К 125-летию великого русского писателя
Леонида Максимовича Леонова
Лишь слову жизнь дана.
Иван Бунин
Мое знакомство с творчеством Леонида Максимовича Леонова произошло в первый год войны. Тогда на экран вышли короткометражные фильмы «Пир в Жирмунке» и «Трое в воронке» по рассказам Леонова («Боевой киносборник» № 6, 1941). Не буду пересказывать, скажу лишь одно: за четыре года войны из просмотренных десятков короткометражек больше всего запомнились именно две леоновские ленты. Факт примечательный. Я и сейчас, спустя восемьдесят с лишком лет, в подробностях могу рассказать сюжет того и другого фильма.
Позже, после гибели отца под Москвой в памятную суровую осень 1941 года, я и сам встал в строй: в 1943-м был зачислен воспитанником Ташкентского суворовского военного училища.
И здесь произошла вторая встреча с Леоновым. К нам в училище привезли художественный фильм «Нашествие». Показывали фильм, как и водилось в те годы, не непрерывно, а частями. Пока киномеханик снимет одну часть, положит ее в железную коробку, поставит следующую часть, проходит пара минут. В тот раз я что-то не припомню разговоров в зале. Мы сидели и напряженно ждали, что будет дальше. Удивительное дело: после фильма, обмениваясь впечатлениями и на свой лад проигрывая отдельные эпизоды, мы чаще всего вспоминали игру и реплики не председателя райисполкома Колесникова и не врача Таланова, а монологи антигероя Фаюнина в исполнении артиста Ванина:
«Где пешком, где опрометью – светлый день грядет. Уже скоро, шапки снявши у святых ворот Спасских, войдем мы с вами в самый Архангельский собор. И падем на плиты, и восплачем, изгнанники рая…»
Но самое поразительное в том, что теперь, по прошествии стольких десятилетий, когда мы переживаем не самые легкие времена, герои Леонова снова востребованы историей. Председатель райисполкома коммунист Колесников, победивший фашистов в смертном бою с оружием в руках, не смог удержать власть, потому как не смог обеспечить достойной жизни победителям. Виной тому – мертвящая догма века и несносная цензура духа, – дыхнуть свободно нельзя было. Кончилось тем, о чем мечталось градскому голове Фаюнину:
«Лета наша новая, Господи, благослови.
…Где слава моя, фи-ирма где? Одна газетина парижеская писала, что-де лён фаюнинский нежней, чем локоны Ланкло Ниноны…
…Крупной фирме место только в Москве…»
Библейский Лазарь умер, был погребен, уже и смердеть начал и все-таки был воскрешен. Российский Лазарь не три дня, а три четверти века был почитаем за труп и в наши дни воскрешен-таки.
«– Плита гроба моего еще глядит мне вслед, – говорит после своего краткого воскрешения Фаюнин и, осмелев, уже покрикивает: – Чего-чего чресла-то разверзла, вдовица каменная!»
Уж если быть совсем откровенным, то я вижу в леоновской пьесе новый вариант развития событий. С кем на этот раз будет Фаюнин, предсказать трудно, реплики его не потеряли своего глубинного смысла:
«Россия – это, брат, такой пирог, что чем боле его ешь, тем боле остается!»
Как Адамово яблочко, кого только ни вводил во грех этот русский пирог.
