлось восемь отрывков, на долю М. Шолохова – двенадцать…»

Официальным редактором издания, рассказывает далее Б. Ши­ряев, был прозаик Е. Тарусский, соредактор выходившего в Париже журнала «Часовой». Он передал Б. Ширяеву вместо своего заключения анонимную рецензию на сборник, в которой, в частности, говорилось:

«Составитель сделал большую ошибку: такому крупному писателю, как М. Шолохов, он уделил только двенадцать отрывков, а стоящему много ниже его П.Н. Краснову дал слишком много – целых восемь…»

Б. Ширяев далее пишет:

«– Кто писал эту рецензию, если не секрет? – спросил я у Тарусского.

– Пожалуй, что и секрет, но все-таки скажу его вам при условии молчания. Ее писал генерал Петр Николаевич Краснов.

Теперь я думаю, что могу говорить об этом, так как нет уже в живых ни генерала П.Н. Краснова, ни Е. Тарусского.

Но тогда, в Берлине, в силу данного обещания, я не смог лично глубже поговорить с генералом П.Н. Красновым и, по правде сказать, считал эти написанные им строки за жест писательской скромности. Поговорить с генералом П.Н. Красновым о М. Шолохове мне удалось несколько позже, уже в Северной Италии.

– Это исключительно огромный по размерам своего таланта писатель, – говорил мне генерал П.Н. Краснов, и вы увидите, как он развернется еще в дальнейшем.

– Вы, может быть, переоцениваете его, – ответил я, – потому что и Вас, Ваше Высокопревосходительство, и коммуниста Шолохова объединяет одна и та же глубокая, искренняя любовь к родному Дону.

– Не только это и даже это не главное. Я столь высоко ценю Михаила Шолохова потому, что он написал правду.

– Мне казалось тогда, что ген. П.Н. Краснов ошибался и в этом. Ведь я знал, что после второго тома, действительно до глубины души взволновавшего подсоветского русского читателя, к Шолохову будет приставлен партийный дядька, и это, несомненно, должно было отразиться и на самом его творчестве. Я сказал об этом генералу и закончил шутливым вопросом: значит и то, что написано им о Вас, Ваше Высокопревосходительство, тоже глубоко правдиво?

– Безусловно. Факты верны, – ответил ген. П.Н. Краснов, – освещение этих фактов?.. Должно быть, и оно соответствует истине… Ведь у меня тогда не было перед собой зеркала! – закончил такой шуткой и генерал»¹³⁹.

Таким было мнение казачьего зарубежья о Шолохове и о «Тихом Доне». При этом не будем забывать, что в эмиграцию ушла политически наиболее активная и к тому же наиболее образованная часть казаков, боровшихся с советской властью. Среди них было немало участников Гражданской войны непосредственно на Дону. Уж они-то, как никто другой, знали правду и были способны отличить любую фальшь.

Казалось бы, в эмиграции обязательно должны были объявиться претенденты на авторство «Тихого Дона» из казачьей среды. Ан, нет!.. Известен единственный случай, когда в Париже в 1932 году малограмотный казачий офицер попытался объявить себя «“настоящим” Михаилом Шолоховым и автором “Тихого Дона”», но сразу же сошел со сцены¹⁴⁰.

Это не значит, что в казачьей эмигрантской среде не было споров вокруг «Тихого Дона». Спорили и по идеологическим позициям, и по поводу исторической правды тех или иных эпизодов, изображенных в романе, – тем более что иные из его героев, изображенные в «Тихом Доне» под собственными фамилиями, как, например, П. Кудинов, не были в полном восторге от того, что они о себе прочитали. Они не понимали той простой истины, что и в тех случаях, когда люди фигурировали в романе под собственными фамилиями и именами, они оставались только прототипами романных персонажей.

К примеру, серьезные, хотя и несколько комичные претензии к автору «Тихого Дона» высказало такое значительное лицо в казачьем движении, как донской походный атаман, уроженец станицы Мигулинской, генерал П.Х. Попов, также ставший персонажем романа. Эти претензии подробно проанализировал Ермолаев и показал, что по части «исторической правды» они носили абсолютно буквалистский характер и выявляли «недовольство атамана Попова тем, как изображен в “Тихом Доне” лично он»¹⁴¹.

