Послание Ростовского архиепископа Вассиана Иоанну III

Глава 1. Град Дмитров

Был конец сентября високосного 6989 года от Сотворения мира по греческому хронографу, принятому во всех христианских странах[1]. Древний град Дмитров был тих и спокоен, лишь зачастившие слякотные дожди нагоняли обычную осеннюю хандру и пронизывающую все сырость. И казалось, никакие далекие события не могли бы нарушить его замкнутую умиротворенность. Мирная жизнь здесь давно текла размеренно и неторопливо, неспешная торговля шла выгодно, а власть держалась крепко в руках наместника московского князя. Обычно этот град со всем древним княжеством передавался в удел вторым, по старшинству, сыновьям великих князей. Им доставались всегда лучшие уделы. Потому и владение им было завидным и почетным. Но вот семь лет назад, после смерти Дмитровского князя Юрия Васильевича[2], любимого брата государя нашего, с которым его связывали по-настоящему братские узы, перешел он под власть самого Великого князя Московского Иоанна Васильевича. Из-за чего вышла у него ссора с родными братьями, которые также претендовали на наследство брата. Но помирились скоро братья, целовали крест и разошлись с миром. И стал здесь законно править московский наместник, верша суд и держа порядок.

Но княжеская рознь Дмитрова совсем не коснулась, но все равно была разлита в воздухе неубывающая тревожность, и городской люд давно уже это явственно ощущал, лишь изредка ловя отголоски немыслимых слухов о далеких событиях где-то на юго-западных рубежах разросшегося к концу века Великого княжества Московского.

К тому же уже подходила по принятому летосчислению к концу седьмая тысяча лет от Сотворения мира, неумолимо бежало никем неуправляемое время, и многие уличные пророки во всю везде кликушествовали о скором конце света, призывая горько всех каяться. Мирская жизнь казалась тогда простому люду еще кратковременней, перед необозримой вечностью будущей загробной жизни. И вселялись в людей уныние и равнодушие к благу отечества от печальных размышлений, что теперь все равно все ненадолго. И множество чудес и знамений вдруг появилось в это время, страша простолюдинов еще больше, чем когда либо. То выпадал глубокий снег в мае месяце, то явится звезда на небеси с хвостом, а то Ростовское озеро страшно завывало по заверениям свидетелей каждую ночь целых две недели. И ходила по городам еще язва, называемая в летописях железою, особенно свирепствовавшая в псковских и новгородских землях.

А тут с лета Московская Русь стала жить еще и ожиданием нашествия татар и все об этом говорили, как оно теперь все сложится?! Стоит ли их страшиться вообще, перед концом гибели всего мира? В народе не забылись еще предыдущие разорения Русской земли, многие старики помнили родню и знакомых, навсегда сгинувших в татарском полоне. Когда после нашествий целые города оставались пустыми, а храмы молчаливо стояли годами без церковного пения. Сколько раз и Дмитров разорялся татарами. Да и неспешные рассказы стариков порой пугали жутью своей безысходности, перед неисчислимой силой поганых кочевников. Хотя теперь Русь еще больше окрепла и сплотилась под властью Великого князя Московского Иоанна Васильевича. А бывший могущественный Улус Джучи, который именовали русские Ордой[3] и наводивший ужас на все русские княжества, давно распался, и осталось от него лишь ханство, именовавшееся современниками Большой Ордой[4]. Царила там постоянно междоусобица, но каждый хан нуждался в деньгах, и хотел больше дани со своих подвластных народов. Собирал тогда он воинские рати, а воинами бесчисленные степные кочевья еще не оскудели, и шел в привычный набег.

Приходили здесь восемь лет назад на Русь ордынцы во главе с царем Ахматом[5], именно так русские именовали ордынских ханов. Шли на Москву, да не смогли переправиться проклятые татары через полноводную Оку. Взяли тогда они приступом стены города Алексина… Два дня оборонялись горожане и побили много татар… но не осталось у защитников ни стрел, ни копий и град пал. А на противоположном берегу реки стояли покойный ныне Дмитровский князь Юрий Васильевич с русскими воеводами и ратью, и плакали, что не могут помочь своим соотечественникам. Разорили татары город, взяли полон, да и убрались восвояси. С тех пор перестала Московская Русь платить дань проклятым басурманам, и растоптал вскоре Иоанн III ордынскую басму[6] и умертвил их послов. Одного лишь оставил в живых, дабы передал наказ своему царю, чтобы забыл дорогу на Русь… Но пришла теперь еще большая сила татарская с жадностью вновь напомнить Московии о своем данничестве, и вел их опять энергичный и честолюбивый царь Ахмат, вместе со своим братаничем царем Касымом и 6 сыновьями, мечтавший возродить блеск былой державы Чингизидов …

Уже спускались первые сумерки, когда среди нескончаемого дремучего леса вдоль дороги вдруг открылся и вырисовался на фоне уже зашедшего светила могучий деревянный Кремль, грозно стоявший на высоком валу с высокими сторожевыми башнями. К Дмитрову скоро подъезжал длинный и шумный великокняжеский обоз во главе с множеством крикливых верховых. Со скрипучими большими крепостными воротами чуть замешкалась охрана, медленно открывая их, и сразу услышала в свой адрес много отборной брани, за свою нерасторопность. Бесцеремонно въезжала в город владетельная Москва в свой удел. Несмотря на замиравшие в темноте улицы слух об обозе моментально разнесся по городу. А он был обширный и богатый, давно ставший северным портом великокняжеской Москвы. Сюда привозили товары по суше, а затем по рекам Сестре и Яхроме доставляли к Волге. А дмитровские купцы достигали даже Хвалынского моря[7]. Через него шла торговля и с севером, куда доставлялся хлеб и откуда в Москву везли пушнину, соль и дорогих ловчих птиц.

Дмитров был взбудоражен появлением многолюдного обоза московитов. Некоторые горожане поспешили на большой торг, а кто потянулся на княжий двор за свежими новостями. Да, давно не видели горожане столько знати в дорогих кафтанах и браных-узорчатых платьях. Хотя наместник заранее знал о прибытии жены государя Московского Иоанна III – намедни привез известие верховой, дабы подготовились к ее приезду.

Властную вторую жену государя – гречанку Софью Фоминичну[8] или римлянку, как ее называли за глаза, не очень жаловали в народе. Государь женился на ней больше из политического расчета, через шесть лет после смерти первой жены тверской княжны Марии Борисовны[9]. И вырос к тому времени уже их сын Иоанн Младой, как его прозывали, став полноценным соправителем отца, и титул великокняжеский получил. Даже серебряная копейка «московка» на монетном дворе печаталась с именами двух государей. Князей почитали, потому приехавшей 17-летней Софье пришлось с трудом завоевывать себе хоть слабое влияние при великокняжеском дворе. Время было смутное, когда старые традиции быстро ломались, а ее супруг жестко ломал во всех любое себе неподчинение. С тайным ужасом она наблюдала разгром Великого Новгорода[10], о котором много слышала еще в Риме. Видела покорное повиновение его бояр и прибытие в Москву его непокорного вечевого колокола. Потому приходилось ей во всем приспосабливаться в этой непонятной ей еще стране, с грубыми привычками для ее изнеженного духа.

Но теперь уже восьмой год она была великой княжной, и была уже не той несмышленой девицей, коей приехала на Русь. Хотя и не успела еще широко обзавестись своими приспешниками при дворе. Потому старалась мудро лавировать и сама угождать еще сильным удельным русским князьям. Вот и выдала удачно только что замуж свою племянницу[11] Марию, выписав ее срочно из Рима, за мужниного родственника – сына князя Верейского Михаила Андреевича – Василия. Князь Верейский Михаил приходился двоюродным дядей ее мужу и, владея немалой частью Москвы[12], чаще проживал в столице. Богатый, добросердечный и в меру уступчивый, но, несмотря на это нелегко было договориться с ним о сватовстве его сына. Целый год обхаживала она его, прельщая византийским родословием. А сын его воевода был завидным женихом на Москве, и уже не раз ходил в походы вместе с отцом – и на Казанское царство, и на Новгород, и на Ахмата восемь лет назад… Не раз стоял за Русь, оправдав мужеством и отвагой свое приставшее к нему прозвище Василий Удалой. И дала за племянницей она немалое приданое из великокняжеской казны. И поспешно бежала теперь из Москвы в эти тревожные дни, направляясь к ним в дальнее их княжество Белозерское, вместе со своими тремя дочерями, годовалым сыном Василием и по весне родившимся младенцем Георгием. Сам князь Верейский Михаил предложил и напутствовал ее на дальнюю дорогу, оставшись сам в Москве. Да и сын его Василий с лета был в великокняжеском войске, стоявшем на Оке. Кто ее теперь там встретит, только лишь племянница, и то радость. А старинное княжество их было надежно и давно верно служило Москве, обладая к тому же немалой воинской силой. Да и туда татары не пойдут, слишком далеко, кругом бочаги на дорогах[13] ныне, а вокруг непроходимые топи, туда по осени добраться невыносимая тягость. Под надежной защитой всегда безопасно можно переждать нагрянувшую опасность. И отдохнуть, заодно, от дворовых интриг. Боже, как промыслительно все сложилось, слава тебе Господи, думала она, въезжая теперь в вечерний Дмитров…

Небольшой деревянный храм во имя Святого Димитрия Солунского, небесного покровителя города, был полон паствы. В большинстве своем здесь были дмитровские бояре и некоторые именитые граждане, челядь которых тесно толпилась в притворе… Вечерня уже близилась к концу, когда среди прихожан протиснулся один из холопов к наместнику с сообщением о прибытии важных гостей. Наместник быстро перекрестился и развернувшись поспешно стал пробираться к выходу со своими приближенными. Сразу в храме стало просторнее после их ухода. «Приехала…, жена князя московского…», – пробежал быстрый шепоток среди всегда все знающих по рядам. Эту римлянку не очень привечали, и появление ее было подобно раскату грома в начале весны: неожиданно и непонятно…

– Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй… – троекратно сразу запел высоко раскатисто знаменным распевом церковный хор, словно прося Бога отвести нагрянувшую нежданно беду. А также пробежал вдруг злобный шепоток по рядам: «вот и побежали московиты, прости Господи».

Возглавлявший богослужение Ростовский архиепископ Вассиан, со странным прозвищем Рыло, услышав вкрадчивую новость от дьякона в алтаре, продолжил службу, но мысли его непроизвольно уже устремлялись к прибывшим гостям. Прибытие жены государя было большой неожиданностью для всех. Что могло случиться на Москве, если Софья оказалась в Дмитрове? Он, как духовник государя, должен был узнать новости побыстрее из первых рук. Где татары теперь, неужели так все плохо? В последнее время известия приходили обрывочные…. Службу он заканчивал второпях, поручив последующую утреню сослуживавшему ему священнику. А сам, лишь скинув облачения, быстрым шагом устремился по деревянной мостовой на бывший княжеский двор. За ним поспешно следовал юный помощник – служка.

– Что могло случиться владыка? – вопрошал поспешащий юноша. Неужто татары под Москвой?

– Типун тебе на язык. Мали ли что… и почему…

Владыка был весьма красноречив в проповедях, за что именовали его современники Демосфеном, уважаемым именем древнегреческого философа. Но только не в тот момент, когда мысли его были устремлены к загадочному прибытию жены государя. Уже тринадцать лет он был архиепископом Ростовским, Ярославским и Белозерским. Кафедра его, к слову сказать, была одной из древнейших на Руси, даже старше новгородской. Потому возводились на нее архипастыри мудрые и дарами Божьими отмеченные. Таким был и Вассиан, побывавший уже и игуменом Троице-Сергиева монастыря. По годам он уже был старец, седовласый, но удивительно сохранивший живительную энергию плодотворной жизни. Грузный и непоколебимый, но в тоже время он мог долго и с детской непосредственностью любоваться какой-нибудь букашкой, как удивительным творением Божьим. Всегда заботясь о духовном благополучии своей паствы, окармляя ее во всех вверенных ему княжествах, он часто разъезжал по ним, но и не забывал духовного наставничества государя, убежденный в важности своей миссии. Во всех перепитиях великокняжеских распрей он неизменно был на его стороне. И государь платил взаимной благодарностью, поддерживая его в нужное время. Когда в июне месяце царь Ахмат провел небольшим отрядом только разведку боем на Оке, то великий князь сразу послал туда передовые рати. Его сын Иоанн Младой выступил вскоре со всеми полками в Серпухов, а как только появился Ахмат на Дону, то и сам государь 23 июля поспешил с ратью в Коломну, дабы преградить путь на Москву и не дать ордынцам переправиться через реку. И встали русские рати вдоль левого берега Оки от Тарусы до Коломны. А Вассиан вместе с Митрополитом всея Руси Геронтием благословлял тогда государя на поход против неверных. Великий князь с тех пор и стоял в Коломне, видно что-то изменилось, раз жена его неожиданно появилась в Дмитрове…