В начале 1960-х годов, демобилизовавшись из армии и будучи студентом-вечерником истфака МГУ, я, как активист создаваемого нами Общества охраны памятников истории и культуры, пришел к Леониду Максимовичу Леонову, чтобы подписать ходатайство в защиту наших национальных святынь. В Москве шло бойкое корчевание, выражаясь тогдашним лексиконом, «рассадников опиума для народа». Не избежали этой участи ни Кремль, ни Белый город, ни Зарядье. В древнейшей части Китай-города, где, кстати, родился Леонид Максимович, сносили церкви, дома, монастыри. Не уцелело и родовое гнездо Леоновых – постоялый двор и лавка деда (с отцовской стороны), описанные в «Барсуках». Именно в Зарядье мальчиком Леонов читал деду Киево-Печерский патерик и едва ли не выучил его наизусть, потому как чтение повторялось сызнова и неоднократно. Особенно дед любил житие святого Иоанна Многострадального, приявшего невероятные страдания девства ради. От полноты чувств дед во время чтения нет-нет да и всплакивал. Сам он читать не мог, был неграмотным, но счет знал и всю жизнь простоял за прилавком в старом кирпичном доме, выходя из него один раз в неделю в баню и по праздникам – в Кремль. В Чудовом монастыре, в соборе Михаила Архангела, было у него свое моленное место, откуда он и воссылал жаркие мольбы к Богу в связи с неминучестью надвигавшейся грозы. Накопив семнадцать с половиной тысяч рублей, дед, как и Фаюнин, все потерял в революцию. Не осталось следа и от дома неподалеку, где жил дед Леонова с материнской стороны – все было снесено, и на месте Зарядья рыли огромный котлован. Вопреки здравому смыслу и несмотря на протест общественности, там построили несуразную гостиницу-этажерку, спорившую по высоте с колокольней Ивана Великого. И словно в издевку, гостиница должна была (и стала) именоваться «Россией».
Леонид Максимович, подписав челобитную, принесенную мною, сделал окрашенное горьким сарказмом добавление. Дескать, при наших-то просторах стоит ли строить даже похвального назначения коммунальные агрегаты непременно, скажем, на месте Василия Блаженного или храма Христа Спасителя. И еще запомнились слова Леонова: в нынешнее время «мало бывает хозсмекалки, а желателен целый радар в голове дальностью минимум лет на двадцать». Мысли об охране наших национальных святынь писатель суммировал в очерке «Раздумья у старого камня», написанном специально для газеты «Правда». По злой иронии, «Раздумья» были опубликованы с опоздание как «минимум лет на двадцать».
Провожая меня до дверей, Леонид Максимович сказал:
– Извините, я сейчас в работе. Вот вам мои телефоны – домой и на дачу. Будет время, звоните, заходите.
С тех пор таких встреч у нас было, боюсь ошибиться, но где-то около тысячи. Иногда каждый день в течение недели. Благо жили мы друг от друга недалеко. Всякий раз после встречи с Леонидом Максимовичем, придя домой, я по свежей памяти записывал содержание нашей беседы. Часто работа продолжалась до поздней ночи. Поскольку с момента разговора проходило всего несколько часов, то подробности удавалось восстановить довольно точно.
Во время бесед я ни разу не пользовался магнитофоном. Мои записи – это часть того, о чем мы говорили и, естественно, сугубо в моей интерпретации. Леонов – человек глубокий, и уловить его непростую, многослойную мысль бывало нелегко. Оригинальность Леонова своеобразна. Иногда для сокращения времени и для того, чтобы образно выделить суть, он выдавал формулы. Например: «Гениальное явление в искусстве – это число (понятие) иррациональное, это корень квадратный из минус единицы (√–1)».
Я понимаю: в наше лихое время редкий издатель захочет рискнуть, чтобы его покупатель непременно пытался «извлечь корень». Потому авторы других «формул» сейчас в ходу.
Между тем Максим Горький в своих письмах сравнивал Леонова с Шаляпиным и был убежден, что Леонов «талантлив на всю жизнь и – для больших дел»; что он один из тех, кто продолжает «дело классической русской литературы – дело Пушкина, Грибоедова, Тургенева, Достоевского и Льва Толстого». Факт остается фактом. Трижды был представлен Леонид Максимович Леонов в качестве кандидата на Нобелевскую премию, и ни разу не прошел даже первого тура. Я понимаю, наши авторитеты у них не в чести. Тогда могли бы при отборе кандидатов прислушаться к мнению, скажем, знаменитого немецкого критика Вальтера Йенса. Не раз он заявлял, что «Вор» Леонида Леонова – один из лучших романов ХХ века. Что и говорить, Нобелевский комитет мог бы «извлечь корень», но решил проблему топорно – под корень. О причинах этого догадаться нетрудно. Чехов и Толстой тоже не сподобились премии. Многих же обласканных вниманием лауреатов не то что бы напрочь забыли, а просто мало кто в мире знал и знать не хочет. Что это, как не дискриминация русской литературы?