Однако при этом казачий атаман Попов, так же как и атаман Краснов, не питал и тени сомнения, кто был автором «Тихого Дона». Генерал Попов рассказывает, что он познакомился с этим романом в начале 30-х годов, когда жил в Болгарии: «…Первое издание выходило тетрадками и было набрано на машинке. На Дону оно произвело впечатление сильное. Грамотные люди даже заподозрили, что не Ф.Д. ли Крюков автор романа? И сейчас же прислали мне несколько тетрадок с запросом, какое мое мнение?

Я прочитал и сейчас же ответил: “Нет, автор не Ф. Д. К., язык не его, и, хотя автор бойкий, но, видимо, начинающий… судя по началу, видно, что автор не казак, – живет он на Дону, казачий быт изучает”»¹⁴².

Мнение генерала П.Х. Попова, которого в 1938 году зарубежные донцы избрали своим Донским атаманом (этот пост он сохранял пожизненно), немаловажно для прояснения вопроса об авторстве «Тихого Дона».

Слухи, упорно распространявшиеся в московских окололитературных кругах после выхода первых двух книг «Тихого Дона», не поддержала не только казачья, но и русская белогвардейская эмиграция в целом. Да и в московских кругах эти слухи прекратились сразу же после публикации третьей (1932 г.) и уж тем более – четвертой книги романа (1940 г.).

Не только и, пожалуй, даже не столько работа и выводы писательской комиссии, сколько сама публикация третьей, а потом и четвертой книг романа самим фактом своего появления опровергла эти слухи. Весь смысл интриги, затеянной в ту пору недругами Шолохова, заключался именно в этом: появится или нет продолжение «Тихого Дона», написанное на том же художественном уровне, что и две первые его книги.

Однако третья, а потом и четвертая книги «Тихого Дона» по своему уровню не только не уступали первой и второй книгам, но в чем-то и превосходили их и при этом продемонстрировали удивительное художественное единство этого огромного и мощного эпического полотна. После завершения Шолоховым «Тихого Дона» стала очевидной вся несостоятельность домыслов о некоем «белом офицере» как создателе «Тихого Дона».

И тем не менее, пятьдесят с лишним лет спустя литературоведом Д* вновь был гальванизирован этот отвергнутый еще в конце двадцатых годов слух о том, что «Тихий Дон» написал не Шолохов, а Крюков. И сделано это было человеком, к казачеству и его истории не имевшим никакого отношения, специалистом по поэзии Баратынского.

Если в 20-е годы такое предположение высказывалось лишь в отношении якобы «потерянного» Крюковым «начала «Тихого Дона», то по «гипотезе» литературоведа Д* получалось, что не только первые две книги, но и завершающие – третью и четвертую – написал, в основном, Крюков, а Шолохов был у него самозванным «соавтором». «Антишолоховедение» механически «разрубило» «Тихий Дон»: «белые», по политической окраске, главы были отданы Крюкову, а «красные», соответственно, Шолохову.

«Расчленив» таким образом роман, поделив его между «белогвардейцем» Крюковым и «красным комиссаром» Шолоховым, «антишолоховеды» надеялись столь простым и наивным путем решить не только проблему авторства «Тихого Дона», но и загадку, состоящую в том, что эта великая книга соединяла в себе, казалось бы, непримиримые начала, явившись одновременно и трагическим, и героическим эпосом о революции и Гражданской войне.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1.

² Шолохов М.М. Об отце. Очерки-воспоминания разных лет. С. 98.

³ ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1.

⁴ Шолохов М.М. Указ. соч. С. 110.

⁵ Шолохов М.А. Письма. М.: ИМЛИ РАН, 2003. С. 19.

⁶ Тришин Н. У истоков. К 55-летию М.А. Шолохова // Комсомольская правда. 1960. 22 мая (Воскресное приложение).