Да и появление самого архипастыря в Дмитрове было неожиданностью для многих. Сколько чудес и явлений владыка видел на Руси, видно Бог любит Русь, раз снисходит к нам так часто по нашим скорбям. Вот и ныне, возвращаясь из Ярославля, услышал он в одном из монастырей, что в Дмитрове случилось чудо и своими глазами захотел он лицезреть. Прошел слух, что некий отрок Косма[14] рядом с городом на берегу реки Яхромы нашел чудесным образом икону Пресвятой Богородицы. Будто увидел тот яркий свет вокруг иконы и услышал строгий голос, призвавшего его к богоугодной жизни. Поднял он ее и отнес к больному своему боярину и исцелился тот и прославили они вместе Богородицу. Теперь икона та в храме стоит, и служили перед ней молебен, уже который день и многие исцелились дмитровчане также. И храм в благодарность на том месте замыслили срубить, а может и обитель позднее поставить…

Деревянный княжеский двор был по-прежнему ухожен и даже внешне являл огромный достаток княжеской власти. Это видно было даже в нараставших вечерних сумерках. Высокий и весь в деревянном узоречье, радовал глаз он своей неземной красотой. Хотя здесь уже и сидел московский наместник. Подступы ко двору уже хорошо освящались факелами стоявшей кругом охраны, которая сразу узнала Вассиана и почтительно уступила дорогу. Оставив служку, он поднялся на крытую галерею, где сразу столкнулся с выходившим известным родовитым московским боярином Василием Борисовичем Тучко-Морозовым. Был тот одним из первых в боярской думе при великом князе: и знатен и богат. И всегда здравые советы давал, неспешно все продумав и здраво рассудив. Они были с ним хорошо знакомы и ездили вместе зимой  во Ржев с миссией от великого князя к его мятежным братьям, князьям Андрею Углицкому и Борису Волоцкому. Ушли те в январе в мятеж против государя через тверскую отчину к литовской границе. Здесь была и давнишняя, затаившаяся обида из-за раздела наследства умершего Дмитровского князя Юрия Васильевича, которую вроде бы и простили, но пришла новая беда. Схватил государь и заковал в железо князя Иоанна Оболенского Лыко, бывшего наместником в новгородских Великих Луках, что у литовской границы. Больно много жалоб на князя было от горожан, и судил его великий князь своей властью и приказал ему без суда заплатить обиженным, что взыскал лишнего с них. Только князь Лыко не стерпел такой обиды и отъехал от великого князя к его брату Борису на Волок Ламский, пользуясь святым древним правом переходить со службы государя московского к князьям удельным. И велел государь взять его у Бориса силой, да тот не выдал, говоря, что «если кому до него дело, то тут ему суд и тяжба». Но когда Лыко отъехал в свою вотчину, в свои села под Боровском, то там был схвачен, закован и привезен в Москву. Тогда и возмутились братья, что чинит государь насилье тем, кто от него отъехал, нарушая древние княжеские права. Даже за бояр, мол, братьев своих не держит, не уважает и завещание отца забыл, и договор, что после смерти отца сообща решали, как жить. Побросали тогда они свои города и со своими семействами и людьми ушли к литовским рубежам, творя по дороге немалое насилие. И просили короля польского и великого князя литовского Казимира, чтобы он за них вступился. Обрадовался такой распре в семье государя московского Казимир и дал им на содержание семей город Витебск. И обеспокоился народ угрозе междоусобицы княжеской, от которой более всего страдает простой люд. Предложил великий князь, чтобы уладить ссору и вернуть братьев, сверх наследственных уделов выделить им города Алексин и Калугу, но отвергли они гордо его милость и не вернулись. Примирить тогда их не удалось, и положил тогда великий князь упование лишь на Бога. «Но появилась ведь теперь малая надежда примирения, перед угрозой нашествия татар», – подумал мудро Вассиан.

– Владыка, а ты здесь как, чудеса просто! – встретившись нежданно с ростовским архиепископом и духовником государя, вопрошал удивленно седовласый Василий Борисович, бывший конюшим с путём[15], как именовалась его должность при великом князе.

– Да я здесь по своим архипастырским делам, – ответствовал Вассиан, уходя от прямого ответа. Рад тебя видеть Василий Борисович, кажется, недавно мы с тобой к Литве ездили, да уже столько событий произошло за это время. Что на Москве, что с великим князем, говори быстрей, не томи.

– Великий князь пока в Коломне, – размеренно начал грузный боярин, но в Москву собирался намедне, как мне известно. Каширу пожег великий князь дочиста на том берегу, чтобы татарам не досталась для наведения переправ. А Ахмат как рати собрал, которые подошли из степи, так весь сентябрь и простоял на Оке, не смог переправиться. Попытки были, да отбили наши. Кто был на Оке, говорят, что ордынцев невидимая сила пришла, стоят вдоль берега аж до самого горизонта видать. А сейчас по слухам пошел Ахмат в Литву со всей ордой, на соединение с князем Казимиром под Воротынск. Туда и еще другие рати татар пошли от Любутска и Одоева. Если всем удастся соединятся там воедино, то перед этой общей силой нашим дружинам, возможно и не устоять. Все в руках Божьих, владыка, будем надеяться на нашу правду, – говорил боярин, спешно и испуганно, как показалось владыке, осеняя себя суетливо крестным знаменем. Должен же быть и на нашей улице праздник.

– А что братья княжие в Литве, Андрей Большой и Борис, неужто на брата и теперь злятся. Негоже братьям ссориться, когда родной дом огнем запалился, – твердо заговорил архипастырь.

– Владыка, грешно может говорить, но слух прошел, что по их наущению и Ахмат на Русь пришел, прости Господи. И литовский князь с ними сговорился, будто просили его, чтобы во всех обидах им помогал. Государь на них просто в ярости теперь.

– Не может быть этого. Господь не допустит, чтоб брат на брата пошел. Мы же с тобой помним их речи, что не держат они на брата зла, а лишь обида терзает их сердца. Ведь у братьев равные права, а государь с их правами не посчитался. Тем самым презрел родство, как его теперь им обнять-то возможно? Не нам эту их княжью гордость обсуждать с тобой, но человеков вразумлять Господь нам поручил. Потому мы с тобой и ездили в Литву. Присяге на верность великому князю Московскому они изменили, ведь крест целовали, вот что уже тяжкий грех, слово верное нарушили. Этого не поймут никак, что Бог наказать за то тяжко может. С матерью своей, инокиней Марфой[16]… пишут.. не знаешь?

– Не знаю, владыка, то не ведомо совсем мне. На Москве слухов много, черный люд уж в толпы собирается вот, что теперь будет?! Государь все рати от Коломны отправил на Калугу под руку своего сына Иоанна Младого, который стоит под Серпуховым. Чтобы встали воеводы вдоль литовской границы по реке Угре при впадении в Оку. Там переправляться ордынцам легче, река там поуже, бродов и переправ больше и литовцы там силой своей смогут помочь. Туда же пошел с ратью и младший брат государя Андрей Меньшой, князь Вологодский, что стоял под Тарусой, а она ему была подарена государем, как знаешь недавно[17]. И остальные все воеводы пошли на Угру.

– А ты-то чего здесь? Где княгиня и зачем вы здесь?

– Государь приказал нам великую княгиню Софью Фоминичну на Белозеро доставить. В безопасность. Если сеча будет не на жизнь, а на смерть, кто в Москве о семье его побеспокоится? Здесь сейчас в Дмитрове отдохнем немного, а завтра погрузимся на суда и дальше по Яхроме и Волге до Белозерья пойдем. Бог поможет. С нами и казна государева и все боярыни дворовые с прислугой, одни бабы, прости Господи, будь они неладны.

– Не время о детях и семье думать, когда Русь на краю гибели стоит, не тебе ли знать про то боярин. Сколько раз ты ходил воеводой на Новгород, жизнью рисковал, не так ли? О семьях ли пристало нам в такие минуты вспоминать?

– Твоя, правда, владыка…. что сказать.

– Что еще поведаешь, Василий Борисович, не гневись на меня, что вразумляю. Долг свой исполняю.

– Да я не гневаюсь.. Господь с тобою. Тебе владыка нужно к княгине Софье Фоминичне идти. А меня прости, ты меня встретил… я направлялся за Яхрому – Конюшенную слободу великокняжескую посетить, в моей она заботе теперь. Как тиуны[18] там управляются посмотреть с утра, сколько лошадей осталось… Хорошие здесь заливные луга, раздолье табунам княжеским. Хорошо бы и дворцовое село Подлипичье посетить, но где там….Заночую на том берегу, чтоб время завтра не терять. А сейчас прости, время позднее уже. Но княгиня в доме там, в суете пребывает, боярынь дворовых все своих гоняет. Кстати, здесь мы вместе с боярином Андреем Михайловичем Плещеевым, который перед нами к братьям княжьим ездил зимой. Ты его хорошо знаешь, государь ему все свои семейные дела поручает. Да еще дьяк Василь Долматов с нами, может, помнишь? Они там направо в комнатах по галерее. Благослови владыка, – и боярин протянул свои скрещенные руки ладонями вверх.

Вассиан перекрестил боярина, потом властно придвинул ему свою правую руку для поцелуя, и проводил затем его быстро ускользавшую в темноту фигуру длительным взглядом. За ним поспешно устремилась и часть охраны.

Что он сможет сказать княгине теперь, – размышлял Вассиан, если ее сам государь послал на Белозеро. Хоть он и не одобрял в глубине души этот поспешный и преждевременный ее побег из Москвы.

– Заходи, заходи владыка, – обрадованным молодым голосом прозвенела Софья, когда ей доложила одна из боярынь о его приходе. В такие минуты не всегда приходилось держаться дворового княжеского этикета, это понимал Вассиан, но спешность момента требовала быстрых решений. А его возраст и седины взывали к невольному снисхождению.

– Здравствуй моя княгинюшка, – любезно заговорил он, как только вошел в комнату, чуть не задув сквозняком горевшие во множестве в комнате лучины. Как рад тебя неожиданно встретить в этом древнем граде. А сам вдруг неожиданно вспомнил, как еще бабка государева, княгиня Софья Витовтовна убегала через Дмитров в Тверь от занявшего Москву Юрия Димитриевича Звенигородского[19]. Какое странное совпадение… и обе были Софьи: одна литовка, а теперь римлянка. И у обоих были сыновья Василии. Не провидение ли..?

– Как мой крестник, Василий, которого крестил в прошлый год в Сергиевой обители[20], – продолжал мягко Вассиан. Растет божье дитя? Сам внимательно посматривал на лицо Софьи, значительно похорошевшей после недавних родов. Хотя и было оно все в дорогих свинцовых белилах, придававших женской красоте модную изысканную бледность. Многих она удивляла на Руси своей чужеземной красотой и незнакомыми привычками. Но будет над ней тяготеть в глазах московитов какое-то смутное римское прошлое, которое будет преследовать ее до конца дней.

– О, владыка, как растет, – быстро заговорила о своем первенце молодая мать. И все лицо ее сразу преобразилось: заблистало и расцвело радостью от упоминания о своем дитяти. То был первенец мальчик, которого она ездила вымаливать в Сергиевскую обитель, до того рождались лишь девочки. А она втайне мечтала о пока явно невозможном: о будущем престоле для своего наследника. Лишь много лет спустя это невозможное свершится… А пока она продолжала:

– И младенец Георгий, что весной только родился у нас, все благодатно, слава Богу. Его отец Паисий крестил, тоже в Сергиевой обители. Теперь он там настоятелем, да ты знаешь лучше меня.

– Хорошо знаю, государю он всегда верная поддержка. Уже как два года там старец, это наш великий подвижник. Из аскетов сам будет, из древнего Кирилло-Белозерского монастыря, но чернецов своих в Сергиевой обители никак не может, говорят, обратить на путь Божий, на молитву и строгий пост, к воздержанию приучить. Ропщут на него они, его поучений совсем не слушают, даже замышляли побить. И сам мучается, привыкший к строгой духовной и телесной жизни. Знаю, порывался к великому князю, чтобы отпустил его от игуменства. Но теперь нам всем в благодатный труд – только молитва святая, о других заботах время забыть.

Слышал княгиня, что на Белозеро само следуете.. Так вот, там к обителям заволжских старцев благодатно и сможешь сама припасть. Их учения и труды осмыслить. Кирилло-Белозерский монастырь посетить. Его кстати недавно матушка государыня наша княгиня Марфа от пошлин освободила, дай ей Бог многолетия. И Сергиеву обитель тоже, правда, ранее. В обители Белозерской не умерщвление плоти монашеской увидишь, а сам дух почувствуешь, как воспаряет он прямо к Богу. Там воочию сможешь осознать монашеские подвиги простой братии. Не увидеть там дорогих сосудов и облачений, не увидеть княжеского великолепия, но зато возможно приблизиться к евангельским идеалам, даст Бог. Совместишь пользу мирскую с духовной. Помолишься и за своих дитятей, и за мужа-государя и за Русь. На то и благословляю, – при этих словах владыка встал и широко перекрестил княгиню. Как мне на крестника-то своего взглянуть, можно?

– Спят они уже, извини владыка, все в соседней комнате, с няньками, завтра мы вам все во всей красе покажемся – нашему благодетелю. Помолитесь за нас, если бы вы знали, сколько пришлось перенести нам за эти нескончаемые дни…

– Молюсь за вас постоянно, княгиня,– и это было сущей правдой. В том долг мой пастыря, чтоб росло потомство государево здоровым и крепким. А что великий князь, пишет?