***
Ученый-генетик Н. К. Кольцов, исследовавший до шестого колена крестьянские корни семьи Петровых – Леоновых (матери – отца), писал в «Русском евгеническом журнале» (выпуск 3–4) в 1926 году: «Для евгениста эта родословная представляется не менее богатой с генотипической точки зрения, чем помещичьи дворянские семьи, давшие крупных талантов. И нам отнюдь не приходится удивляться тому, что в последних поколениях она дает нам такого талантливого, своеобразного молодого писателя, как Л. М. Леонов… Родословная Петровых – Леоновых напоминает родословные всех крупных талантов, не исключая А. С. Пушкина и Л. Н. Толстого…»
Природа щедро наградила Леонова. Как сказал сам Леонид Максимович, он был изначально предрасположен к изобразительному искусству.
На профессиональном уровне Леонов занимался художественной резьбой по дереву (две работы, подаренные Горькому, можно видеть в мемориальном музее писателя в бывшем доме Рябушинского). В юности Леонид Леонов не без успеха писал этюды маслом, занимался графикой. Рукописи его ранних произведений украшены артистически исполненными зарисовками на полях. Лишь незадачливый случай помешал ему осуществить заветную мечту и поступить в художественный вуз. Поскольку гимназию он окончил с серебряной медалью (четверка по математике), прошел фронт и был специально откомандирован из Красной армии для целевого, как тогда говорили, поступления в Высшие художественно-технические мастерские (ВХУТЕМАС), то ему, имея рекомендацию от какого-нибудь известного художника, надо было пройти лишь собеседование. Во ВХУТЕМАС он пришел с рекомендательным письмом ученика В. В. Матэ, золотого медалиста Академии художеств графика В. Д. Фалилеева. И надо же так случиться, что в то время отношения В. А. Фаворского и П. Я. Павлинова, беседовавших с Леоновым, мягко говоря, были натянутыми с его рекомендателем. Эти известные мэтры искусства не сочли возможным прислушаться к мнению своего коллеги, и Леонову, с его слов, в оскорбительной форме было отказано.
Не повезло ему и в Московском университете. На собеседовании он разошелся во мнении о творчестве Ф. М. Достоевского с профессором А. Д. Удальцовым. В студенты Леонова не приняли, и он с горя подался в писатели, – так с присущим ему юмором, Леонид Максимович поведал мне однажды. К чести Удальцова, когда через пару лет в Германии перевели произведения Леонова и громко было прописано: де, в России народился новый Достоевский, – профессор повинился перед бывшим абитуриентом, сказав, что нечистый попутал.
Предрасположенность к искусству осталась у Леонова на всю жизнь. После юношеского увлечения живописью он в 1920-е годы пережил весьма бурную «фотолюбовь» (словцо Леонида Максимовича). Не просто черно-белые снимки, а талантливую фотографику Леонова охотно печатали в газетах, журналах, книгах. Он работал в студии и на пленэре, неординарно компоновал, применял новаторские способы проявки и печати. По времени это совпадает с началом работы над романом «Вор» и с годами дружбы с Сергеем Есениным, когда они вместе посетили Ермаковский ночлежный дом, бывали в мастерской скульптора Сергея Коненкова и у других художников. Фотоархивы Леонова еще не изучены, и я не удивлюсь, если среди ненапечатанных негативов будут обнаружены не только наши святыни – монастыри и церкви, куда он любил паломничать с камерой в руках, но и портреты близких по духу людей: Бориса Шергина, Вадима Фалилеева, Ильи Остроухова, Сергея Герасимова, Михаила Булгакова…
С Михаилом Булгаковым супруги Леоновы близко сошлись в Коктебеле, когда в 1925 году вместе отдыхали у Макса Волошина. Первая жена Волошина, Маргарита Васильевна, была из рода Сабашниковах, и Макс принимал их по-родственному. В тот год у него «укомплектовалась» на редкость веселая, гораздая на выдумки компания. Два завзятых театрала – Булгаков и Леонов – были душою общества. Скетчам, один остроумней другого, не было конца. Булгаков работал в то время над «Собачьим сердцем», а Леоновы беззаботно наслаждались жизнью. Купались, загорали, пили молодое вино и часами бродили вдоль моря. Вечерами собирались за столом, и каждый читал что-нибудь свое. У Булгакова сохранилась запись: мол, молодой Леонов так лихо, так талантливо пишет рассказы, что тягаться с ним просто не под силу. Мне показывали любительскую фотографию, на которой запечатлена вся компания – Булгаков, Леонов, Волошин, профессор Габрический. Напечатан снимок из рук вон плохо, но режиссура кадра выдает руку опытного фотохудожника.
