Публикуемый ниже «Дневник» относится к числу малоизвестных; он был опубликован только однажды – в 1858 г., но представляет исключительный интерес. Это едва ли не единственный документ эпохи, синхронно описывающий почти весь период оккупации Москвы наполеоновской армией. Он дает наглядную картину поистине нечеловеческих условий, в которые были поставлены москвичи действиями и поведением европейских оккупантов, любящих обыкновенно, как тогда, так и теперь, похваляться своей «просвещенностью». Данный документ, напротив, со всей очевидностью свидетельствует о нравственном превосходстве русских людей над оккупантами и свидетельствует тем сильнее, чем менее был рассчитан на пропагандистский эффект. Мы видим здесь, что называется, неприкрытую правду жизни со всеми слабостями, свойственными человеческой природе, но и с несомненным человеческим достоинством, которое проявляется, как известно, именно в трудных обстоятельствах. Нам особенно привлекательной представляется личность самого рассказчика, увы, оставшегося неизвестным. Скорее всего, он принадлежал к старшему чиновничеству, учитывая его знакомство с тайным советником А.В. Повалишиным. Мы отмечаем в нем то незримое миру личное мужество, которое как раз и отличает настоящее достоинство. Чего, например, стоит эпизод, когда он, находясь среди вооруженных неприятелей, трижды отказывается произносить здравицу в честь Наполеона и трижды произносит ее в честь императора Александра I. И это при том, что у него на руках семья с больными женой и дочерью. Мы видим самоорганизацию безоружных русских людей, противостоящих вооруженным шайкам оккупантов. Мы ясно понимаем, даже не зная еще о расчете Кутузова, что Наполеон, принужденно сидящий в Москве, ничего не выигрывает, что народ, не приемлющий оккупантов-насильников, победить невозможно и что дни наполеоновской армии, как и ее предводителя, уже сочтены.
Дневник, ведённый в Москве в сентябре и октябре 1812 года
Понедельник, т. е. 2-го сентября.
По утру с самой зари началось шествие из-за Дорогомилова мосту чрез Москву российской армии; сперва шла артиллерия, потом попеременно то пехота, то конница, и беспрерывно шла до исходу четвертого часа по полудни; и как только кончилась, то за пятами оной вступать начала неприятельская конница (чему зрители не скоро верили и называли вспомогательною какой-либо союзной державы, как о том слух в народе носился), которой сперва прошло не более, как полка два; тут пошла пехота с музыкою и с распущенными знаменами. Тут я оцепенел, смотреть более не мог, побежал в дом, где сказал о том домашним. Жена, дети, внучаты и прислужницы затрепетали от ужаса и плакали горько, иные проводили время в обмороках, и так сидели все почти как полумертвые. Не прошло двух часов, как против дому моего неприятельские уланы ограбили на мостовой мущину и женщину, отняв у последней бывшие на кресте в сумке ассигнации и серебро до полутораста рублей. А как только наставать начала ночь, сделался пожар в Китае-городе, а после услышали, что зажжена, идучи от Спасских ворот, за лобным местом правая сторона лавок, и пожар увеличился, простер пламя к Москворецкому мосту и к Яузе и за оную, и продолжался во всю ночь. В сие время было в Москве так светло, что хочешь делай! и теж уланы неприятельские стали по соседству у господских домов ломать вороты, иные им были отперты, другие сами разломали; по входе в покои начался стук, ломка и крик русских, и продолжался часа два или в самую полночь, а после все умолкло, кроме пожара. В оное время мы в доме никто не спали. На другой день от соседей услышали, что и у моего дому злодеи стучали; однако мы не слыхали, да и собаки не лаяли, и были точно сонные или больные.
Вторник, т. е. 3-е число. С утра до 3-го часа особливого ничего видно не было, но в третьем часу виден был за Каменным мостом вдоль Болота чрезвычайной пожар и дым клубился кверху страшным образом, и продолжался как тот день, так и ночь, и зарево видно было к Таганке. А между тем мимо двора моего часу в 4-м проехало конногвардейцев человек до пятидесяти. Потом вскоре принес диакон объявление к московским обывателям, печатанное на французском языке с переводом русским, чтоб обыватели подали по утру т. е. в среду к генералу Дюронелю рапорты: во-первых, у кого есть хлеб всякого рода; во-вторых, кто вещи, принадлежащие казне, вывез из Москвы и куды; в-третьих, у кого какое есть воинское оружие – приносили бы все без изъятия к тому же генералу в-четвертых, где казенные и партикулярные мучные магазины; и напоследок, в-пятых, нет ли у кого из обывателей русских военнослужащих, коих представить к тому же генералу. И в то время все было спокойно, но только слышан был звон при некоторых церквах, а ночью часу в 10-м пошли неприятели разбивать дома, напротив моего. У госпож Хомяковой выломили вороты, а у Лукиной по необычайному стуку их отворены; вытащили они из обоих домов по женщине или девке – неизвестно, били их палашами, сняли с них верхнее платье, таскали за волосы, а потом стащили и самые рубахи, поволокли – куда неизвестно; крик, стон наполняли тщетно воздух, но пособия ниоткуда не было и быть не могло, поелику такое неприятелей было множество, что беспрестанно часу до 1-го по полуночи ходили, кричали, стучались и у моего двора, но мало и так, что я не слыхал по случаю от домашних вопля и стенания; а делать было нечего: объяты были страхом.