– Да по его воле мы и отправились, да и князь Верейский Михаил Андреевич благословил нас в своем княжестве переждать. Неспокойно стало на Москве, все в страхе пребывают. Как чудотворную святыню – икону нашей Пресвятой Богородицы из Владимира привезли, так перед ней постоянно и нескончаемо молебны все идут в новом Успенском соборе. И все взывают к ее защите. Одна надежда на нее. Говорят, она от нашествия хромого Тимура (Тамерлана) спасла Русь. Что явилась ему Владычица наша во сне, и повернул он свои рати от Ельца назад в степь. Правду ли, владыка, люди говорят?

– Сущая правда, и от Тимура и от Едигея спасала[21]. От веры нашей благодатный промысел зависит. Будем горячо молиться – отвратит Господь и от нашествия агорян, и дарует победу, если до битвы дойдет постоять за веру христианскую. Ведь поганые иначе все уничтожат…Что на Москве теперь, какие новости княгиня?

– Каждый день все меняется владыка. Князь Иоанн Юрьевич да дьяк Василий Мамырев держат порядок в граде, насколько возможно, да Верейский князь Михаил Андреевич им помогает. Который день вокруг Кремля посады жгли, народ и зароптал… Помните пожар четыре года назад, когда Китай город и Кремль горел? В одном Кремле только двенадцать церквей сгорело тогда! Мы удивлялись всё, как двор великокняжеский сумели отстоять и амбары! А то бы и жить было негде. Народ весь в Кремль подался, чтоб осаду переждать, хлеба не хватает, вот решают князья, открывать ли великокняжеские житницы хлебные? На боярский совет ждут государя. А если осада случится, в самом деле, на сколько хлеба тогда хватит? Матушка Марфа решила остаться в граде, все сыновей своих пытается примирить. Как знаю, со своим любимым сыном Андреем Большим переписывается… Братья даже били челом государю о прощении, но он не принял их челобитья. А супруг писал, что скоро будет на Москве, да велел нам его не дожидаться… От пожаров заволокло все дымом, дышать уже нечем, вот мы и подались в Белозерье. Как в Ростове, в вашей епархии, все спокойно?

– Как в Москве летом у Лазаря Святого молния в барабан попала ночью, и погорело много икон в казне государевой, так и у нас в Ростове тогда же храм Святого Николы погорел, и причудливые кресты чудотворные погорели. Храмы Божьи уже стали гореть княгиня, все по грехам нашим. Когда это было? Я уж завтра княгинюшка, не серчай, сразу с утра в Москву двинусь, там государя буду дожидаться. Там молебен надо сослужить у Пресвятой Богородицы, акафисты почитать. Как митрополит Геронтий, не болеет? – вспомнил Вассиан своего строгого архипастыря, которого и он как Ростовский архиепископ семь лет назад поставлял на Русскую митрополию вместе с другими русскими епископами[22].

– Да нет, слава Богу, сам в неустанных трудах и заботах о пастве. На время все распри поутихли ныне, не гоже святым отцам в такие минуты ссориться, все понимают. Да на новом каменном митрополичьем дворе, что возвел он, только отделка закончилась. И Успенский собор, что Фиорованти так хитро соорудил… теперь решают, кому писать из мастеров-изографов.

Вассиан с теплым чувством вспомнил, какой невиданной красоты собор возвели в Москве иноземцы, не меньше Софии Новгородской будет, а может и самой Святой Софии в Царьграде, кто ж там был? Но сколько латинян стало теперь на Москве, сколько греков и итальянцев, пожелавших служить богатому и щедрому великому князю Московскому. Всех их князь наприглашал, что стали они теснить во всем местных мастеров. И вызывало это всеобщее неудовольствие. Вспомнил и твердый неуживчивый по нынешним сложным временам митрополичий характер, крепко державшегося старины во всех делах церковных, что приводило часто его к размолвкам с государем. Так в прошлом году, освящал он Успенский собор крестным ходом, ходя с крестами супротив солнца. Когда государь узнал о таком освящении, то разгневался и приказал ходить «по солони», как он ведал по своему разумению. Тут и последовал жаркий спор из-за обряда освящения. И стали все искать истины в книгах, да ничего не нашли. Сам Вассиан и архимандрит Чудовский Геннадий поддержали государя, потому как Христос – солнце праведное, и как оно ходит, так и правильно для человека, с востока на запад. Но митрополит Геронтий не соглашался, твердо стоя на своем, говоря, что диакон совершает каждение вокруг престола против солнца, и убеждал крепостью своих слов великого князя. Поддержали митрополита и другие игумены, говоря, что так освящают всегда и на Афонской Святой Горе. Тогда великий князь до разрешения спора запретил вообще освящать новые храмы, потому стояли они неосвященные долго по всей Москве, что начали даже роптать священники. Потеряв надежду переубедить государя Геронтий даже съехал с митрополичьего двора в Симонов монастырь, где прежде был настоятелем и пригрозил сложить с себя сан, если государь не побьет ему челом. И пришлось государю уступить и прийти в обитель на поклон, обещая во всем слушаться святителя. А по поводу хождения с крестами государь положился на его благую волю и старину.

И в один из таких дней разногласий с митрополитом приказал государь свести с митрополичьего двора ведение официальной летописи Московской Руси и передал ее в архиепископию Ростова, т.е. ему, Вассиану. С тех пор он этим и ведает. Обида, конечно, закралась в сердце митрополита, как без этого, но он человек высоко чтящий Бога, и потому покорно принимал в нецерковных делах волю государя.

Вспомнил старец и как два года назад монахи Кирилло-Белозерского монастыря в его епархии отказались подчиняться его суду, как Ростовского владыки. Ссылаясь на то, что опека над обителью была по старине вверена местному Белозерскому князю. Это еще с игуменства преподобного Кирилла, основателя монастыря пошло. Их поддержал и митрополит Геронтий, подтвердивший своей грамотой незыблемость прав удельной старины. И пришлось ему обращаться тогда за помощью к государю с жалобой. Даже на созванном в Москве соборе мнения по тому вопросу разделились. Тогда великий князь Иоанн Васильевич вытребовал у двоюродного дяди, князя Михаила Белозерского, митрополичью ту грамоту и разорвал ее на глазах у всех. И постановил монастырю впредь признавать власть Ростовского архиепископа. Скор был на свои решения государь всегда, за глаза его и прозывали недаром «Грозным». Хотя чаще говорили о том в похвальном смысле: как грозным для строптивых и ослушников. Но не озлобило тогда князя Белозерского, что его древние права ущемили, и остался он верным «меньшим братом» государю. И теперь вот ехала княгиня Софья в его Белозерское княжество…

– Здесь под Вышгородом, говорят, священный Баран-камень стоит на Яхроме, не слышал владыка? – продолжала княгиня. Наш боярин Андрей Михайлович Плещеев собирается к нему завтра с раннего утра отправиться. Говорят, кто прикасается к камню, тот неуязвимым становится для стрелы и меча вражеского. У меня вон Мария из Яхромских, легенды про него сказывает. Мария, подойди… расскажи нам, что мне ведала.

– Матушка, да это люди сказывают, что приплыл он по реке давным-давно, да не просто приплыл, а против течения сам пришел. А другие сказывают, что это осколок волшебного Алатырь-камня, о котором в легендах рассказывается и в Голубиной книге[23] говорится. И что в Московию привез его один богатырь с Белого моря, да и расколол потом на 9 частей и разложил их все у русских городов как обереги. И потекли из-под них быстрые реки, всему миру на исцеление и пропитание. И люди от них все исцеляются. Вот так говорят.

– Люди много болтают, а про Бога забывают. Лучше чаще в церковь ходили бы…

– Владыка, – вдруг перебила Мария, к нему и татары приходили, правда, приложились, говорят, а потом побросали оружие и убежали. А наши, кто прикладывался, то все в боях остались живы. Такая волшебная сила в том камне заключена.

– Сила наша в Боге и в вере христианской. В Господа надо больше верить, а не в народные сказки и приметы, Марьюшка, –  ответствовал снисходительно владыка.

– Владыка, – продолжала настойчиво не в меру разговорчивая Мария. Но в ее голосе послышалось уже вкрадчивое волнение и переживание. А что же теперь татары-то…Неужто изверги такие идут… У нас в Дмитрове вон несколько семей татар живет, и никакой розни с ними нет, никто их не боится. Хорошие соседи, в мире живут. И у вас в Ростове, говорят, татар полным-полно. Как будто другие люди? Как же это?

Вассиан удивился сам, вспомнив, как много татар живет в самом Ростове, наверное, больше чем в других городах на Руси, и давно они стали там привычными соседями. Бывало, что и выручали город даже от татарских набегов, упрашивая сородичей быть милостивыми к покорному граду.

– Но то крещеные в вере православной…, – заметил Вассиан, протяжно выговаривая слова. Крещеному Бог даже дыхание дает другое, не то, что мысли выправляет. Вот что скажу вам… Почитается у нас в Ростове такой святой Петр Ростовский, так он даже из рода Чингизидов будет, одним из правнуков самого Чингисхана. А сколько сделал он для просвещения своих соплеменников в Орде, даже сын подлого Батыя, Сартак крестился от него, став побратимом потом Александра Невского. Он и Петровский монастырь основал у нас, где и упокоился за кроткой молитвой. Немалой святости был человек, потому с особой любовью и почитают доныне его люди. Или вот.. в Великом Устюге есть святой Иоанн, тоже крещеный татарин, а как припал к вере, то возвел храм во имя Иоанна Предтечи. Целая история с ним вышла, ведь сначала басурманин тот был ставленником самой Орды в городе, да влюбился в свою наложницу Марию, и стал от нее, говорят, без ума. И сумела простая крестьянка, не умудренная даже книжной премудростью, просветить басурманина Словом Божьим. Тем и судьбу его круто повернула ко Христу. Воистину, велик Господь Бог в своей силе. А как крестился, то разогнал свой гарем, венчался на Марии, и во искупление грехов возвел тот достопамятный храм.

А про себя владыка подумал, а сколько князей наших взяли себе в жены дочерей ханских мурз, ища благоволения у татарских владык[24]. И их многие потомки правят до сих пор на Руси. Трудно стало различить у православных: где теперь татарин, а где свой русский…поди разберись. Воистину говорится: «ни иудея, ни эллина».

– Заговорился я с вами… Княгинюшка, я уж пойду… Тебе Божьей помощи и Ангела Хранителя в дальнюю дорогу, а мне еще в обитель святых мучеников Бориса и Глеба нужно добраться. Там заночую.

– Так оставайся здесь, терем большой, сейчас тебе все приготовят владыка.

– Нет, спасибо, обещал со старцем разговор один закончить там. Здесь в двух верстах новую обитель поставили, и братия подобралась там достойная. Дай им Бог завершить задуманное. И граду Дмитриеву их молитвы будут добрым подспорьем, – и, благословив княгиню и всех ее дворовых боярынь, в которых ходили молодые жены и дочери знатнейших московских бояр, владыка удалился. А за дверьми уже его ожидал услужливый холоп, посланный наместником, чтобы проводить к его предыдущему ночлегу в Борисоглебском монастыре на присланной повозке.

 

Глава 2. Москва

1.

Въезжая в Москву архиепископ Ростовский Вассиан не узнавал ее вовсе, так она изменилась за пару месяцев его отсутствия. Кругом в посаде догорали и тлели головешки. Одинокие москвичи, как и одичавшие собаки, казалось бездумно бродили меж дымившихся бревен, все время что-то выискивая в пепелищах. Сердце сжималось от увиденного ужаса. Такими выжженными оставались города после нашествия татар, но их-то еще не было на Москве…

Подъезжая к Кремлю народу на разбитой сентябрьскими дождями в грязь дороге, значительно прибавилось. Но что с ним стало: обозленные мужики в веретье[25] и сермягах, тащили свое скорбное имущество в город, чтобы там осаду пересидеть, исподлобья взирая на проезжавшего в крытой повозке Вассиана. Смятение и тревога отражались в их глубоко запавших глазах. Владыку сопровождали нескольких всадников – не пристало владыке ездить верхом и без охраны, потому как в то время на дорогах разбойничали лихие люди, что было смертельно опасно. Архиепископ все время молился за проходящих мимо горожан и за великого князя, вынужденного принимать такие жесткие меры. Ведь приближалась неумолимо зима, а люди оставались без крыши над головой. Им предстояли впереди немыслимые тяготы…

– Спаси нас Господи, прости нам грехи наши и помилуй раб твоих, – шептал все владыка, молясь о простом черном люде.

Кремль был переполнен людьми, пришедших под надежные стены крепости искать защиты и переждать надвигавшуюся беду. Вассиан не поехал сразу на новый митрополичий двор, лишь посмотрев издали на недавно отстроенные каменные ворота из обожженного кирпича, а за ними высокие и строгие каменные палаты. Он первым делом отправился в Чудов монастырь[26], где архимандритом был Геннадий, его верный единомышленник, и к тому же глубокий знаток и переводчик Священного Писания. С ним они не раз вместе выступали в поддержку великого князя. В центре обители возвышалась богато украшенная небольшая каменная церковь во имя Чуда святого Архистратига Михаила в Хонех. В монастыре в заключение уже второй год содержался последний независимый новгородский архиепископ Феофил по решению государя, о здоровье которого он сразу справился у иноков. Вассиан пытался о нем хлопотать не раз перед государем, но это был тот случай, когда все было бесполезно перед неукротимой волей великого князя.