…Заранее договорившись, мы как-то пошли гулять с Леонидом Максимовичем по Тверскому бульвару: от Никитских ворот – того места, где первоначально стоял памятник Пушкину, вроде бы расстояние совсем небольшое, а сколько воспоминаний.
Поговорив о превратностях судьбы, мы остановились. Леонид Максимович показал вправо:
– Здесь, на углу, раньше аптека была, а еще дальше, во дворе (за «Макдональдсом»), в старом доме, была моя последняя встреча с Сергеем Есениным.
Невеселая была встреча. Леонов пришел, а у Есенина только что отшумела компания. Он выпроводил всех, остался с Леоновым один. Ничего ты, дескать, Леня, не знаешь, – и толкнул того на диван. Леонов с размаху сел и раздавил гитару. Есенин схватил сломанную гитару и в исступлении стал бить ею о пол, пока в руках не остался один гриф. Отыгрался во всех смыслах. Что он хотел сказать своим: «Ничего ты, Леня, не знаешь…» – Леонид Максимович так до конца и не смог разгадать. Есенин уехал в Питер, а вскоре за тем, в 1925-м же, Леонов опубликовал некролог «Умер поэт».
Сейчас почти во всех изданиях, посвященных С. А. Есенину, печатается его портрет с Леоновым. А ведь в течение десятилетий их портреты печатали отдельно. С годами и вовсе забыли, что это был парный портрет. И лишь сравнительно недавно портреты «состыковали». Мне в этой фотографии все время чудятся – по пластике, композиции, внутреннему ритму – отличительные приемы фотохудожника Л. М. Леонова.
С уверенностью могу сказать, что самым любимым музеем Леонова с детства, когда мать первый раз привела их с братом Борисом, и до старости была Третьяковская галерея.
В Третьяковской галерее Леонов бывал несчетное количество раз, экспозицию знал так, что нужный зал мог найти с закрытыми глазами. Как-то в одном из залов галереи Леонов заприметил солдата. Тот остановился и долго стоял, внимательно рассматривая пейзаж со стогом скошенного сена в предрассветном тумане. Для того чтобы лучше рассмотреть лицо незнакомого человека, Леонид Максимович зашел незаметно сбоку. Солдат стоял перед картиной как зачарованный и думал о чем-то своем, сокровенном. И вдруг его лицо осветилось еле заметной улыбкой. Человек, глядя на близкий и родной для него русский пейзаж, вспомнил, наверное, дом, и душа его просветлела.
– Вот это и есть решение формулы искусства, – сказал Леонов. – Произведение искусства обязательно должно высекать искру сопереживания.
Говоря о русском искусстве, Леонов отметил, что из всех жанров живописи вровень с мировыми художниками прежде всего может встать русский портрет, где есть достижения, равные Веласкесу и Рембрандту, и русский пейзаж. Среди любимых работ Леонид Максимович называл произведения Федотова, Левитана, Айвазовского, Шишкина (только не «Трех медведей», а «Корабельную рощу» и др.).