Среда, 4-го. В первом часу по полуночи зажгли неприятели по близости моего дому и именно двора за три во многих местах, и пламя так скоро распространилось, что уже искры показались падающими к моему дому. Тут что было делать? Неприятели бегали по улицам взад и вперед и русским даже у своих домов быть запрещали, отгоняли, а кольми паче гасить пожар. В сие время я с семейством моим, состоящим в 14 человеках, где жена моя, дочь замужняя были крайне больны, зачем и из Москвы выехать не могли, да тут же были малолетние: одному было 6-ть недель, другому другой год, а третьему 7-й год, все сии спали, забравши только их и больных, а больше ничего, из дому выбежали и бежали в беспамятстве чрез Пречистенку, Остоженку, к Зачатейскому монастырю и вниз близь оного к Москве-реке, дабы избавиться от огня и от неприятелей. Но еще к горшему мучению попались к объездным неприятелям беспардонным под караул, из коих один, коего хотя со слезами просили оставить нас на месте том, но он взял и повел наше семейство по другому переулку на Остоженку, прибавя к нам еще набранных таким же образом человек до пятнадцати. Повели по Остоженке; в числе нашей толпы (был) нашего квартала квартальной офицер Василий Егоров, а по прозванию не упомню, с двумя женщинами, а прочих никого не знаю; и лишь только ведомые поверстались против дому генерала Кнорринга, тут стоявшие дворовые его люди тотчас покликали провожавшего нас беспардонного переднего, объявив ему, что у них пива и хлеба довольно, то он тотчас, будучи на лошади, бросился к ним в дом. Семейство мое, разделясь в беспамятстве на двое: зять, дочь с детьми, регистратор Яков Цветков с моим сыном побежали по Остоженке к Успенской церкви и за нею там скрылись; я с женою, дочерью-девицею, двумя девками побежали в переулок к Зачатейскому монастырю, и жену больную тащили уже волоком. В переулке увидели у одного дому дворника, стоявшего на крыльце, просили для Бога пустить нас к себе, которой к себе и пустил и дал нам окончить ночь. Итак, мы от сильного пожара по близости сего дома были под огнем, и прошедшие дни понедельник и вторник не пили, не ели ничего. Как скоро рассвело, пошел я тут в дом Астафьева к губернскому секретарю Петру Ильичу, которой с семейством своим был ночью, когда нас взяли под караул, с нами же, но как-то поускользнул и был в том доме. У него думали о своем спасении со вздохами и стенаниями и не знали, что делать. Время в том прошло немного: враги поехали мимо двора, грабили, били, мучили, стали стучаться у ворот; нам не оставалось ничего делать, и за лучшее сочли укрыться в Зачатейской девичь монастырь, перелезли чрез ограду; там побывши часа два, услышали у передних ворот монастыря стук. Мы бросились опять чрез ограду в дом Астафьева, но в какой пришли страх! Увидели в том доме неприятелей, грабящих, что им ни попало, пустились через ограду опять в монастырь. И таскал я жену свою все на руках, потому что она и по болезни и от страху сама ходить не могла. Но попали из огня в полымя: в монастыре неприятели отломали задние вороты и ворвались, начали грабить всех, и к счастью из семейства моего с меня только один снял с шеи золотой крест, перекуся шнурок зубами, взял еще из кармана два перочинных ножика и серебра три гривенничка, а медные деньги положил мне в карман обратно. После сего, будучи очень настращены, перебрались паки через ограду на двор Астафьева; все желая найтить спокойное место, пошли из дому к Благовещению на Бережки, и лишь только прошли чрез Остоженку и Пречистенку и проходя к Покрову в Левшино – тут жид* с пребольшою бородою в высокой медвежьей шапке подбежавши сорвал с меня шинель суконную, а проходя в Ружейную улицу – тут остановя посадили меня, сняли сапоги; у Благовещенья же на Бережках на погосте баварец, назвавши меня франтом, приказал снимать мне суконные панталоны, и как я для удобного снятия отошел от него на два или на три шага к строению, он вынул палаш, приставил в горло, ругал немилосердно. Я снявши панталоны, ему отдал, а другой тут же снял с шеи саржевый черный платок. Итак, я остался без шинели, сапогов и панталонов, в одном фраке. Тут наш приказной Кор. дал мне свой фризовой капот, а если бы сего не случилось, то остался бы полунагой; на дворе же в то время было очень сиверко. В сие время и с жены и с дочери моей сняли платки. Видя в таковом нас положении коллежский секретарь Василий Савельич Уткин, коего совсем я не знал, позвал меня к себе, привел в квартиру в дом серебренника, где мы остаток дня и препровели. Но в том доме был страх к страху: неприятели грабили, били безо всякого милосердия, а пожары были видны во всех местах Москвы; и как ночь наступила, неприятелей прибавилось, мы принуждены были оставить этот дом, побежали в ров, а потом пошли на гору к Вздвижению на Пометной вражек, остановились у пустой кухни князя Долгорукова. Тут пошел дождь и сделалась великая буря, а внизу в соседних дворах ломка окон, ворот, крик, вопль обывателей. А к нам подъехали объездные неприятели поляки, коих офицер, видя меня уже полумертвого ото всего происшедшего, по просьбе моей, позволил мне с семейством ночевать в кухне; туда взошли, но какое спокойствие! боялись, как бы тут не перерезали, да и нечего было ждать, ибо поминутно злодеи и в окна и в кухню с огнем приходили, будучи вооружены, но может быть им то мешало, что мы были почти наги и взять было нечего. И пробыли мы в кухне до рассвету, обливаясь слезами о несчастии нашем, и что дети наши от нас отшиблись и живы ли были – мы оставались в неизвестии, а девка наша – Аксинья каким-то образом от нас отстала.