Молодой монах проводил его через ряд коридоров до двери кельи, заглянув в которую он обратился к настоятелю:

– Отче, к вам владыка святый Вассиан.

Ответа не было слышно, но пропустив владыку, тот, изрядно согнувшись в проеме, чуть ли не сразу оказался в объятиях отца Геннадия:

– А, владыка Вассиан, как я рад тебя видеть – подчеркнуто важно и шутливо заговорил тот, расплываясь в улыбке, обнимая и с любовью всматриваясь в него.

– И я тебя рад видеть, ваше преподобие, – ответствовал радостно Вассиан. Они были знакомы уже целую вечность, потому их отношения были пронизаны теплотой и участием.

– Как тебя в погреб больше не сажали? – игриво продолжил Вассиан, намекая на прошлый случай зимой, когда придравшись к нарушениям поста в Крещенский сочельник, накануне праздника Богоявления, грозный митрополит заключил архимандрита, как какого-то мальчишку в холодный ледник. Лишь заступничество великого князя тогда за своего любимца, сославшегося на митрополита Фотия, прощавшего подобное прегрешение, удалось выпечалить архимандрита из ледника. Конечно, то была и мелкая месть архимандриту за поддержку позиции великого князя в порядке освящения Успенского собора. Но то казалось, все было уже в далеком прошлом.

– Сколько времени пробежало, сколько событий случилось, не знаешь, с чего начать, – начал свой неспешный рассказ отец Геннадий, после обмена с гостем разными любезностями. Наш государь, наверное, после Покрова дня[27] приехал в Москву с Коломны вместе с князем Федор Федоровичем Палицыным. Тогда только пожгли посады, и княгиня Софья отправилась в Белозерье. Хвала Богу митрополит Геронтий уговорил великую княгиню Марфу остаться в городе, о чем была великая радость в народе. А как уехала Софья Фоминична, так по городу слух пошел, что Москву великий князь татарам решил сдать. Он еще на Оке был, а кто-то из бояр уже покинул город, да и многие их жены с государыней уехали. Сам понимаешь, все в неведении, что случилось? То ли татары перешли Оку, то ли наши рати побиты, запаниковал народ. Помнишь, как писано в летописях, как дед государя Василий Димитриевич бежал из Москвы[28], когда Едигей подошел к городу. А как его прадед Димитрий Донской выехал из Москвы при подходе Тохтамышевой рати? Ведь большинство бояр тогда сбежало, лишь люд простой, черные люди обороняли Москву несколько дней. И навряд-ли Тохтамыш стены крепостные взял бы, если бы бояре не поверили его обещаниям и сами не открыли ворота. Все пожег татарин тогда и все разграбил. Потому в Москве народ в страхе ныне пребывает, помня о неизбежной участи горожан в случае сдачи города, и уж не очень-то верят князю. Одна надежда на промысел Божий. Вот непрестанно и молятся все со слезами Господу нашему Иисусу Христу и Преславной Владычице нашей Богородице. Молебны непрестанно идут в Успении перед ее чудотворной иконой. Некуда простым людям бежать, потому и стоят они за родную землю до смерти, здесь всей плотью своей прорастая.

Седовласый Вассиан нетерпеливо теребил руками канву облачения, дожидаясь окончания рассказа.

– Потому как великого князя увидели черные люди намедни в посаде, так сразу подумали, что Москву оставляет, раз войско на Оке бросил. Что еще можно было думать? И стали ему пенять и без стеснения его винить, что ты, мол, государь, князь великий, над нами княжишь в кроткие и тихие времена, и много взыскиваешь с нас в казну свою, а теперь, разгневав царя татарского тем, что дани ему не платишь, хочешь сдать город и выдать нас. Охрана попыталась горлопанов сразу жестко унять, в общем, как говорят, нашла коса на камень. И стали тогда кидать в охрану камни и одного из них помяли, говорят. Позднее собралась толпа поболе и в Кремль решительно двинулась, вот он и решился в Красном Селе отсидеться. Село там богатое и древнее, по духовной грамоте отца ему еще завещано. И то было бы не удивительно, что государь появился в своей вотчине, а что злых мыслей горожан испугался. Я уж засомневался, а действительно ли, не хочет князь и в правду отъехать от Москвы. Ведь отъехал же от Коломны…

Вассиан бывал в том селе, и именовалось оно красным, потому что располагалось в красивой и живописной местности вокруг огромного пруда, в начале Стромынской дороги, шедшей на древние города Суздаль и Владимир-на-Клязьме. То была одна из древнейших дорог, связывающая издавна удельные княжества наши.

Вассиан услышав про череду произошедших событий на Москве, был глубоко потрясен. Архимандрит прискорбно поведал о своих сомнениях, чего и он боялся. Неожиданные сомнения ядовитой змеей вкрались и в его душу, но добродетельный ум старца всей силой противился очевидным фактам.

– Пастырь добрый всегда полагает жизнь свою за стадо свое, – медленно начал Вассиан. И святые мученики ради любви Божией на страдания и раны как на пир шли. Неужто мы с тобой так плохо знаем государя, что засомневались в его стойкости христианской, отец Геннадий? Чтобы он в страхе пребывал, когда это было? Неужели он такой плохой пастырь, что бросит врученное ему от Бога словесное стадо духовных овец в пасть приближающегося волка?

– Не сомнения это владыка…, – перебил архимандрит, но энергичный старец Вассиан продолжал.

– Русь только окрылилась для высокого полета, только государь сплотил ее для нового могучего православного царства. Московское, Ростовское, Ярославское княжества, Великий Новгород, все они теперь в единых руках государевых. И другие княжества без его воли уже не живут. В его руки Господь вложил, может быть, судьбу всего православия. Посмотри, все оно под неверными в других странах и все православие там изрушилось. И константинопольский Патриарх в бесерменских руках, чужой волей управляется. И церкви там Божьи в мечети превратили, а какие оставил султан, так на них крестов нет и звона больше нет. И государь правильно не признал ставленников Константинополя, свои митрополиты должны быть у нас и в своей воле. И что все татарам теперь отдать, судьбу созданного потом и кровью Нового нашего Израиля?

– Не понял ты меня владыка, не мои это сомнения. Вокруг князя всегда много больших и хитрых людей, сам знаешь. Могут они ему каждый день нашептывать пагубные мысли, забыв божьи заповеди. Ты духовный отец его, наше дело вразумлять ради спасения на христианские добродетели и отвращать от злой погибели наших духовных чад. Надо ехать нам в Красное Село вместе с митрополитом Геронтием и с государем говорить ради утверждения крепости и силы нашей державной.

– Согласен отец Геннадий, на том и порешим. Только пойду сначала на княжеский двор и к митрополиту зайду, если будет у него время от забот своих меня принять.

2.

Немалую часть Кремля занимал великокняжеский двор, рядом с монастырскими постройками и каменным храмом во имя Спаса Преображения[29], за которым прочно укрепилось прозвище «на Бору». Он был самым древним храмом на Москве, возведенный еще великим князем Иоанном Даниловичем Калитой в честь тысячелетия древнего Царьграда[30], откуда вера к нам христианская пришла. Но разросшаяся Спасская обитель так теснила везде княжеские постройки, что, несмотря на ее древность, государь не раз замышлял перенести монастырь из Кремля[31]. Это дало бы возможность возвести новый каменный великокняжеский дворец, соразмерный мощи и величию теперь нового княжества Московского. Вокруг великокняжеского деревянного дворца располагались хозяйственные постройки: житный двор, с хлебными запасами, заготовленными на случай осады, конюшни и прочие постройки.

Часть дворца, обращенная лицом к берегу Москвы-реки, именовалась «набережной», где размещалась Набережная палата для дворцовых приемов и торжественных встреч. Терем этот весь был расписан необычными фресками, как повествовала летопись «незнаемою подписью и страннолепно подписаны» самого известного тогда изографа на Руси Феофана Грека. С его размашистым и эмоционально насыщенным рисунком и колоритом. А над набережной палатой размещалась женская половина, с венчавшим терем златым верхом. И в виде выступа красовалось там крыльцо-рундук, украшенное все резными балясинами и стекольчатыми окнами. А из окон терема открывался панорамный вид на все Замоскворечье, вплоть до дальнего села Котлы, от которого начиналась дорога в татарскую Орду. Златоверхий терем издалека привлекал все взоры горожан необычным своим убранством и красотой. Здесь сидела век назад великая княгиня Евдокия, провожая взором своего мужа Димитрия с ратью на великую сечь с Мамаем. И сидела на «урундуце под стекольчаты окны»,– писал о ней летописец в повести о Мамаевом побоище. Отсюда летом провожала долгим взглядом, благословляя и рати государя, великая княгиня Марфа.

Вассиан в сопровождении охраны не спеша прошелся по одной из улиц, которую занимали портные, личные мастера великого князя. Уже сформировались городские слободы в посаде, заселенные ремесленным людом и купцами, но лишь портные великого князя имели здесь свою небольшую слободку. Он прошел через монастырь и, войдя в храм Спаса на Бору, почтительно поклонился чудотворным мощам великого молитвенника Руси, святителя Стефана Пермского, проповедника Слова Божьего среди язычников в Великой Перми, где и епископом он стал в новообразованной епархии. Подержал в руках его простой сучковатый посох, неизменно стоявший у гроба, с которым тот исходил сотни верст, но упокоился давно в Москве[32]. Поклонился и мощам жене великого князя Симеона Гордого Марии Александровне, в схиме Фотинии[33]. Вспомнил, как два года назад гробницу ее открывали, а там останки оказались нетленными. Как народ тогда возликовал, увидя такое явленное чудо. И государь приказал торжественно облечь мощи в новые ризы. А Вассиан вместе с архимандритом Чудова монастыря Геннадием служил потом молебен пред ее мощами.

Зашел и в княжий домовой белокаменный Благовещенский собор, дабы полюбоваться расписным иконостасом, писанным вельми славно чудными мастерами иконниками – Феофаном Греком, Прохором с Городца и чернецом Андреем Рублевым.

Но все внутрикремлевское пространство теперь затмевал своей мощью новый величественный собор во имя Успения Пресвятой Богородицы, от которого невозможно было отвести глаз. Храмы во имя Успения Божией Матери давно стали почитаемы более других во всех городах на Руси, так близок сердцу русскому стал этот скорбный и великий православный праздник.

– О, Москва, как ты благолепна стала, – подумал любовно архиепископ Вассиан, искренне любуясь возведенным собором. Но и мой Ростов не хуже, – убеждал он себя, давно отождествляя себя с древним градом. Да и подревнее мы будем века на два. У нас и Ярослав Мудрый княжил и Сергий Радонежский родился. И какой град может похвастаться таким обильным числом деревянного узоречья? Недаром его прозвали в народе Ростовым Великим[34]. Не Москву, а Ростов так прозвали предки. Всего-то городов таких на Руси: Великий Новгород, Великий Устюг, да и Ростов Великий. Издавна здесь были школы с греческими преподавателями и книжная премудрость всегда в почете была. А сколько чудес было явлено на ростовской земле: и толгская икона обретена, и Крест чудотворный[35] обретен недавно, а сколько святых угодников на той чудной земле прославлено было. Но чего по старине различать, по княжествам, теперь это все наше общее стало – Московская Русь одним словом, слава Богу. И перекрестившись двумя перстами на собор, он пошел быстрым шагом к митрополичьим палатам. А сам размышлял от виденного: кругом были толпы народа со скарбом, ожидавшие защиты княжеской от татар. Но душа подло все мучилась сомнениями за князя, после недавнего разговора с архимандритом.

Уже входя в митрополичьи палаты, он услышал издалека пробежавший по толпе громкий возглас: «Государь, государь едет» и увидел, как многие почтительно замерли в земном поклоне. Но некоторые не склонили головы пред великим князем, выдавая тем свое презрение и в тоже время отчаяние пред своим неясным будущим. Быстро проскакал большой княжеский кортеж к дворцу из конных вооруженных всадников. Верхом ездил и государь, как и все мужчины из боярских родов, не представляя как можно трястись в конном экипаже, не роняя мужского достоинства. Вассиан заколебался, нерешительно входя в митрополичьи палаты и пропуская вперед нескольких спешащих иноков. Но пока он разминался в сенях и разговаривал со встретившимся знакомым монахом, видно иноки сообщили архиерею о приезде государя. И как только Вассиан начал подниматься по лестнице, митрополит уже спускался ему навстречу вместе с Троицким игуменом Паисием и архимандритом Сарским и Подонским [36] Прохором, давно ставшим правой рукой митрополита по всем делам в Московской епархии. С последним у Вассиана сложились добрые отношения с тех пор, как вместе возводили на митрополичий престол Геронтия. А потом вместе просили государя возвратить в Пафнутьев монастырь настоятелем отца Иосифа, внезапно рассорившегося со своей братией[37].

– Преосвященный владыка Геронтий, рад тебя приветствовать, – любезно приветствовал Вассиан архипастыря, и вас, ваши преподобия Паисий и Прохор.

– А, Ростовский владыка, рад видеть тебя Вассиан. Ты вовремя, государь только приехал, пойдем вместе на княжий двор. Ты же духовник его, тебе пристало, и привечать его первым. Сам знаешь наши отношения порой с ним. Но сейчас не время распри вспоминать, их пламя только дьявол подло раздувает. Пойдемте быстрее святые отцы.

