Война… Как сценаристы и режиссёры романтизировали её, особенно последние два десятка лет в стиле Голливуда. Там и подвиг, и победа, и бутафорская кровь, и ногти у жгучего красавца актёра аккуратно подстрижены в окопе. На самом деле всё это есть – и подвиги полной чашей, и невероятная красота человеческих поступков. Но чаще: привезли куда-то ночью, потом долго шли в посадку, потом пытались в темноте неумело окапываться, накрывались курткой, чтобы покурить, а потом полоска рассвета, удары артиллерии по посадке, треск кассет, маты в рацию, и к полудню в посадке все мертвы. Лежат в разных позах, даже выстрела не сделав в сторону противника. Вот и весь героизм. Или уходят группы на штурм – первая пошла, погибла, вторая – погибла, а в третьей – ты. И дальше неизвестно, что будет – смерть в одиночку, когда лежишь и вытекаешь под звездами; плен; ранение, и ползком выбираться несколько суток к своим; или улыбнётся удача, и ты закидаешь гранатами этот проклятый дом, откуда бьёт пулемёт. И весь героизм, вся полнота и глубина этого слова только в одном – ты находишься здесь: не откосил, не заплатил, не отказался, и ты идёшь.
Война любит одеваться в романтические одежды, в героику, но вот вам её настоящее лицо.
Из бота:
«Добрый вечер! Не знаем больше, куда обращаться. 21 ноября с Забалки выходили моя свекровь и её младший сын. Свекровь уже не могла ходить, и сын её вёз на тачке. В районе по улице Римского-Корсакова 8А-8В их расстреляли. Свекровь насмерть, а сын раненый, пролежал до темноты, потом переполз в укрытие. Он вышел в Горловку. Но мама осталась лежать там на тачке посреди перекрёстка. Была одета в коричневый свитер и валенки.. Найдите её». – И таких сообщений сотни. «Мамочка, сын, – дайте жить спокойно, похороните, чтобы собаки не сгрызли«, – это между строк.
Дорогие наши, – всё, что сможем. Пусть машины горят, будем отбиваться от дронов, но постараемся. У каждого на этой войне свой смысл и цель, помимо общей. Лишь бы добраться…
Её зовут Валя. Жили с мужем в Забалке. Дом разбомбили, мужа тяжело ранило сбросом с дрона. Кусок спины вырвало, в ногах, в костях осколки. Терпел без обезболивающего, он у неё всегда был терпеливым. Она его перенесла в дом напротив. Двухэтажный дом барачного типа с хорошим длинным подвалом. В подвале уже жила семья Давыдовых. Был ещё один человек – Обчев Александр из Беларуси. Приехал вывезти детей, вывез их, а сам не успел. Потом в подвал пришли русские солдаты. «Шахтер» Вадим из г. Шахты, «Археолог» Роман из Серпухова. Сам когда-то откапывал бойцов ВОВ. Ещё «Кефир» Антон из Ижевска (раненый) и «Дикий» Эльдар из Башкирии. Пишем, потому что этих солдат тоже ищут. Ещё в гости зашёл Дрыга Вадим, сосед, но бойцы, по понятным причинам обратно его уже не пустили. И в один день жителей подвала засекли. Трое суток Бабы-Яги сбрасывали 120-мм мины и зажигалки. Все входы в дом, выходы из подвала завалило, горело всё, даже кирпич. Валя угорела от дыма, потеряла сознание, её спасли Давыдовы. Муж Вали задохнулся, Археолог – задохнулся, Дрыга – погиб, Обчев из РБ – погиб. В подвале одна отдушина, железная дверь раскалена до красна. Шахтер – погиб. Валю и семью Давыдовых спасло то, что дверь в подвал открывалась вовнутрь. Оставшиеся бойцы – раненый Кефир и Дикий помогли приоткрыть дверь, чуть разобрали завалы, облили водой, и Валя вместе с семьёй Давыдовых пошла через огонь. Что было дальше, плохо помнит. Они как-то вышли. И до сих пор Валя мыслями в том подвале, видит последний взгляд мужа, которого любила всю жизнь и двух оставшихся там солдат. Она хочет идти с нами, чтобы похоронить мужа и ребят. И мы её возьмём.
Сейчас отправим детей в школы, и снова туда, где гарь и внешне спокойный тон о страшных вещах. Где призраки, где одного и того же человека могут видеть в трех разных местах, а потом говорить: «А может и не он», – и это действительно не он. Где полно неясностей, слухов, а факты часто такие, что лучше их и не знать. Где люди исчезают, как тени, среди руин и разросшихся абрикосов. Где надежда и вера, даже если кажется, что веры больше не осталось. Дзержинск, Часов Яр – приоритет. Есть дорожки.
* БЧ 3