– Шишкина я даже помянул в «Русском лесе», – рассказывал Леонов. – Фалилеева и Кардовского вспоминаю каждый день. Какие удивительные это были люди, художники. – И продолжал: – Когда в Дюссельдорфе устроили выставку рисунков Шишкина, то пресса была единодушна – так работать уже никто в мире не умеет.
Высшим проявлением духовной жизни русских людей, был убежден Леонов, является икона. В иконе выражена не только душа народа, но и его судьба, и, может быть, даже будущее.
– Чем нас привлекло в последнее время древнее русское искусство? – спрашивал Леонид Максимович. И сам же отвечал: – Да, пожалуй, тем, что в нем есть боль русской души. Потому оно и не оставляет равнодушным никого.
Дорогих киотов с неугасимыми лампадами. Леонов не держал. Была небольшая, в ладошку величиной, репродукция «Спаса на престоле». Эта освященная икона висела в московском кабинете над его кроватью за шкафом, так что была видна только лишь одному ему. Перед ней он молился, когда дважды я по его просьбе в критические дни приводил к нему священника для исповеди и причастия и для соборования.
И была еще одна икона – репродукция в половину натуральной величины рублевской «Троицы» – вершины всего мирового искусства. И конечно же не случайно висела она рядом с письменным столом в его переделкинском кабинете.
Леонов мыслил в искусстве широко, рассматривая изобразительное искусство, музыку, литературу, кино, театр в единстве и во взаимосвязи.
Часто вечерами, включив приемник, мы слушали музыку. Когда исполнялись народные песни, Леонид Максимович стройно подпевал. Я сделал ему комплимент.
– У вас, оказывается, и слух, и голос.
– В консерватории пел, – улыбнулся он.
Я рассмеялся, а Леонов пояснил:
– В начале войны, в 1914 году, в консерватории давали благотворительные концерты в честь раненых воинов. Я пел в сводном Московском гимназическом хоре.
– И какой у вас голос был?
– Второй бас.
– По нотам пели?
– Нет, нот я так и не выучил, поленился. Пел и играл на слух.
– И какой же инструмент больше всего любили?
– Мандолину.
Из классиков у Леонова на первом месте стояли Бах и Чайковский. Часами мог их слушать. Из современных композиторов выделял Свиридова и не воспринимал Прокофьева. Среди эстрадных певцов отмечал проникновение пение Жанной Бичевской русских народных песен.
– Как пронзительна ее интонация: «О-ох, люшеньки-люли…»!
Работа со словом была, конечно же, главным приложением сил Леонова. Я попросил его, что называется на вскидку, привести пример образности и лаконизма в поэзии.
Леонов по памяти прочитал строки из «Пира во время чумы», с восхищением выделив два последних слова:
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Сквозь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
– Художник должен быть требовательным к себе. Нам есть, чем гордиться и есть у кого учиться, – говорил он, беседуя со мной. – Возьмите гоголевского «Ревизора». Во всем мировом искусстве мало найдется подобных шедевров. Эта пьеса написана так, словно гениальный гравер, не отрывая руки, в одно касание создал своим резцом портрет эпохи. «Казаки» Толстого, «Капитанская дочка» Пушкина – вот примеры-то где!
Приехали мы, помню, с женой Галей к Леонову в Переделкино. Он работал в это время в саду. Оттер руку от влажной земли. Поздоровались. Рука у него мужицкая, сильная, годная к любой работе. Пальцы, я давно это заметил, когда он разжимал кулак, могли выгибаться, как у пианиста, в обратную сторону. Ногти длинные и очень крепкие, что, по народной примете, свидетельствует о породе и о долголетии.
Пошли по саду. Все, что там росло и цвело, было посажено и выхожено руками Леонида Максимовича: и ели, и сосны, и березы, и кустарники, и, гордость хозяина и Татьяны Михайловны, цветы редкостного разнообразия сортов и названий. Хотя у Леонова и не было диплома биолога, но я-то уверен, что автор «Русского леса» заслужил его. Дотошность его, доскональность в постижении темы поразительны. В годы войны после публикации повести «Взятие Великошумска» маршал бронетанковых войск Рыбалко, командиры танковых корпусов и дивизий, прослушав в авторском исполнении повесть, готовы были присвоить писателю Леонову звание инженер-майора бронетанковых войск.
