Среди лауреатов «Имперской культуры» за нынешний год значится Василий Попов – необыкновенный поэт, влюбленный в русского человека. Неважно, кто он – дед родной или совершенно незнакомый. Главное – он живет на русской земле, чтит память и любуется, сам того не замечая, родными восходами и закатами.
Об этом все творчество Василия Попова. Иногда читаешь его и думаешь: такое мог увидеть только очень взрослый человек, а поэту нашему, о котором сейчас веду речь, и сорока-то нет.
Но поди ж ты, каким даром наделен Попов! Вы только почитайте:
Слышу гул, как будто ветер сильный,
За окном пустая болтовня…
Всё шумит, шумит моя Россия,
Серебром и золотом звеня.
По земле поплыли пароходы,
Берегов не чувствует река.
Для хорошей, праздничной погоды
Расстреляли в небе облака.
Блики, стекла, звёздная реклама,
Витражи, витрины, зеркала.
Всё блестит кругом, а света мало,
Всё горит огнём, но нет тепла.
Эй, ребята, запевайте песню!
Надоело слушать дураков.
Каблуком четыре раза тресну
И пойду плясать без каблуков.
Помоги мне, русская гармошка,
Что нам их заморский дивиденд.
С нашею смекалкой даже ложка
Тоже музыкальный инструмент.
Многое от нас уже уплыло,
Многое земля себе взяла.
Пой, душа, ведь ты не позабыла
Родину, которая была.
Ну, что? Разве я не прав? Вот и я о том же.
Хотел продолжать свой рассказ о Василии Попове, с которым жизнь подарила мне дружбу, да вспомнил, как правдиво, искренне и честно писала о нем Валентина Иванова. Ее статью с небольшим сокращением я и хочу вам сейчас рекомендовать. Лучше, чем она, я не сделаю.
«Голос Василию Попову дала земля, она будто вздохнула словами поэта. Запахи трав, цветов, свет солнца проросли от изб и деревни, из воспоминаний о близких, из тех мест, где осталось детство. Оно, как счастье из прошлого, пробилось, чтобы порадовать своим существованием. В звучании голоса – доверие к миру и благодарность за право жить. Как скрытое в тайге зимовье с незапертой дверью, съестными припасами и всем необходимым для заблудившегося ягодника, с верой в то, что и он оставит добрую память о себе.
По коре сосны шершавой
Муравей ползёт на небо.
У сторожки обветшалой
На крылечке крошки хлеба.
Далеко ушёл хозяин.
Перевёрнуто корыто.
А когда придёт, не знаем,
Постучались – дверь открыта.
В поэзии Василия Попова всплески детских воспоминаний – позвякивание опускающегося в колодец ведра, его натужный скрип при подъеме вверх, студеная до ломоты, незримая вода в ведре, обдающая ледяным дыханием. И хлесткая росная трава по утром, стылая земля под босыми ногами, дробное струение молока в бабушкин подойник, душистая пышная молочная шапка в жестяной кружке. И мягкое подталкивание кружки к лицу: «Пей». Строгая, мерная жизнь деревни, родного тепла, из которого мы вышли… и куда хочется вернуться, чтобы жить дальше. А может быть, это пришло из памяти предков?
Тёплый вечер, синий вечер,
В тишине лежит село.
Погасило солнце свечи,
Но ещё совсем светло.
Доит бабушка корову,
Дед ведёт поить коня.
Месяц выковал подкову
В небе около плетня.
Тихо, тихо ночь ложится,
Успокоилась земля.
Пусть деревня мне приснится
Да бескрайние поля.
В чёрной сбруе понесётся
Всадник, звёздами звеня.
Молоком парным прольётся
Топот млечного коня.
Музыка возникает из тишины в певучем, открытом звучании гласного «о», словно уносящего вдаль. Звукопись «о», его законодательная, как и в русской песне, сила, прорывается зовом ветра, звоном дальних колоколов в церквях, перекличкой людей в поле и в лесу, откликом неслышимого нами голоса предков. Провеянные веками действия человека на земле, где каждому своя мера – женщине доить корову, мужчине поить коня, ребенку принимать душой лад и уклад семьи, – в угасании ритмов дня особенно выразительны. Из лирики рождается эпическое, и нежная мелодия хранит нарастающую патетику, бережет в себе ее как материнство. А бескрайние поля во сне засыпающего ребенка как обещание будущих дорог, встреч. И сбруя несущегося коня уже звенит звездами, и топот коня уже не земного, а небесного. Образы затихающего деревенского дня, уходящего в прошлое, вырастают в образы небесного пути, какой-то будущей, незримой пока битвы. Небесное скрыто в земном, из него прорастающим.