И они вместе поспешили с охраной в великокняжеский дворец, пробираясь через неохотно расступавшуюся толпу.

– Какой красавец собор возвели, диву даешься,– проходя мимо Успенского, говорил восхищенно Вассиан. На загляденье и на славу Москве и всем княжествам нашим русским.

– Все мы вместе дивимся красоте его, – отвечал кратко, всегда сосредоточенный Геронтий. Только денег сейчас государь не отпускает на роспись иконостаса. Надо деисус вот писать с праздниками и пророками, сам знаешь. Вон иконник Дионисий с артелью сто рублей запросил. Его иконы вельми чудны и радуют глаз, потому не отпускаем его со двора.

– Позволь я пришлю Преосвященный владыка Геронтий. Одному делу служим. Позволь в божьем чудном деле поучаствовать.

– Ну, если можешь владыка, будем рады.

И скоро «..владыка Ростовский дал сто рублев мастерам иконникам Дионисию, да попу Тимофею, да Ярцу, да Коне писати Деисус в новую церковь Святую Богородицы, иже написавши чудно велми, и с праздники и с пророки, – так записал летописец. И заблистал скоро соборный иконостас изысканной гармонией чистых цветов удивительного изографа Московской Руси Дионисия.

В великокняжеском дворце святых отцов скоро проводили в небольшую светлицу, где за длинным столом уже сидели князья Федор Палицын и Михаил Верейский. Увидев входящих духовных лиц, государь приветливо пригласил их: «входите, входите… преосвященный.. владыки…», указывая перстом на свободные места, и не очень заботясь о правильности обращения. Было видно, что прерванный разговор был неприятный, и чувствовалась какая-то неловкость. А на лице государя лежала явная усталость, печаль и внутренняя напряженность.

– Что государя так печалит? – первым начал старец Вассиан, разглаживая бороду и прерывая нависшее молчание, поделись сомнениями. Для того мы и пришли, чтобы разделить тяготы твои. За тобой стадо христово и Богом данная премудрость, а за нами духовные откровения божьи… Давай вместе держать совет и думу, – на правах духовника государева предложил он, раскрывая тайну их визита.

– Владыки, не буду долго говорить и лукавить пред вами, вы меня хорошо знаете, сколько сил было положено, чтобы Русь сплотить в единое княжество. Ни жизни, ни души не жалел никогда, под Покровом Божьим и с вашими советами. Но сейчас Ахмат с Оки пошел в Литву и станет на Угре скоро, где с Казимиром намерен соединиться. А оттуда ударить вместе на Русь. Это не страх мой говорит, но положение у нас шаткое, потому как рати наши могут не сдержать их мощный натиск. А за ним разорение Земли Русской тогда. Соберу еще дружин, но хватит ли?! Только Божье провидение сможет отвести от нас сейчас удар…

– Так на Божье провидение и силу Божью положись великий князь, – сказал уверенно Геронтий. Что раньше времени злым мыслям давать собой овладевать. Или на Бога христианского уж не полагаешься? Или хочешь татарам сдаться или с безбожниками договариваться о мире? Посмотри, как сейчас народ возмущен, какие разные слухи уже поползли по столице. А люд правду чует. И не слушай малодушных друзей мира, кто коварно будет тебе нашептывать о мнимой пользе твоей.

– А может и стоит договариваться, вдруг в сече не выстоим, – нерешительно начал государь, привыкший взвешенно полагаться на расчет. Только с Казимиром не выйдет договора…, выкупом не ограничится; тому города нужны, и наши волости. Вот и сидим и думаем с князьями, как бедствие осмотрительнее отвести от себя, – говорил государь, в тайне боясь потерять достигнутого семнадцатилетним величайшим напряжением и трудом величия своего княжества Московского. А после паузы продолжил: …и не в писании ли сказано: Бога бойтесь, а царя чтите… Ахмат для нас царем остался, как есть царь первородный.

– Бить тебе надо татар, яснее ясного, – заговорил худощавый от многодневных монашеских постов и, как правило, немногословный троицкий игумен Паисий. Вооружись крепко силою Честного Креста и иди, бей поганых. И все жертвы будут благодатны во имя будущего блага…

– На верность Ему даруется и тебе. Не раздумывай, государь, Бог христианский всегда с тобой, – подтверждал епископ Сарский. А клятву татарам ты вынужденно давал, помни о том. Бог тебя простит, и не царь он тебе. Сам подумай, могут ли сыроядцы царями быть над христианским великим князем? И у нас в храмах епархии славословят царя не по своей воле…

И тут вдруг громогласно, словно с неба снизошел громовержец, возмутился государевым сомнением старец Вассиан:

– Мы с тобой говорим уста в уста, потому спрошу прямо, прямо и ответь, так может, ты потому и сбежал из Коломны, что думаешь бежать дальше, не давши им боя? Народ уже и так открыто ведает на торжищах, так говорит. Потому и семейство свое в Белозерье справил? Или может смерти нежданной испугался, великий князь? До нужного срока ее никогда нет ни человеку, ни зверю, ни птице, скажу тебе. Все мы смертны, и Господь лишь один о том знает, и срок нам отпускает. А ты, не бившись еще с татарами, уже землю христианскую на поругание замыслил отдать. Тогда отдай воинов под мое начало, я хоть и старый, но не спрячу лицо от татар.

Государь от этих резких слов неожиданно поднялся. Никому он не позволял еще говорить себе таких колкостей. Кровь хлынула к его лицу. Подобное всегда пресекалось окованием в железо на Руси. Не простился бы такой разговор и лицам в духовном сане. Лишь Вассиану, из уважения к его сединам, к его многолетнему духовному наставничеству, его всегдашней поддержке во всех государевых делах, это простилось и погасило вмиг вспыхнувшую ярость. Но в тоже время колкие слова духовника были наполнены пронзительной верой в христианскую силу, и этим поднимали его угасший дух, наполняли его былой уверенностью. Седые старцы бесконечно верили в Божью помощь и Его заступничество, но он-то привык верить сначала в силу своих ратей и надеяться на помощь союзников. Он не верил в слепое счастье, но провидение все равно было выше в его глубоком сознании. Потому и молился он как никогда усердно в эти дни.

Как многого они не ведают, эти божьи старцы о предпринятых им загодя мерах, не будешь же им все рассказывать, – думал про себя государь. Сколько дипломатических шагов было сделано, в поисках союзников. Сколько писем писано всем этим князькам басурманам, лишь ищущих легкой наживы. Как посылал он загодя боярина Иоанна Звенца с грамотой с золотой печатью к Перекопскому царю Менгли-Гирею заручиться дружбой и действовать заодно против царя Ахмата, который был его ярым врагом. Союз военный с ним заключил, договорились обо всем. А сколько бессонных ночей и советов в боярской думе прошло. С природным хладнокровием и осторожностью он принимал все меры для защиты своего отечества, которое могло в один час быть разрушено одним неверным решением. Но помогут ли они теперь? Как узнал, что Ахмат пошел на Русь стал просить Менгли-Гирея, напасть на Литву, и повоевать там Подолию. Царь слово дал, да только бы это случилось вовремя, Господи помоги, это бы отвлекло Литву на борьбу с крымчаками. Еще отправил на челнах по Оке отряд ратников под рукою Звенигородского князя Василия Ноздроватого для разорения столицы Орды. Должны были дальше по Волге спуститься до низовий и там разграбить их Новый Сарай, или как они его именуют Сарай ал-Джедид. С ним отправился и крымский царевич Нур-Девлет со своими нукерами, которых Менгли-Гирей прислал. Столица ордынская должна быть совсем пустой теперь, лишь жены, дети и старики немощные в ней остались, а мужчины все ушли в поход с Ахматом, надеясь на большую добычу на Руси. Брали их столицу лет десять назад вятские ушкуйники, да что ее брать – она без крепостных стен почти стоит. Самоуверенные ордынцы всегда считали, что крепостные стены им не нужны, раз силы воинской у них много. Никого не боялись раньше, держа в страхе все русские княжества, но время ваше вышло. Пограбили наши ушкуйники их на славу, что долго не могли от того оправится басурмане. А теперь столица вообще беззащитна. Может это разорение заставит татар поскорее вернуться домой? Многое уже сделано, нужно только время сейчас, оно покажет. Но никогда не поздно и откупиться от татар, если ничего не получится. И это в нем говорила не слабость его, а расчет, но благоразумен ли был такой расчет теперь?

Но после своих резких слов Вассиан вкрадчиво и более мягко продолжил:

– Посмотри, государь, как крылья при тебе Москва расправила и Новгород Великий твой теперь. Москва теперь заместо Царьграда всем православным странам может стать. Сам говорил про константинопольского патриарха, что он под чужой волей ходит. Что же ты татарскую волю не хочешь сбросить с себя? Москва как византийское царство может стать, и герб Палеологов ты можешь взять. Ведь мудро Софью в жены взял, ой как мудро, можешь ее царским наследством родословным распоряжаться. Чем тебе не царство Московское будет? Пришло время от сомнений отрешиться своих… а не под татарами вечно ходить. А если уныние в сердце гадюкой подлой влезает, то возложи на Господа печаль твою, и он тебя укрепит. Ибо Господь гордым только противится, а смиренным благодать дает.

Государь надолго задумался, что даже повисла тишина в светлице, и никто не смел ее нарушить. «Зачем мне царский титул? – размышлял государь, надо гордиться древним именем Великих князей всея Руси, которое нам от предков досталось. А иностранцы так величают меня, пусть они и называют, раз другого титла не знают. А потом глубоко вздохнул и, отринув сомнения, вдруг уверенно сказал, словно тяжкий груз с души снял:

– Владыки, Божья правда всегда за вами, ваша ревность к славе Великого нашего княжества лишь только укрепляет нас, не так ли князья, – и государь вышел из-за стола. Постоим вместе крепко за отечество и веру Христову, в том вам обет даю при всех, Преосвященнейший и вы святые отцы!

Встало и духовенство.

– И примите от меня в подарок, в знак ваших заслуг, – и вдруг он достал из небольшой деревянной шкатулки, одиноко стоявшей на столе, несколько тонких кружков золотых монет, и протянул их каждому. Святые отцы с интересом на них взглянули, повертев в руках. На одной стороне было изображение князя с мечом и щитом и с легендой государя с сыном Иоанном, а на другой крестообразный орнамент с четырьмя единорогами[38]. Они были значительно больше ходившей серебряной монеты с изображением всадника с копьем.

– Благодарим тебя великий князь,– почти хором ответствовали отцы, дивясь невиданному и неожиданному подарку.

А митрополит вкрадчиво промолвил:

– Прими от нас благословение государь на святой воинский подвиг. Другого решения мы и не ждали от тебя. И, осеняя государя широким крестным знаменем продолжал:

– Бог да сохранит твое царство и даст тебе победу, якоже древле Давиду и Константину! Мужайся и крепись, сын духовный, как истинный воин Христов. Добрый пастырь полагает душу свою за овцы. Избави врученное тебе Богом словесное стадо от грядущего ныне зверя. Господь нам поборник!

– Иди смело на врага, государь, а мы все будем каждодневно молиться за твою победу, – добавил сергиевский настоятель Паисий.

– И с братьями замирись, все молим тебя об этом, – добавил митрополит Геронтий строго. В тяжелую минуту для Руси не гоже гордость свою тешить. Ибо всяк возносящийся смирится, а смиряющийся вознесется. В том будет наше слово крепко.

И все духовные отцы немного в разнобой закончили свой визит словами: «Аминь! Да будет так!»

Государь еще долго заседал с князьями в светлице, обсуждая подготовку Москвы к осаде татарами. Но скоро вошел князь Холмский, которого он посылал на Угру привезти оттуда своего сына Иоанна, печась о жизни наследника. Дозволял применить даже силу к нему, в случае отказа подчиниться. Не раз писал ему наказ оставить войска и предстать пред его отцовскими очами. Но и сейчас пылкий юноша не послушался настояний родителя и передал кратко с князем Холмским: «Подобает мне здесь умереть, а не к отцу ехать». Искал он на поле брани ратной чести, как и подобает доброму князю.

На следующий день государь, по немалому настоянию своей матушки великой княгини Марфы, принял послов своих братьев, давно засдавшихся в Москве, и примирился с ними. Наделил братьев новыми волостями, потребовав лишь их военной помощи. Напали в то время немцы на Псков, и попросил он своих братьев идти с дружинами на помощь древнему граду. И пошли братья на Псков, а государь отбыл из Москвы 3 октября в Кременец с новыми дружинами из посадских людей. И благословляла его опять великая княгиня Марфа, провожая на войну, с материнской любовью искренне веря в промысел Божий для своего выросшего дитяти.

 

Глава 3. Кременец

 

Городок Кременец стоял на берегу небольшой речки Лужи и, судя по местному названию, совсем нетрудно догадаться об ее истинной глубине и ширине. Городок располагался почти в 60 верстах от основных войск, на расстоянии одного дневного конного перехода. Отсюда решил государь командовать движением своих полков, оставшись с малым количеством своих людей, отправив остальные дружины ратников на Угру.