Мы неспешно осматривали сад. Показывая то или иное растение, Леонид Максимович непременно поминал и своих благодетелей. Этот можжевельник подарили-де сотрудники Московского ботанического сада, яблоню привез Владимир Солоухин, а кедр – Владимир Чивилихин.
На просторной террасе рядом с рабочим кабинетом у Леонида Максимовича содержались теплолюбивые растения из разных стран. Показывая японскую карликовую сосну, Леонов рассказал, не знаю уж, от кого слышанный им, исторический факт. Во время пребывания в Стране восходящего солнца в 1891 году наследник престола будущий царь Николай II получил в подарок поразившую его карликовую сосну возрастом в триста лет. Она была в изящном керамическом горшочке размером в два мужицких кулака. Получив подарок, Николай Александрович передал его в руки сопровождавших его. Но на этом история не кончилась. По недосмотру или по какой другой причине горшочек тот разбился. Не предавая дело огласке, виновные вышли-таки из затруднения. Они купили точно такой же горшочек и пересадили в него сосну. Все бы ничего, но тот горшочек был самую малость, может быть, и всего-то на пару миллиметров, пошире. Раритет доставили в столицу, в личные апартаменты цесаревича. И что же?
Через полгода от корня сосны выпер вот такой сук, – и Леонид Максимович энергично обнажил руку по локоть.
Что и говорить, Леонов знал и любил работу с растениями, как редкостный профессионал. Притом он был одарен на всякую ручную работу. Поддоны, стеклянные колпаки, специальное освещение и утепление – все это было сделано им самим с учетом нашего континентального климата и непредсказуемости коммунальных служб.
На террасе находилась компактная слесарная и электромастерская. Леонов точил по дереву и металлу на токарном станке, думаю, не хуже, чем царь Петр Великий. Кроме того, у него были технические изобретения, в частности, для проведения работ по спектральному анализу, за которые он мог при желании получить авторские свидетельства.
Как и всякий самородок, Леонов, не получив высшего образования, до всего доходил сам. К чести дореволюционной русской гимназии, она давала достаточного размера и крепости фундамент, на котором можно было (вовсе не на песке!) строить свой дом знаний. Леонов не только хорошо знал, но и на всю жизнь полюбил латынь. Знание латыни позволяло Леонову читать на основных европейских языках, в том числе и художественную литературу. В свое время его постоянным сотоварищем в повторении латинских экзерциций был праправнук А. Н. Радищева. Соревнуясь, они могли обойти весь леоновский сад в Переделкине, называя латинское название каждого растения.
В Японии с Леонидом Максимовичем произошел такой случай. Как почетному гостю, автору всемирно известного «Русского леса» показывали национальный дендрарий. Все шло хорошо. Коллекция дендрария и сама постановка дела заслуживали высоких похвал. И вдруг Леонов увидел цветок, за которым он давно охотился. Наконец-то появилась возможность внимательно разглядеть эту диковинку и, может быть, даже заполучить экземпляр для разведения в своем саду. Однако Леонид Максимович с недоумением заметил, что в табличке с латинской надписью цветок назван неправильно. Гость деликатно сказал об этом хозяевам. Те не стали спорить и тут же приказали принести энциклопедию. В ней цветок был назван так же, как на табличке. Осмотр дендрария продолжался, и гость выказывал редкостное знание предмета. Тогда директор, чтобы уже вовсе снять всякие вопросы, приказал заглянуть еще в одну, самую что ни на есть авторитетную, энциклопедию. Каково же было недоумение и конфуз, когда там оказалось, что цветок назван именно так, как и говорил Леонид Максимович. Инцидент был исчерпан, и в память об японском дендрарии леоновская коллекция пополнилась редкой заморской диковиной.