⁷ Величко М. Чекан его души. С. 301.

⁸ Стальский Н. Друзья-писатели. Воспоминания. М., 1970. С. 143.

⁹ Тришин Н. Указ. соч.

¹⁰ Шолохов М.А. Письма. С. 19–20.

¹¹ Стальский Н. Друзья-писатели. С. 144.

¹² Шолохов М.М. Указ. соч. С. 114.

¹³ Там же. С. 116–117.

¹⁴ Стасевич А. Так это было… // Комсомольская правда. 1980. 24 мая.

¹⁵ Шолохов М.М. Указ. соч. С. 114–115.

¹⁶ Там же. С. 117–118.

¹⁷ Там же. С. 113.

¹⁸ Там же. С. 120–121.

¹⁹ Там же. С. 123.

²⁰ Там же. С. 124.

²¹ Лонгинов А. У автора «Тихого Дона» // Народная газета. 1993. 19 июня.

²² Посвянский П. Анна Ильинична Ульянова-Елизарова (Воспоминания бывшего комсомольца) // Славные большевички. М., 1958. С. 19.

²³ Там же. С. 20, 22.

²⁴ Лонгинов А. Письма Шолохова Павлу Посвянскому // Народная газета. 1993. 5 июня.

²⁵ Хигерович Р. Путь писателя. Повесть о Серафимовиче. М., 1963. С. 250.

²⁶ Серафимович А.С. Сборник неопубликованных произведений и материалов. М., 1958. С. 502–503.

²⁷ Новый мир. 1937. № 6. С. 19.

²⁸ Серафимович А.С. Указ. соч. С. 448.

²⁹ Солженицын А.И. Невырванная тайна // Загадки и тайны «Тихого Дона». С. 7.

³⁰ Калинин Ан. Встречи // Михаил Шолохов. Литературно-критический сборник. Ростов-на-Дону, 1940. С. 155.

³¹ Тришин Н. Указ. соч.

³² Серафимович А. Тихий Дон // Правда. 1928. 19 апреля.

³³ Хигерович Р. Указ. соч. С. 288.

³⁴ Седых А. Заметки редактора. Литературный плагиат Шолохова // Новое русское слово. 1974. 24 сентября.

³⁵ Известия. 1938. 8 января.

³⁶ М. Горький о печати. М.: Гослитиздат, 1963. С. 132.

³⁷ Цит. по: Колодный Л. Кто написал «Тихий Дон». С. 89–90.

³⁸ ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Архив Е.Г. Левицкой.

³⁹ Там же.

⁴⁰ Там же.

⁴¹ Хьетсо Г., Густавссон С., Бекман Б., Гил С. Кто написал «Тихий Дон»? М.: Книга, 1989. С. 20.

⁴² Шолохов М.М. Как рано зависти привлек он взор кровавый И злобной клеветы невидимый кинжал… // Творчество писателя в национальной культуре России. Шолоховские чтения – 2000. Ростов-на-Дону, 2000. С. 6–7.

⁴³ Там же. С. 30.

⁴⁴ ОР ИМЛИ. Ф. 40. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 13.

⁴⁵ Судьба Шолохова // Специальный выпуск газеты «Литературная Россия». 1990. 23 мая.

⁴⁶ Правда. 1929. 29 марта.

⁴⁷ РГАЛИ. Ф. 613. ГИХЛ. Оп. 7. Ед. хр. 431. Л. 22.

⁴⁸ Никитина Е.Ф. Михаил Шолохов // Михаил Шолохов. М.: Кооп. изд-во писат. «Никитинские субботники», 1931. С. 68.

⁴⁹ Лонгинов А. Письма Шолохова Павлу Посвянскому // Народная газета. 1993. 5 июня.

⁵⁰ Лонгинов А. У автора «Тихого Дона» // Народная газета. 1993. 19 июня.

⁵¹ Литературная Россия. 1990. 23 мая.

⁵² Ломтатидзе Е. Из воспоминаний // Наш Серафимович. Воспоминания. Ростов-на-Дону, 1959. С. 76.