Активные бои начались неожиданно утром 8 октября, когда вся сила татарская подошла к реке. На противоположном берегу им противостояли рати под командованием государева сына Иоанна, расположившегося в пяти верстах от впадения Угры в Оку, перекрывшего основные броды и перевозы. И младшего брата Андрея Меньшого, рати которого стояли ближе к Оке. Пологие берега реки успели рати укрепить рядами вбитых под углом островерхих кольев, чтобы конница не смогла вольно выскочить на берег, а на бродах разбросали избитое и проверенное надежное русское средство против конницы – «чесноки» из кованых заостренных стержней[39].

Четыре дня русские отбивались от наступавших татар по всему фронту, не дав им переправиться на другой берег. С двух сторон сыпались полчища стрел, а у наших были еще огнестрелы: пищали и даже тюфяки[40], стрелявшие дробосечным железом (картечью), что наносило немалый урон противнику. Много было побито татар, и вся река скоро заполнилась трупами степняков и лошадей. Крики раненых и предсмертное ржанье раненых коней, подобно набегавшим раскатам грома, повсеместно проносилось над рекой. Лишь на ночь прекращались бои¸ но тишина не наступала, прорезаемая тихими человеческими стонами, а холодное звездное небо равнодушно взирало сверху на людские страдания. Русские воеводы все дни держались бодро, несмотря на великие силы неприятельские и каждодневные бои. Попытался Ахмат послать отборную конницу форсировать Угру выше по течению под городком Опаков, и выйти во фланг русским, но и здесь они были отбиты. Видя, что не могут никак одолеть русские дружины и перейти на другой берег, а урон от огненных стрельцов приводит к слишком большому опустошению в рядах татар, тогда Ахмат отвел свои войска на две версты от реки, встав на широких заливных лугах. Так началось, вошедшее в историю, стояние на Угре двух армий.

И стали терпеливо ждать татары, когда река вся замерзнет, так как ночами случались уже большие морозы. И страх посеялся на обеих сторонах от неясного будущего. А Ахмат распустил часть своих татар для сбора съестных припасов по близлежащей литовской округе. Обозлился он на Казимира Литовского, что тот не сдержал своего слова и не пришел с войсками на помощь, а стал воевать с напавшим на его Подольскую землю царем Перекопским. Крымский царь[41] выполнил все условия договора с Москвой. Эта Иоаннова хитрость, как прозывались тогда дипломатические приемы, удалась в полной мере.

И так стояли войска по берегам реки много дней, и выезжали некоторые татары к реке и кричали нашим ратникам: «Дайте путь царю, или он силою дойдет до великого князя, а вам будет худо».

Имел государь на своем дворе двух любимцев бояр, привечал их часто, а может от того, что они были любимцами его супруги Софьи Фоминичны: окольничего Ивана Васильевича Ощера и Григория Андреевича Мамона. Отец последнего еще служил боярином у удельного князя Иоанна Можайского, который выступил против отца государя – Василия II и вместе с Димитрием Шемякой занимал Москву. Отец Мамона, наоборот, стал служить великому князю Василию, за что удельный князь оковал его в железо, а мать, за мнимое колдовство, сжег на костре как колдунью.

Так вот, эти тучные бояре, как повествовал летописец, полюбили свое имение, жен и детей более своего отечества. И стали они нашептывать государю о выгоде мира с татарами, лукаво печась о Московском княжестве. А может быть они и были искренни, да не способны были возвыситься в мыслях. Была в них угодническая привычка жить в сытом покое, и боялись они всяких перемен на благо княжества. Главное для них, чтобы худа не было…

– Государь, если лед встанет на реке, пойдут татары всей ордой, не сдержать нам их напора, – говорил Ощера. Не лучше ли попытаться с ними мир заключить, пускай и дань выплатим. Всегда платила Русь дань татарским царям, и клятву давали князья наши не поднимать на них руки. Против татар идти, это погибели себе искать. Вспомни своего отца Василия, как он в плен татарский попал в битве под Суздалем, сколько потом денег заплатил татарам за свое освобождение. Вся Русь в разорение попала. Да и ведь во всех православных храмах в Сарской епархии царей ордынских до сих пор в молитвах поминают. Куда без этого. И разве не апостолы нам заповедовали чтить царей, ибо «нет власти, аще не от Бога».

А Мамон добавлял вкрадчиво:

– Если победят татары, то разорение ждет нашу землю. Посмотри – в трех конных переходах от Москвы мы стоим. Во что княжество твое превратится. После годами будет нужно заново силу копить. И многие города от нас отпадут, если силу потеряем, государь. Лучше не искушать Господа, мир заключить и откупиться от них. От того гордость наша ни мало не пострадает.

И так много было в их словах мирской разумности, только о славе отчества они никак не думали. И стали опять одолевать государя сомнения, и неуверенный в своей победе решил он сохранить свое величие дарами и учтивыми обещаниями Ахмату. А также подумал, может быть, время выиграть, чтоб успел князь Звенигородский Василий Ноздроватый столицу Орды разорить, и чтобы известия печальные успели дойти до Ахмата. И послал он боярина Ивана Федоровича Товаркова с мирными предложениями и подарками к приближенному ордынскому князю Темиру и самому царю Ахмату, прося милости, чтобы отступили и улус его не разоряли. Но царь отвергнул дары, сказав, что пришел наказать русского князя за неправду, за то, что дань не платит девять лет. И что пусть сам явится и бьет челом, как отцы его к нашим отцам ездили в Орду. Темир также не принял дары, сказав, что Ахмат гневается, и что Иоанн должен сам вымолить прощение у его стремени. Не опустился государь до такого раболепства, тогда Ахмат смягчился и предложил прислать на переговоры сына своего или брата. В крайнем случае, услужливого Никифора Басенкова, хорошо известного в Орде, не раз ездившего туда с подарками к татарским князьям. Но и на это государь не согласился. А Ахмат все хвастался русскому послу, что Бог даст зиму на вас, все реки встанут, и будет много тогда дорог на Русь.

Глава 4. Послание архиепископа Вассиана

Об этих переговорах с ордынцами скоро стало известно на Москве. Слухи куда порой быстрее княжих посыльных добираются.

Узнав о государевых переговорах с татарами, владыка Вассиан был разочарован поступком своего духовного сына – великого князя. Пойдя к игумену Чудовскому Геннадию, они долго сокрушались о происшедшем. А встретившись с митрополитом, предложили написать государю грамоту, дабы отрешить духовным советом от неправедных поступков.

– Как мог государь, дававший обет при нас, изменить своей божьей клятве, – возмущался митрополит Геронтий. Как мы радовались победам Иоанна Младого на Угре, когда отпор татарам давал, а что теперь…

– Государь прежде всего воин Христов, стаду своему изменил, к волкам хочет переметнуться, – ответствовал Вассиан. Не бывать Новому Израилю, если под татарами останемся. Великий князь всея Руси называется…. Как она может стать богоизбранной,…Русь, коли под басурманами останемся…

– Как митрополит – я отпишу ему…

– А я сегодня в Дорогомилово отбуду, – говорил Вассиан.

– Куда тебя понесло в даль этакую? – заинтересовался отец Геннадий. Село то за новгородскими боярами как ведаю, а новгородцы после разгрома Новгорода не в чести у нас…

– Те новгородцы давно московским князьям служат. Род Дорогомиловых на Москве со времен князя Даниила Александровича…Боярин покойный завещал икону одну старинную в наш Авраамиев монастырь[42] передать, вот поеду его волю исполню.

Владыка Вассиан, на следующий день, получив в Дорогомилове большую икону святого Николы Чудотворца с клеймами, был весьма растроган. Сослужив благодарственный молебен, он остался ночевать там, и поздно вечером, распалив большую лучину сел писать послание великому князю. Стал неторопливо выводить мелким почерком буквы, при постоянно мерцающем пламени, подбирая нужные слова. И стал писать он великому князю Московскому уже как царю Московского Царства, дабы почувствовал тот возлагаемые на него надежды христианских народов:

 

– Благоверному и христолюбивому, благородному и Богом венчанному, Богом утвержденному, в благочестии во всех концах вселенной воссиявшему, самому среди царей пресветлейшему и преславному государю нашему всея Руси Иоанну Васильевичу богомолец твой, господин, архиепископ Вассиан Ростовский шлет благословение и челом бьет.

Молю величество твое, о боголюбивый государь, не прогневайся на меня, смиренного, что первым дерзнул я заговорить с твоим величеством откровенно, твоего ради спасения. Нам подобает, государь великий, помнить о твоих делах, а вам, государям, нас слушать. Ныне дерзнул я написать твоему благородству, хочу кое-что напомнить из Священного Писания, как Бог вразумит меня, на крепость и утверждение твоей державе.

По Божиему изволению, наших ради согрешений, охватили нас скорби и беды от безбожных варваров. И ты, государь, приехал в царствующий город Москву за помощью и заступлением ко всемилостивой Госпоже Богородице и к святым чудотворцам, к отцу своему митрополиту, и к матери своей, великой княгине, к благоверным князьям и богочтивым боярам, за добрым советом – как крепко постоять за православное христианство, за свое Отечество против безбожных басурман. Ты, государь, повинуясь нашим молениям и добрым советам, обещал крепко стоять за благочестивую нашу веру православную и оборонять свое Отечество от басурман; льстецы же нашептывают в ухо твоей власти, чтобы предать христианство, не считаясь с тем, что ты обещал. А митрополит со всем священным и боголюбивым собором тебя, государя нашего, благословил на царство и к тому же так тебе сказал: «Бог да сохранит царство твое силою Честного Креста Своего, и даст тебе победу над врагами, и покорит под ноги тебе всех противников твоих, как в древности Давиду и Константину, молитвами Пречистой Его Матери и всех святых».

Только мужайся и крепись, духовный сын мой, как добрый воин Христов, по великому слову Господа нашего в Евангелии: «Ты пастырь добрый. Пастырь добрый полагает жизнь свою за овец. А наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка, и оставляет овец, и бежит; и волк расхищает овец и разгоняет их. А наемник бежит, потому что наемник, и не заботится об овцах». Ты же, государь, сын мой духовный, не как наемник, но как истинный пастырь постарайся избавить врученное тебе от Бога словесное стадо духовных овец от приближающегося волка. А Господь Бог укрепит тебя и поможет тебе и всему твоему христолюбивому воинству. Мы же все вместе скажем: «Аминь», то есть: «Да будет так».

Господь поможет тебе, если ты, государь наш, все это возьмешь на сердце свое, как истинный добрый пастырь. Призвав Бога на помощь, и Пречистую Его Матерь, и святых его, и святительское благословение и всенародную молитву, крепко вооружившись силою Честного Креста, выходи против окаянного мысленного волка, как называю я ужасного Ахмата, чтобы вырвать из пасти его словесное стадо Христовых овец. А когда ты уйдешь, государь наш, святители, митрополит и мы все вместе с ними, молящиеся за ваше высокородие, со всем боголюбивым собором будем молитву непрестанно творить, по всем святым церквам всегда молебны и святую службу совершать по всей нашей отчизне о вашей победе, и все христиане непрестанно будут Бога молить, чтобы даровал он тебе победу над супротивными врагами, и надеемся получить ее от всемилостивого Бога.

Ныне же слыхали мы, что басурманин Ахмат уже приближается и губит христиан, и более всего похваляется одолеть твое отечество, а ты перед ним смиряешься, и молишь о мире, и послал к нему послов. А он, окаянный, все равно гневом дышит и моления твоего не слушает, желая до конца разорить христианство. Но ты не унывай, но возложи на Господа печаль твою, и он тебя укрепит. Ибо Господь гордым противится, а смиренным дает благодать. А еще дошло до нас, что прежние смутьяны не перестают шептать в ухо твое слова обманные и советуют тебе не противиться супостатам, но отступить и предать на расхищение врагам словесное стадо Христовых овец. Подумай о себе и о своем стаде, к которому тебя Дух Святой поставил.

О боголюбивый вседержавный государь, молим мы твое могущество, не слушай таких советов их, послушай лучше учителя вселенной Павла, сказавшего о таковых: «Разразится гнев Божий с неба на всякое нечестие и неправду человеков, подавляющих истину неправдой; осуетились они в умствованиях своих, и омрачилось несмысленное их сердце. Называя себя мудрыми, обезумели, и так как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму – делать непотребства». А также и сам Господь сказал: «Если глаз твой тебя соблазняет, выколи его», а если рука или нога, то отсечь повелевает. Но понимай под этим не плотскую, видимую руку, или ногу, или глаз, но ближних твоих, которые советуют тебе совершить неправое дело, отринь далеко их, то есть отсеки, и не слушай их советов. А что советуют тебе эти обманщики лжеименитые, мнящие себя христианами? Одно лишь – побросать щиты и, нимало не сопротивляясь этим окаянным сыроядцам, предав христианство и отечество, изгнанниками скитаться по другим странам.