– Будь моя воля, – твердо сказал Леонов, – я бы прямо с сегодняшнего дня ввел обязательное изучение классических древних языков.
Тяга к знаниям, стремление докопаться до сути, в том числе всего запредельного («все правдоподобно о неизвестном», – как сказано в вихровском докладе из «Русского леса»), было отличительной чертой Леонова. На выход человека в космос он откликнулся восторженным приветствием Юрию Гагарину, но еще больше его воображение восхитила высадка людей на Луну. Леонов мыслил планетарно, и убедительное свидетельство тому – его романы «Русский лес» и «Пирамида»».
Произведениям Леонова, переведенным с русского, в ряде зарубежных стран выставлялись высшие баллы, автор их был избран в члены национальных академий. Но, как водится, не бывает пророк без чести, разве только в Отечестве своем и у сродников и в доме своем (Мк. 6, 4). Лишь на семьдесят четвертом году жизни Л. М. Леонов был избран в Академию наук СССР.
…Уже, что называется на закате, когда хмурым зимним днем мы находились в его кабинете, Леонов хриплым голосом (болело горло) продекламировал:
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые…
– Нет, – решительно сказал Леонид Максимович, – не блажен!
Понять Леонова можно. Слишком много для одной жизни было минут роковых. На его глазах разворачивался свиток событий начавшегося века. Мальчиком в 1904 году он слышал взрыв каляевской бомбы в Кремле, брошенной под карету московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, был очевидцем боев в Москве первой и второй русских революций, а потом и сам стал участником Гражданской войны. Будучи редактором газеты 15-й Инзенской дивизии, перед смертельным штурмом врангелевских укреплений на Перекопе он выпустил газету с горластым лозунгом на первой полосе:
Белых песенка спета,
Бьем барона прямо в лоб.
Красное знамя Советов
Понесем за Перекоп.
И понесли… По трупам шли до Джанкоя. В Симферополе остановились. Соседом леоновской редакции была газета батьки Махно. Кого только не довелось повидать, и кто только не приманивал Леонова и что ему только не сулили, а он так и остался сам по себе – беспартийным. Его потом долгие годы именовали попутчиком. Но на самом деле он всегда был коренником, в одной упряжке со своим народом, а вот они-то и есть разных мастей попутчики, которых давным-давно и след простыл. Но остались архивные материалы – облыжная критика и даже прямые доносы разгневанных и часто завистливых собратьев по перу, возмущенных якобы, великодержавным шовинизмом беспартийного писателя (на самом деле очень тактичного и деликатного в этом вопросе).
Следователем по особо важным делам человечества числил себя Л. М. Леонов. Не прокурором, а именно следователем. И это соответствует истине. Роман «Русский лес» выводит нас на проблему экологического выживания с такой убедительностью и художественной силой, что во всей мировой литературе мало кто на равных потягается с Леоновым. Ну, а что касается «Пирамиды», то штурм ее космической вершины, как я понимаю, будет осуществлен лишь в следующем веке. Однако прежде явно начнут зашкаливать людские пороки, нежелание самоограничения во всем и паче – в воспроизводстве себе подобных.
Тяжело скорбел душой Леонов последние годы. Когда во всем мире злобно улюлюкали по поводу развала великой державы, он смиренно покаялся: «Мы не для одних себя хотели счастья, и не наша вина, а наша беда, что у нас ничего не получилось». Впрочем, как православный человек, Леонид Максимович, до последнего своего вздоха чаял чуда. Верил в пророчество преподобного Серафима Саровского, что Господь помилует Россию и путем страдания приведет ее к великой славе.
***
Есть что-то знаковое в теме «Лавра и Леонов».