⁵³ Гура В.В., Абрамов Ф.А. М.А. Шолохов. Семинарий. Изд. 2-е. Л., 1962. С. 19.

⁵⁴ Шолохов М.М. Указ. соч. С. 32–33.

⁵⁵ Ермолаев Г.С. Михаил Шолохов и его творчество. С. 40.

⁵⁶ Серафимович А.С. Указ. соч. С. 508–510.

⁵⁷ ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 1.

⁵⁸ Там же. Ед. хр. 10. Л. 1; Ед. хр. 9. Л. 1.

⁵⁹ Реквием. Сборник памяти Леонида Андреева. М., 1930. С. 134.

⁶⁰ Шолохов М.А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 8. М., 1986. С. 16; Автограф (полный текст письма) – РГАЛИ. Ф. 457. Оп. 1. Ед. хр. 358.

⁶¹ Шолохов М.М. Указ. соч. С. 32.

⁶² Реквием. Сборник памяти Леонида Андреева. С. 135–136.

⁶³ См.: М.А. Шолохов // Энциклопедия для детей. Т. 9. Кн. 2. М., 1999. С. 408.

⁶⁴ Там же.

⁶⁵ Там же. С. 409.

⁶⁶ Прийма К.И. Мировое значение «Тихого Дона» // Дон. 1978. № 7. С. 10.

⁶⁷ Шолохов М.М. Указ. соч. С. 23.

⁶⁸ Там же. С. 24.

⁶⁹ Там же. С. 25.

⁷⁰ Там же. С. 26.

⁷¹ Творческий путь пролетарской литературы. М., 1929. С. 185.

⁷² Звезда. 1928. № 8. С. 162–163; Читатель и писатель. 1928. 22 сентября.

⁷³ Гура В. Как создавался «Тихий Дон». С. 139.

⁷⁴ Прийма К. За все в ответе. С. 198.

⁷⁵ Солженицын А. Указ. соч. С. 9.

⁷⁶ Стальский Н. Указ. соч. С. 143–144.

⁷⁷ Молот. Ростов-на-Дону, 1928. 14 октября.

⁷⁸ Большевистская смена. 1929. 13 января.

⁷⁹ Прокофьев Н. Неопубликованная глава «Тихого Дона» // Большевистская смена. 1929. 10, 11, 13 августа.

⁸⁰ А.П. Почему Шолохов понравился белогвардейцам // Настоящее. Новосибирск, 1929. № 8–9. С. 5.

⁸¹ ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Ед. хр. 15. Л. 1–2. Архив Е.Г. Левицкой.

⁸² Там же.

⁸³ Там же.

⁸⁴ Краткая еврейская энциклопедия. Т. 1. Иерусалим, 1976. С. 15.

⁸⁵ Ломтатидзе Е. Врезалось мне в память… // Воспоминания современников об А.С. Серафимовиче. М., 1977. С. 120.

⁸⁶ Александров Г. Ленька и железный Генрих. Из воспоминаний детства // Новое русское слово. 1962. 1 января.

⁸⁷ Там же.

⁸⁸ Правда. 1956. 21 февраля.

⁸⁹ ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Ед. хр. 74. Л. 112.

⁹⁰ Там же. Л. 116.

⁹¹ Там же. Л. 118.

⁹² Там же. Л. 254–255.

⁹³ Там же. Л. 256.

⁹⁴ Там же. Л. 259–260.

⁹⁵ Там же. Л. 309.

⁹⁶ Там же. Л. 351.

⁹⁷ Там же. Ед. хр. 75. Л. 20.

⁹⁸ Там же. Л. 19.

⁹⁹ Там же. Л. 340.

¹⁰⁰ Там же. Л. 22.

¹⁰¹ Фадеев А. Письма. 1916–1956. М., 1973. С. 72.

¹⁰² Посетители кремлевского кабинета И.В. Сталина. Алфавитный указатель // Исторический архив. 1998. № 4. С. 123.

¹⁰³ Сталин И. Соч. Т. 12. М., 1949. С. 112.

¹⁰⁴ На подъеме. 1929. № 10. С. 94.