Перечисление вещей в доме повторяет движение взгляда в привычном пространстве, где каждому дано свое место и где все живет согласно, подчиняясь главному закону. Тишина позволяет вглядеться в то, что вокруг, наблюдать слагаемое единство всего со всем. В таком доме сбережено детство, растет мироощущение добра, принятие того, что рядом. Сбереженное детство – ведущий мотив стихов Василия Попова. Снег укрывает дом и ребенка внутри, и в нем, как в белоснежном яйце птенец, вырастает человек. Мы оказались внутри согретого теплом мира. Заботливое внимание к начинающейся жизни – в каждой строчке стихотворения.
А снегу, снегу намело
До самых окон.
В избе просторно и тепло,
И кот под боком.
На печке варежки лежат,
Унты и шапка.
По потолку, огнём дрожа,
Бежит лошадка.
Жизнь засыпающей девочки, дочки, расцветает в колыбельной песне. Она прорывается сквозь закованность, закруженность взрослого, вырвавшегося из плена дел к созданной им жизни и отдыхающего в ней надеждой. Сон смыкается с явью, ночь с утром, взрослый с ребенком. И как счастье воспринимается будущая встреча с началом жизни во внуках, обещание вернуться в сказку с доверием друг к другу. Две жизни соединяются надеждой, возвращением добра. Закованность цепью дел размыкается в колыбельной песне свободой воплощения себя в другом.
Но вот ребенок вырос, сбереженный родной силой, стал большим и сильным. И его теперь отцовская забота собирает живой мир вокруг себя. Цветок, муравей, белка доверчиво пускают его в свой дом, рассказывают о себе и даже просятся на колени. Бабочка в косынке ходит по плечу, подснежники кивают головой, как старому знакомому. А весна, разговорившись, сняла с руки варежку. Каждый в таком понимании друг друга спешит навстречу с задуманными душой подарками, как и «лось несёт своей лосихе жёлтый листик на рогах» – золотой свет осени. Листья в ноги, ветер в спину принимаются как благодать, а дорога и чистый лесной воздух – как продолжение дома. Путь расстилается желто-красной периной, небо – бархатистым пологом расцвеченного осенью дома. Подарками, впору и в срок припасенными, обмениваются человек и природа.
Даже рыжий цветок незаметный
Попросил его на руки взять…
И встречает меня жеребёнок,
И за пряслом мычанье коров.
На плече, как уснувший ребёнок,
Отдыхает охапка цветов.
Сколько заботы и любви к миру в словах Василия Попова. Слово открыто, не обернуто узорочьем, чужими нарядами. Чистое в первозданности оно – светоносно. Внутри него солнце и ветер, поля и леса, небо и звезды. Они в слове, чтобы напомнить о главном. И отраженная в материи жизнь лучится.
Много воздуха в стихах – ими легко дышится, как после грозы. Ощущение полета и парения слито с дыханием напоенной дождем земли, благодарной солнцу и небу. И мир видится другими глазами, заметишь прозрачную травинку под ногами и влюбишься в рассвет, в высокое стояние облаков, проникнешься радостью лета и тихим стеканием березового сока в банку. Зыбкость происходящего и утекающего в стихах Василия Попова пронизана вечностью. И, прикасаясь к ее тайне, человек теряет чувство обычного, переживает недосягаемое, неизмеримое и невыразимое в течении времени. Слово получает огранку чистого, одухотворенного, проявляющегося на глазах чуда. Душа замирает и принимает в себя муравья, бабочку, рассвет, похожий на теленка, сливается с окружающим миром.
На сухой травинке
Муравья кручу.
Бабочка в косынке
Ходит по плечу.
Я сижу, мечтаю,
Золотой рассвет
А о чём – не знаю,
Просто мыслей нет.
Далеко-далёко
И на все века
Высоко-высоко
В небе облака.
Но есть и другие мотивы. Тихую мелодию созерцания прерывает разудалая, широкая песня праздника. Ярмарка зовет, манит, кружит, приглашает в хоровод. И это тоже мир согласия, дарения, помощи. Каждый мастер, каждый дом готов поделиться умением, добром, богатством, изобилием своего мира, переполняющей душу радостью от земных щедрот.