Подумай же, великоумный государь, от какой славы к какому бесчестью сводят они твое величество! Когда такие тьмы народа погибли и церкви Божии разорены и осквернены, кто настолько каменносердечен, что не восплачется о их погибели! Устрашись же и ты, о пастырь – не с тебя ли взыщет Бог кровь их, согласно словам пророка? И куда ты надеешься убежать и где воцариться, погубив врученное тебе Богом стадо? Слышишь, что пророк говорит: «Если вознесешься, как орел, и даже если посреди звезд гнездо совьешь, то и оттуда свергну тебя, говорит Господь». А другой пророк говорит: «Куда пойду от Духа Твоего и от Лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо – Ты там; и на краю земли направит рука Божия и десница удержит». Куда же ты уходишь, пастырь добрый, кому оставляешь нас, словно овец, не имеющих пастыря? Мы же надеемся, что Господь не оттолкнет людей своих и достояния своего не оставит. Не слушай же, государь, тех, кто хочет твою честь в бесчестье и славу в бесславье превратить, и чтобы стал ты изгнанником и предателем христиан назывался. Отложи весь страх, будь силен помощью Господа, его властью и силой, ведь «один разгонит тысячу, а двое – тьму», по пророческому слову. Их боги – совсем не то, что наш Бог. Господь сказал: «Где боги их, на которых они надеялись? Близок день их погибели». И еще он сказал: «Лук сильных ослабел, а немощные препоясались силою»; «Господь живит и мертвит»; «Он даст крепость князьям нашим и вознесет рог помазанника Своего». И еще: «Близок Господь к призывающим Его, всем призывающим Его воистину» и «Не на силу коня смотрит Он, не к быстроте ног человеческих благоволит, благоволит Господь к боящимся Его и уповающим на милость Его». Слышал, что сказал Демокрит, древнейший из философов: «Князь должен трезво рассуждать о всем происходящем, а против супостатов быть крепким и мужественным и храбрым, а к своей дружине иметь любовь и ласку». Вспоминай сказанное неложными устами Господа Бога нашего Иисуса Христа: «Хоть человек и весь мир приобретет, а душе своей повредит, какой даст выкуп за свою душу?» И еще: «Блажен человек, который положит душу свою за друзей своих».

А это, как мы слышим, безбожное племя агарян приблизилось к земле нашей, к вотчине твоей. Уже многие соседние с нами земли захватили они и движутся на нас. Выходи же скорее навстречу, призвав Бога на помощь и Пречистую Богородицу, нам, христианам, помощницу и заступницу, и всех святых Его. Последуй примеру прежде бывших прародителей твоих, великих князей, которые не только обороняли Русскую землю от поганых, но и иные страны подчиняли; я имею в виду Игоря, и Святослава, и Владимира, которые с греческих царей дань брали, а также Владимира Мономаха, – как и сколько раз бился он с окаянными половцами за Русскую землю, и иных многих, о которых ты лучше нас знаешь.

А достойный похвал великий князь Димитрий, прадед твой, какое мужество и храбрость показал за Доном над теми же окаянными сыроядцами – сам он впереди бился и не пощадил жизни своей ради избавления христиан. И видел милосердный человеколюбивый Бог твердое его намерение, что хочет он не только до крови, но и до смерти страдать за веру и за Святые Церкви, за врученное ему Богом словесное стадо Христовых овец, как истинный пастырь, уподобиться древним мученикам. Ибо святые мученики ради любви Божией на страдания и раны как на пир шли. Так и этот боголюбивый и крепкий смерть за приобретение считал. Он не усомнился, не убоялся татарского множества, не обратился вспять, не сказал в сердце своем: «У меня жена, и дети, и богатство многое; если и возьмут мою землю, поселюсь где-нибудь в другом месте». Но без сомнения устремился он на подвиг, и вперед выехал, лицом к лицу встретил окаянного разумного волка Мамая, чтобы вырвать из его пасти словесное стадо Христовых овец. Поэтому, за его отвагу, всемилостивый Бог не замедлил, не задержался, не вспомнил его прежних грехов, но быстро послал ему Свою помощь – ангелов и святых мучеников, помогать ему против его врагов. Поэтому он, пошедший на подвиг Господа ради, и доныне похваляем и славим не только людьми, но и Богом. Ангелов он удивил и людей возвеселил своим мужеством, а те, что подвизались вместе с ним до смерти, от Бога получили оставление грехов и мученическими венцами почтены были, также как и древние мученики, которые за веру пострадали от мучителей, за исповедание веры Христовой умерли. А эти также, в последние времена, за веру и за церкви Божии умерли и равно с теми венцы приняли. Те же, которые тогда были ранены врагами и после победы остались живы, – те кровью своей омыли прежние грехи и как победители великие врагов явились и были достойны великой хвалы и чести не только от людей, но и от Бога.

Так и теперь, если последуешь примеру прародителя твоего, великого и достойного похвал Димитрия, и постараешься избавить стадо Христово от мысленного волка, то Господь, увидев твое дерзновение, также поможет тебе и покорит врагов твоих под ноги твои. И здрав и невредим победоносцем будешь перед Богом, который сохранит тебя, и покроет Господь главу твою Своею сенью в день брани. Если бы ты, о крепкий и храбрый царь, и твое христолюбивое воинство до крови и смерти пострадали за православную веру христианскую и за Божии церкви, как истинные во всем чада Церкви, в которой породились духовно банею нетления, святым крещением, как мученики своею кровью, – блаженны и преблаженны будут в вечном наследии, получив это крещение, и после него не смогут согрешить, но получат от Вседержителя Бога венцы нетленные и радость неизреченную, какой око не видело, и ухо не слышало, и на сердце человеку не входило. Как первые мученики и исповедники, так и эти последние будут, ибо сказал Господь: «Первые – последние, и последние – первые».

Если же ты будешь спорить и говорить: «У нас запрет от прародителей – не поднимать руку против царя, как же я могу нарушить клятву и против царя стать?»– послушай же, боголюбивый царь, – если клятва бывает вынужденной, прощать и разрешать от таких клятв нам повелено, и мы прощаем, и разрешаем, и благословляем – как святейший митрополит, так и мы и весь боголюбивый собор: не как на царя пойдешь, но как на разбойника, хищника и богоборца. Уж лучше тебе солгать и приобрести жизнь вечную, чем остаться верным клятве и погибнуть, то есть пустить их в землю нашу на разрушение и истребление всему христианству, на святых церквей запустение и осквернение. Не следует уподобляться окаянному тому Ироду, который не хотел клятвы нарушить и погиб. А это что – какой-то пророк пророчествовал, или апостол какой-то, или святитель научил этому богомерзкому и скверному самозванному царю повиноваться тебе, великому страны Русской христианскому царю!

И не только ради наших прегрешений и проступков перед Богом, но особенно за отчаяние и маловерие попустил Бог на твоих прародителей и на всю нашу землю окаянного Батыя, который пришел по-разбойничьи и захватил всю землю нашу, и поработил, и воцарился над нами, хотя он и не царь и не из царского рода. Мы ведь тогда прогневили Бога, и он прогневался на нас и наказал нас, как чадолюбивый отец, по словам апостола: «Кого любит Господь, того он наказывает; бьет всякого сына, которого принимает». И так вот – тогда, и теперь, и вовеки тот же Бог, который потопил фараона, и избавил израильтян, и преславное совершил. Покайся, государь, от всего сердца и прибегни под крепкую руку Его, и обещай всем умом и всей душою своею отказаться от того, что было прежде, когда случалось тебе, как человеку, согрешать. Человеку свойственно согрешать, то есть падать, и через покаяние восставать, а ангелам свойственно не падать, а бесам – не восставать и отчаиваться. «Да сотворишь ты суд праведный посреди земли». Нужно иметь любовь к ближним, никого не притеснять и быть милостивым к виноватым – да обрящешь Господа милостивым в страшный день.

Не словом кайся, в сердце об ином помышляя, – не приемлет Бог такого покаяния – но только если в словах будет то же, что и в сердце. Как благоразумный разбойник на кресте сразу же, лишь за одно только слово спасся, ибо он истинно, всем сердцем познал свое согрешение и к Творцу возопил: «Помяни меня, Господи, когда приидеши во Царствие Твое!» А милостивый и щедрый Господь не только согрешения ему простил, но и сделал его наследником рая. Такому покаянию подражай, ибо истинное покаяние – отречься от греха. Если мы так покаемся, то так же помилует нас милосердный Господь, и не только освободит и избавит нас, как некогда израильтян от лютого и гордого фараона, – нас, Нового Израиля, христианских людей от этого нового фараона, поганого измаилова сына Ахмета, – но и нам их поработит. Так же некогда согрешали израильтяне перед Богом, и отдал их Бог в рабство иноплеменникам; когда же каялись они, тогда ставил им Бог от племени их правителей и избавлял их от рабства иноплеменников, и были иноплеменники у них в рабстве. Также, когда были израильтяне в рабстве в Египте, избавил их Господь от египетского рабства через Моисея, раба Своего. Потом даровал им Господь Иисуса Навина, который привел их в землю обетованную, захватил двадцать девять царств и вселился туда. А после этого согрешили сыны Израиля перед Господом Богом, и Господь Бог предал их в руки врагов их. И снова покаялись они, и поставил им Господь Бог Иуду из рода их, и он разбил хананеян и ферезеев и захватил царя их Адонивезека. И повелел Иуда отсечь Адонивезеку руку по запястье и ступню ноги его. Этот же Адонивезек сам сказал: «Семидесяти царям отсек я кисти рук их, и они, покалеченные, собирали крохи под столом моим; как я сделал, так и воздал мне Бог». И привели его в Иерусалим, и умер он там. Иуда же не усомнился, не сказал, что, мол, не царь я, и не из рода царского, и как мне царю сопротивляться – он на Бога упование и надежду имел и царя царей победил. Поймав его, он повелел его казнить, и взял землю их, и поработил их сынам Израилевым. И снова, когда согрешали сыны Израиля перед Богом, тогда предавал Он их в руки врагов их, и были они в рабстве у них. А когда каялись, тогда ставил им правителя из их рода – я имею в виду Гофониила, и Аода, и Девору с Вараком, и Гедеона, погубившего тремястами воинов много тысяч мадиамлян, и кончая Самсоном, который убил ослиной челюстью тысячу человек. И многих других правителей ставил им Бог, и избавлял их от рабства у иноплеменников, и были у них в рабстве иноплеменники.

И ныне этот же Господь, и если покаемся от всей души и отречемся от греха, то поставит нам Господь тебя, государя нашего, как некогда Моисея и Иисуса и иных, освободивших Израиль. Тебя даст нам Господь как освободителя Нового Израиля, христианских людей, от этого окаянного, возносящегося над нами нового фараона, поганого Ахмата. Но его похвальбу обрушит Господь под ноги твои и пошлет тебе пособников, ангелов своих и святых мучеников, и сметут они их, и те погибнут. И пророки сказали бы: Богом утвержденный царь, соберись с силой, преуспей и царствуй истины ради, и кротости, и правды. И Бог чудесным образом направит твою десницу, престол твой правдой, кротостью и судом истинным создан будет, и жезл силы пошлет тебе Господь от Сиона, и одолеешь ты окруживших тебя врагов. Так говорит Господь: «Я воздвиг тебя, царя правды, призвал тебя правдой, взял тебя за руку правую, укрепил тебя, чтобы покорились тебе народы. Силу царей Я разрушу, и отворю тебе ворота, и города не затворятся. Я пойду перед тобой, сравняю горы, двери медные сокрушу и затворы железные сломаю». И тогда непоколебимую и безупречную царскую власть даст Господь Бог в руки твои, Богом утвержденный государь, и сыновей сынов твоих в род и род и вовеки.

Итак, от чистой веры молитвою к Богу день и ночь, в молитвах и мольбах, литиями и соборами святительскими, божественными возношениями нашими необходимое и подобающее поминовение о благочестивой державе вашей и царской вашей победе совершим за литургией, чтобы покорены были враги ваши под ноги ваши, чтобы одолели вы их в сражениях. Да рассыплются поганые страны, рвущиеся в бой, ослепляемые Божией молнией, и пусть они, как псы голодные, языками своими землю лижут, и ангел Господень погоняет их.

Радуемся и веселимся, слыша о доблести и крепости твоей и о победе твоего сына, данной Богом, и о великом мужестве и храбрости твоего брата, – государей наших, ставших против безбожных этих агарян. Но по евангельскому великому слову: «Претерпевший до конца спасется». Молю же твое царское многоумие и Богом данную тебе премудрость, да не пренебрежешь моим худоумием. Ибо сказано: «Дай наставление мудрому, и он будет еще мудрее, научи правдивого, и он приумножит знание, потому что познание святыни – разум. Таким образом много лет проживешь и прибавится тебе лет жизни». И с этим всем да будет милость великого Бога Господа нашего Иисуса Христа, молитвами Пречистой Его Матери и всех святых, и великих чудотворцев земли нашей, преосвященных митрополитов русских Петра, Алексия, и Ионы, и Леонтия, епископа ростовского, чудотворцев Исайи и Игнатия, преподобных и богоносных отцов наших Сергия, Варлаама и Кирилла, и прочих, и нашего смирения благословение на тебе, нашем государе, и на сыне твоем, и на твоем государстве, и на твоей братии, и на всех князьях, и боярах, и воеводах, и на всем вашем христолюбивом воинстве. И мирно и многолетно да будет ваше государство, победно со всеми послушающими вас христолюбивыми людьми, да пребудет во все дни жизни вашей и во веки веков. Аминь.

Писано на Москве в Дорогомилове в год 89[43].

Поставив дату Вассиан задумался: «А обо всем ли сказал он государю?» Потом удовлетворенно вздохнул, положил перо и тщательно осыпал письмо мелкотолченым песком из своей узорчатой песочницы[44].