Когда к 600-летию со дня преставления преподобного Сергия Радонежского редактор издательства «Патриот» Татьяна Соколова предложила мне составить сборник, посвященный всея России чудотворцу, открыть книгу я попросил Леонида Максимовича. Оставив все дела, Леонов написал краткое, емкое по мысли слово, которое по своему ритму читается неспешно и проникновенно, как акафист:
Памяти Святого Сергия
С давних времен столбовая дорога паломников из Кремля в Троице-Сергиев монастырь пролегала по бывшей улице Ильинке сквозь ворота не существующей ныне Китайгородской стены. Здесь впритык к ней раньше стояла белокаменная часовенка Сергия Радонежского, которую в пору начавшегося погрома святынь и заодно с другими покрупнее смахнули на свалку лихолетья. Меж тем сюда до революции нескончаемо с утра и дотемна притекала торговая, мастеровая, служилая и прочая Москва помолиться преподобному, а в начале учебного года родители приходили сюда со своими ребятами, чтобы он, всепочитаемый покровитель учености, благословил их приобщиться к знанию от начальной грамоты до высших наук для преуспенья в избранном ремеселе.
Отчетливо помню, как покойная мать привела нас с младшим братиком отстоять обычаем положенный молебен, и затем приветливый старичок с большим крестом поверх епитрахили произнес над нами простое и ничем не смываемое из памяти напутствие о верности Богу, Народу, Отечеству. Также по гроб жизни не забуду скорбный эпизод, когда в трудных 20-х годах приехавшего в Лавру на поклон хранившейся там рублевской «Троице» тогдашний завмузеем, несчастный Олсуфьев, молча повел меня в смежный, помнится – двумя ступеньками ниже, придел показать лежавшие на лиловато-выцветшем атласе нагие кости, и, содрогнувшись, я без подсказки понял – чьи. То были на публичное обозрение выставленные земные останки легендарного первоигумена, вдохновившего Русь на освободительную, от затяжного ордынского ига, Куликовскую победу. Она-то и придала светлому имени его навеки парольное звучание нашего национального единства, согласия и, значит, надежды.
Все мы, нынешнее его духовное потомство, благоговейно склоняем голову сегодня, в шестисотый год со дня кончины великого старца.
Так и прошли через мою жизнь два сокровенных русских человека – преподобный Сергий, всея Руси чудотворец, и дерзновенный мирянин Леонов. Первого я узнавал по Житиям, по иконам его, второго – по книгам, им написанным, по встречам с ним, дарованным судьбой, а может быть, и Провидением.
***
Давать Леонову эпитеты дело никчемное и, главное, несовместное с его воззрениями. Время поставит все на свои места. «Ни хытру, ни лукаву суда не минути», – как в «Слове о полку Игореве» сказано.
Шесть раз заносился топор над головой Леонова. Но не суждено ему было умереть на Лубянке, в лагере, тюрьме. Щитом, оградившим писателя, как он сам считал, были предельной значимости слова Горького, сказанные о нем Сталину в 1931 году в присутствии самого Леонова. Что это были за слова, Леонид Максимович так и не сказал: дескать, неудобно даже произносить. Сталин в тот раз только ус крутил и три четверти минуты смотрел на Леонова испытующим, тяжелым взглядом. Леонов выдержал этот взгляд, не спрятался «за ширму», как говорили в окружении вождя. Сталин, кивнув головой, лаконично ответил Горькому: «Понимаю».
Леонид Максимович рассказывал как-то, что Берия на заседании Политбюро не раз поднимал вопрос по поводу подписанных им ордеров на арест Леонова. Но Сталин был непреклонен и не уступил.
Я, конечно, догадываюсь, какие охранительные слова о Леонове сказал Сталину Горький. Они обедали в тот день восьмером: Горький, Сталин, Леонов, Ворошилов, полярный летчик Чухновский, сын Горького Максим и его жена. Спустя пять лет Горький умер, но слова его о Леонове крепко запомнил Сталин. И сказанная Сталину фраза, думаю, была предельно лаконична: такие писатели, как Леонов, рождаются в России раз в сто лет.
Знаю, что многие давно уже пришли к этому. А тот, кто сомневается, пусть прочтет всего лишь одну книгу Леонова. Любую.
Май 2024 г.