Тут и лён, и платки, и кадушки,
Туеса и рябиновый мёд.
И мужик вырезает игрушки,
И детишкам их так раздаёт.
У кого-то малина поспела,
У кого-то совсем недород,
Где-то тонко свистулька запела,
А гармошка пошла в огород.
Сытость сливается с ремеслом, пляска с песней, с тонким звучанием свистульки, игрой гармошки, смехом девушек. Многозвучная палитра людского гуляния сменяется звоном колокола – земное преображается в небесное. Весна смыкается с осенью, и замирает, преклонившись у стены монастыря.
Облетит и застынет аллея,
Скоро осень, но в сердце – весна,
И, как облако в небе, белеет
Монастырская наша стена.
…Пытаюсь понять, как возникают теплые интонации стихов, простые и близкие сердцу. Шероховатая материя слова похожа на текстуру дерева, создающего издавна уют дома. Все, что привыкли держать, делать, чего привыкли касаться руки взрослого и ребенка в русской избе – из дерева: бревно, стол, табуретка, скамья, пол, прялка, древко грабель, лопаты, косы, забор, калитка, весло, лодка, колыбель. Касание рукой дерева, вросшее в память рода, связано с работой на земле – в поле, в огороде, в лесу. Осязаемое чувство знакомой, шероховатой, родной материи присутствует в слове поэта.
Едем мягко на арбушке,
Свесив ноги, тихий шаг.
На лице моем веснушки
В лес по ягоды спешат.
Веет мёдом на полянке,
И кузнечики шуршат.
Я нащупал, что в кармане
Карамельки две лежат.
Угощу одной я деда,
А другую сберегу.
Он рассказывал, что где-то
На далёком берегу,
За высокими лесами,
Среди ночи, среди скал,
В терему под образами,
Мне невесту подыскал.
Родство лирического героя с миром в поэзии Василия Попова наделяет его чудесным свойством – быть сразу и частью мира, то есть тем, кто нуждается в защите, и его хранителем. Колеблющаяся ирреальность ощущений ребенка и взрослого, сына и отца, хранимого и хранителя, их неуловимая связь и перетекание друг в друга отражают проницаемость границ земного и вечного, сегодняшнего и завтрашнего, детства и взрослости, детского доверия и зрелой мудрости, их взаимообусловленность. Заботой друг о друге складывается надежда и благополучие завтрашнего дня. Ребенок и взрослый связаны с тем, что вокруг. Границы домашнего уюта разомкнуты в пространство ночи, и небо над домом тихо и терпеливо ждет утро вместе с человеком. Природа воспринимается как родной дом.
Догорает в печке уголёк,
Завтра снова печку затоплю.
Я один, но я не одинок,
Я люблю, весь этот мир люблю.
Засыпай, а я посторожу,
В темноту на небо погляжу,
Ничего я больше не спрошу,
Веточкой золу поворошу.
Чуткость к миру – из детства. Как промытое дождем окно, она вбирает в себя все видимое – остро, вдохновенно, свежо – и выдает в человеке поэта. Восприимчивость к миру выдает в поэте ребенка, который растет вместе с травами, ветками, птицами, шумит дождями, хмурится облаками, поет ветрами, убаюкивается их тишиной, растворяясь в едином действии всего со всем – мира, созданного во благо. Маленький человек прорастает в мир, чтобы мир стал человеком, а человек – миром. Одухотворяется пространство, мужает душа, но взросление обходится без потерь детства, сохраняя живое в себе, чтобы дать право жить другим. Стихи Василия Попова возвращают нам забытый во взрослом состоянии договор о доверии ребенка и мира, когда пытливость одного обеспечена открытостью и заботой другого. Жизнь, тихо и незаметно проходящая мимо взрослого, годы, утекающие как песок сквозь пальцы, возвращаются читателю как дар – многоцветный, дышащий, живой.
Такие стихи, наверно, сжались и замерли где-то в глубине души и появились на свет так неожиданно, как весной одуванчики в городе, закованном в асфальт. Но они, наверно, так же необходимы, как солнечный букетик в руках у девочки в придорожном парке рядом с пролетающими мимо нее сверкающими автомобилями».
Вот такой он – Василий Попов, словом способный рассказать судьбу России.