 

Заключение

В народе говорят, что если хочешь знать, какая будет твоя жена – посмотри на ее мать, а если хочешь узнать, какой твой будет сын – посмотри на ее отца. Так уж сложилось, что сыновья всегда склонны по характеру быть похожими на отцов своих матерей. Оно, наверное, и так, и был государь Иоанн Васильевич III похож по характеру на отца своей матери[45] из Серпуховских Рюриковичей – князя Боровского и Малоярославского Ярослава Владимировича. Но, и забывать нельзя, что прадедом его по отцовской линии был сам Димитрий Донской, про которого говорили в народе, что без его ведома и чихнуть на Руси никому нельзя было. А также бабкой его была хитрая литовка Софья Витовтовна, а прадедом – ее отец могучий литовский князь Витовт. Уж сколько горя он принес русской земле, никакими слезами не измерить. Его вассалами признавали себя и тверские, рязанские и пронские князья, а под его защитой одно время пребывало и само Московское княжество. Вражда к литовцам с годами в кровь русскую впиталась, и теперь Великое княжество Литовское вновь с проклятым ордынским царем Ахматом сошлось в сговоре побить и пограбить московитов.

При такой родословной Иоанн характер имел явно несговорчивый, твердый и даже жестокий, умеряемый только его природной силой разума. Да и время требовало немалой твердости для дел государственных. Под его рукой Московское княжество значительно разрослось, присоединив, где силой, а где деньгами многие княжества и постепенно взросло до великой державы.

Но его накопленную с годами внутреннюю силу государства могла пересилить теперь другая пришлая сила, могучих и хитрых соперников, и с ними он вынужден был считаться. Истинный политик всегда стремится стать другом, если не хватает сил быть открытым врагом. Его природная осмотрительность рождала теперь неосмотрительные колебания, не позволявшие выработать правильное решение, точно соответствующее нынешней диспозиции.

Но получив письмо своего духовного отца Вассиана, государь повеселел, исполнился мужества и крепости, как писал летописец. И больше не стал мыслить о средствах к уступчивому миру. Как воин Христов исполнился он, наконец, уверенности и внутренней духовной силы. Скоро подошли к нему в Кременец и братья князья Андрей Большой Углицкий и Борис Волоцкий со своими дружинами, что ходили на Псков. Но не дошли они до него, потому, как узнали немцы о подходе русских ратей, так сразу и сняли осаду. И повернули братья в Кременец к брату, где он их принял с великой любовью. Не стало между ними больше упреков и обид, и стали они вместе верой и правдой служить отечеству.

И стояли друг против друга в бездействии русские и татарские войска на Угре две недели. И стали русские любовно называть Угру своим «Поясом Богородицы», надежно охранявшей русские рубежи.

К Дмитриеву дню[46] морозы усилились, и река стала покрываться льдом. Государь приказал своим воеводам с ратями отойти срочно к Кременцу, а потом дальше к Боровску. Дабы соединить растянувшуюся на многие версты по берегу реки армию в единый кулак и сразиться на более удобных боровских полях.

Многочисленные полки, уже закаленные в боях, боясь при отступлении неожиданного удара противника, поспешно ретировались. Татары, увидев левый берег на утро абсолютно пустым, подумали, что русские их выманивают на битву хитростью, приготовив где-то тайные засады. И напуганный Ахмат также поспешил отступить, к тому же мороз усилился, а татары были наги и босы. «Представилось зрелище удивительное: два воинства бежали друг от друга никем не гонимые!»– писал Н.М.Карамзин в «Истории государства Российского». А Ахмат разорил в отместку Казимиру двенадцать городов и много поселений литовских за не оказанную военную помощь, взял богатую добычу и вернулся в степь[47]. В день ухода татар с Угры 11 ноября зазвенели сами собой в Москве торжественно колокола, и никто не мог понять, что это за чудо такое происходит. Ведь люди еще не ведали, что беда, наконец, отступила.

На возвратном пути попытался татарский царевич Амуртоза еще раз вторгнуться в московские пределы, но посланные рати с государевыми братьями быстро его изгнали в степи.

 Миниатюра Лицевого рукописного свода. XVI в. Стояние на Угре

 

Так бесславно закончилось это татарское нашествие. А великий князь Иоанн Васильевич, распустив войска, с сыном и братьями лишь к лету вернулись в Москву. И возрадовался и возвеселился народ. И весь люд радовался великой радостью. И говорил великий князь, что ни ангелы, ни человек спасе нас, но Сам Господь Бог с Пречистой Богоматерью спасли и всех святых моления.

А митрополит Геронтий уже зимой установил особый ежегодный праздник и крестный ход на 23 июня (нов. ст. 6 июля), как день принесения чудотворной Владимирской иконы на Москву и как день освобождения от Ахматова нашествия.

Зимой и великая княгиня Софья Фоминична вернулась с Белозера через Ростов в Москву со своими детками и дворовыми боярынями. И многие ее осуждали, что она без всякой явной опасности покидала Москву, вместо того, чтобы ободрять народ присутствием великокняжеского семейства. И что к тому же она не оставалась в Белозерске, а бегала с места на место, и позволяла своим слугам бессовестно грабить жителей, подобно неприятелю.

Ростовский архиепископ Вассиан мирно упокоится по весне в Москве 23 марта 1481 года, в субботу, в 4 часа ночи, навечно вписав свое имя в историю освобождения от татарской зависимости Руси. Да будет ему вечная память! Аминь!

Той же весны преставился добрый и ласковый князь Андрей Меньшой. А того же лета поставлен был новым Ростовским архиепископом Иасаф, из Ферапонтова монастыря с Белозерья.

Вспомни добрым словом читатель славных сыновей Руси Московской и запомни и детям передай, что Господь гордым противится, а смиренным дает благодать.

Писано на Москве в октябре 7528 (2020) года.

Ванькин Евгений Владимирович

заслуженный работник культуры РФ, член МО Союза писателей России, действительный член Императорского Православного Палестинского общества.

[1] Празднование новолетия при Иване III было перенесено на 1 сентября (раньше отмечалось 1 марта), потому год только начался и при переводе дат на летосчисление от Рождества Христова он значился бы за 1481 г. Но по принятому ныне исчислению года с 1 января принимается по традиции за 1480 г.

[2] Умер бездетным. Села и деревни оставил по духовной грамоте своим братьям: Ивану III, Андрею Меньшому, Борису, а также матери Марии Ярославне и племяннику Ивану, сыну вел. кн., а о городах не сделал никаких распоряжений, чем и воспользовался Иван III, присоединив их к своим владениям,

[3] Название Золотая Орда впервые было употреблено лишь в 1566 г. в работе «Казанская история», когда самого единого государства уже не существовало.

[4] Обозначение в средневековых источниках ханства, остатка Золотой Орды, после отделения от нее в сер. XV в. Казанского (1438), Крымского (1441) ханств, Ногайской Орды (1440) и др.

[5] Интересно, что поэтесса Горенко взяла литературный псевдоним Ахматова от девичьей фамилии прабабки, якобы происходившей от хана Ахмата. К выбору причастен был отец, попросивший не срамить его имени стихами.

[6] Особая пластина, выдававшаяся ханами как верительная грамота.

[7] Древнерусское название Каспия.

[8] Зоя Палеолог, на Руси ставшая Софьей, была дочерью Фомы Палеолог (брата последнего византийского императора Константина XI), правившего Морейским деспотатом на Пелопоннесе. После падения Константинополя бежал в Рим, где перешел в католичество. Дочь воспитывалась после его смерти при дворе папы римского Павла II, а после его кончины Сикста IV, оставаясь в православии. Наставником ее был греческий ученый Виссарион Никейский, автор проекта католико-православной унии, заключенной в 1439 г.

[9] С ней был обручен Иван III еще в 6-летнем возрасте, когда бежал в Тверь его отец Василий II Темный. И после обручения детей дал тверской князь Борис Александрович войско Василию для возвращения в Москву и изгнания из нее Великого князя Московского Дмитрия Шемяки.

[10] В 1477 г., а чуть ранее в 1471 г. разгром новгородской рати на р. Шелони.

[11]Дочь брата Андрея Палеолога. Этот брак через несколько лет даст неожиданные последствия.

[12] Совместное, «третное» владение князьями Москвой началось после смерти Ивана Калиты (1340), завещавшего 3 сыновьям «отчину свою Москву». Дмитрий Донской отдавал «отчину» 4 сыновьям. Совместное владение доходами от Москвы князьями постепенно завершилось сосредоточением их в руках вел. князей. При Иване III, после смерти Юрия Васильевича (1472) и Андрея Меньшого (1481) права на владения – «жеребья» останутся лишь у Михаила Андреевича Верейского и Бориса Васильевича Волоцкого, но уже в 1483 г. верейский князь обязуется отдать весь удел после смерти Ивану III.

[13] Древнерусс. – глубокая лужа, яма, залитая водой.

[14] Будущий прп. Косма Яхромский.

[15] Путные бояре, управлявшие хозяйством (путями) дворов великих и удельных князей, и занимавшие должности при дворе, как постельничий, конюший, сокольничий и обозначавшиеся в документах как конюший с путём, постельничий с путём и пр.

[16] Мать Мария Ярославна приняла к тому времени постриг с именем Марфа.

[17] В 1472 г. Иван III, довольный позицией младшего брата при конфликте его с другими братьями, придал к его вологодским владениям Тарусу.

[18] Название княжеского или боярского управляющего.

[19] В 1433 г. Юрий Звенигородский занял Москву, и мать Василия II Софья вместе с сыном и невесткой бежала в Тверь, а затем в Кострому.

[20] В 1479 г. Вассиан крестил будущего Василия III в Троице-Сергиевом монастыре.

[21] В память о чудесах, связанных с Владимирской иконой, РПЦ отмечает в ее честь:

-26.08 (8.09)– Сретение (встреча) иконы в Москве и избавление от Тамерлана в 1395 г.

-23.06 (6.07)-принесение иконы в Москву и избавление от ордынского хана Ахмата в 1480 г.

-21.05 (3.06)– избавление Москвы от крымского хана Махмет-Гирея в 1521 г.

С иконой также связывают избавление Москвы от ордынского эмира Едигея в 1408 г.

[22] С Рязанским– Феодосием, Суздальским – Ефимием, Сарским -Прохором и др.

[23] Сборник восточно-славянских народных духовных стихов конца XV в., повествовавший о происхождении мира.

[24] Многие российские княжеские рода вели родословие от своих татарских предков, как князья Мещерские, Сабуровы, Годуновы и пр.

[25] Из грубой конопляной ткани.

[26] Основан в 1365 г. митрополитом Алексием, разрушен в 1929 г. Примыкал к Вознесенскому женскому монастырю у Фроловских (Спасских) ворот, основанного супругой Димитрия Донского, в постриге Евфросинией.

[27] 1 (14) октября.

[28] В 1408 г. Василий I вместе с семьей уехал в Кострому, собирать войска, оставив для обороны города своего двоюродного дядю Владимира Храброго. После 3-недельной безуспешной осады и получения выкупа в 3000 руб. Едигей отошел от Москвы.

[29] Разрушен в 1933 г. большевиками.

[30] Возведен в 1330 г.

[31] Будет перенесен после пожара в 1490 г. и получит новое название Новоспасский монастырь.

[32] Упокоился в 1396 г. Посох позднее возьмет Иван Грозный на завоевание Казани.

[33] Похоронена была в 1399 г.

[34] Уже так назван в Ипатьевской летописи при описании событий 1151 г.

[35] В 1437 г. был обретен крест, именуемый ныне Годеновским.

[36] В 1461 г. Сарайская епархия, существовавшая на землях Золотой Орды, была переименована в Сарскую и Подонскую, а епископ перебрался в Москву, на Крутицкое подворье.

[37] В 1479 г. Иван III возвратил Иосифа в обитель, но тот через год основал свой будущий Иосифо-Волоцкий монастырь.

[38] Так называемый корабельник– монета Ивана III, выпущенная при совместном правлении с сыном Иваном Ивановичем. Примерная дата чеканки 1471-1490 гг.

[39] Чеснок состоял из 4 стержней по 5 см, соединенных под углом 120 градусов. Когда конь попадал копытом на чеснок, то острие впивалось снизу и конь, спотыкаясь, падал, подминая под себя седока.

[40] Пищаль – общее название ранних образцов огнестрельного кремневого оружия; Тюфяк – род пушки.

[41] Название Крым стало употребляться с XIII в., происходя от наименования Перекопского перешейка (перекоп по тюркски «qirim – означающее ров).

[42] Один из древнейших русских монастырей, расположенный в 2 километрах от Ростова. Там хранился жезл основателя обители св. Авраамия, который заберет позднее Иван IV, отправлявшийся на покорение Казани.

[43] 6989 или 1481 г. В Вологодско-Пермской летописи указано, что послание писалось на Москве, в Дорогомилове.

[44] Для промокания чернил использовалась песочница, наподобие нашей перечницы с отверстиями.

[45] Мать – жена Василия Темного боровская княгиня Мария Ярославна.

[46] 26 октября.

[47] Ахмат – хан Большой Орды в 1465–1481 гг. По возвращении с Угры был убит тюменским ханом Айбеком.