¹⁰⁵ ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Архив Е.Г. Левицкой.

¹⁰⁶ РГАЛИ. Ф. 457. Оп. 1. Ед. хр. 355. Опубликовано с пропусками и неточностями: Шолохов М. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 8. М., 1986.

¹⁰⁷ Серафимович А.С. Указ. соч. С. 448–449.

¹⁰⁸ ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Архив Е.Г. Левицкой.

¹⁰⁹ Там же.

¹¹⁰ Медведева-Томашевская И.Н. Стремя «Тихого Дона» // Загадки и тайны «Тихого Дона». С. 66.

¹¹¹ Медведев Р. Загадки творческой биографии Михаила Шолохова. С. 117. Рукопись // ОР ИМЛИ. Фонд А.А. Бека.

¹¹² ОР ИМЛИ. Архив Е.Г. Левицкой.

¹¹³ Беседа Мих. Шолохова с читателями // На подъеме. 1930. № 6. С. 171–172.

¹¹⁴ Дискуссия о «Тихом Доне» // На подъеме. 1930. № 12. С. 130.

¹¹⁵ Там же. С. 133–134, 137.

¹¹⁶ Там же. С. 149–150, 153–154.

¹¹⁷ Там же. С. 181.

¹¹⁸ Лукин Ю. В 1940 году // Михаил Шолохов. Литературно-критический сборник. Ростов-на-Дону, 1940. С. 21.

¹¹⁹ Ермолаев Г.С. О стремени «Тихого Дона» // Русская литература. 1991. № 4. С. 38.

¹²⁰ ОР ИМЛИ. Архив Е.Г. Левицкой.

¹²¹ См.: Прийма К. С веком наравне. С. 192. Автограф писем: РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 7. Ед. хр. 431. Л. 33.

¹²² Ермолаев Г.С. Михаил Шолохов и его творчество. С. 21.

¹²³ Медведев Р. Указ. соч. С. 116.

¹²⁴ Стенограмма заседания Комитета по Сталинским премиям в области литературы и искусства // РГАЛИ. Ф. 2073. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 100-132.

¹²⁵ См.: Прийма К. «Тихий Дон» сражается. Ростов-на-Дону, 1983. С. 23.

¹²⁶ Там же. С. 102.

¹²⁷ Там же. С. 188–189.

¹²⁸ Там же. С. 105.

¹²⁹ Адамович Г. Шолохов // Новое русское слово, Нью-Йорк. 1933. 11 сентября.

¹³⁰ Литературная энциклопедия Русского зарубежья. 1918–1940. Периодика и литературные центры. М.: РОССПЭН, 2000. С. 477.

¹³¹ Там же. С. 194.

¹³² Там же. С. 196.

¹³³ Там же.

¹³⁴ Баликов С. Трагедия Григория Мелехова // Ковыльные волны. Прага, 1933. № 6. С. 43-44.

¹³⁵ Литературная энциклопедия Русского зарубежья. 1918–1940. Периодика и литературные центры. С. 196, 190.

¹³⁶ Воротынский Д. Близкое – далекое (Новочеркасск – Шолохов) // Наш Шолохов. Сборник. М., 1995. С. 9; Станица. Париж, 1936. № 20.

¹³⁷ Б.Б.Литература в СССР // Последние новости. Париж, 1930. 22 мая. С. 3.

¹³⁸ Воротынский Д. Указ. соч. С. 8–9.

¹³⁹ Цит. по: Родимый край. Париж, 1966. № 63. С. 8. Приведено В.В. Васильевым в примечаниях к изд.: Шолохов М.А. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 4. М., 2001. С. 381–382.

¹⁴⁰ Прийма К.И. Мировое значение «Тихого Дона». С. 10.

¹⁴¹ Ермолаев Г.С. Действительность и вымысел в эпопее «Тихий Дон». Описание военного совета в Ольгинской // Войны России ХХ века в изображении М.А. Шолохова. Шолоховские чтения. Ростов-на-Дону, 1996. С. 55–62.

¹⁴² Там же.