Четверток, 5-го. С рассветом вдруг пошли из кухни на свое пепелище, но где к переулкам ни подходили – везде еще горело. Наконец пошли на Девичье поле и оным к Зубову и Зубовскою улицею, где везде дым, смрад, даже едва дух переводить было можно; наконец пришли к погорелому своему дому, нашли своих соседей ограбленных, избитых и едва живых, и как дождались часу девятого – принесли квасу и соленых огурцов, коими только что промочили горло. Тут опять пошли неприятели, начали грабить и обирали последнее. Тут и зять мой с дочерью и детьми пришли все ободранные. Не было сил терпеть варварства, пошли мы по приглашению к Пречистенской улице, чрез два двора от моего, в дом г. Рахмановой, где тот день и пробыли, и неприятелей в этот день перебывало в доме человек до ста; по два и по три человека грабили и господское и у дворовых, и сами неприятели в награбленном между собою дрались немилосердно. Итак день и ночь прожили в том Рахмановой доме в крайнем от неприятелей беспокойстве, а ночь в страхе.
Пятница, 6-е. Бывши в том же г. Рахмановой доме, купили у дворовых горелых грешневых круп с осьмушку, сварили каши, но ели не все, а я и нечего. Неприятели же не оставляли навещать нас во многом количестве. Тут с меня, зятя, квартального и еще с какого-то человека сняли рубахи, приказали дворовым женщинам выстирать, и при разделе рубах дрались двое немилосердно; и вечером приходили, и мы из того покоя, где прежде ночевали, перебрались ночевать в кухню, но и в оной были всю ночь почти без сна, ибо улицею и переулками злодеи и ездили и ходили почти во всю ночь без умолку.
Суббота, 7-е. Препроводя ночь, встали очень рано; думали, куда бы нам еще бежать, однако помышление наше скоро пресеклось. Начали опять неприятели посещать нас и переискивали не только в кладовых, но уже в печах и в подпечках, и брали то, что прежним злодеям не нравилось. И продолжался сей разбой часу до четвертого по полудни. В сие время трафилось мне стоять у окна; увидел я свою девку Аксютку, идущую мимо, отставшую от нас из дому серебряника что на Бережках в середу. Я подумал, что она одна, выбежал в коридор, кликнул ее; она объявила, что ищет нас и желает проститься с нами, ибо де капитан неприятельской армии везет ее с собою в Калугу. Она вошла к нам в покой, а за нею тот капитан из поляков, сказал мне, что он полку генерала Сокольницкого. Я от него требовал своей девки, так как она крепостная, а он мне на то выразил, что у них только лошадь и собака покупная, а человек всегда волен, и еще спросил: есть ли у нас водка, вино и пиво; но как услышал, что у нас и воды нет, то он, взявши девку, лошадей с повозкой поехали, а куда – не знаю; а немного помешкав, привезли пива и рыбы, и дворовому человеку г. Рахмановой велели варить кашицу и набирать ужинать на дворе у самого подъезду; и как чрез несколько времени было готово, то, пришед ко мне в покой, звал ужинать меня и с семьею. Однако пошел я только с зятем, опасаясь, чтоб отговорка моя от того не послужила бы мне во вред; сели за стол, а с нами он, другой француз, итальянец и пруссак, о чем я от него же, называющегося капитаном услышал. В то время поели мы кашицы с рыбою и сухарями. Капитан приказал квартальному нашему подавать пиво, который, налив большой стакан, подал ему. Он, примолвя: виват Наполеон, приказал подать мне, и как я стакан только принял – заставлял и меня говорить тоже: виват Наполеон! Я ему сказал, что я его не знаю, а с усердием сказал : виват Александр! Он посмотрел на меня, промолчал, и как все очередовались, говоря как и капитан: виват Наполеон! – приветствовал; пришел черед опять до меня, то и паки заставлял меня говорить тоже, но я, имея к такому имени сильное отвращение и злобу, особливо будучи разорен, наг, остался при своем, говоря по-прежнему: виват любезнейший наш император Александр! В сие время мы поужинали и начали собирать со стола, и как только третья очередь пошла пить пива, я отговаривался, но быв принужден, тогда я сказал по-прежнему. Тут француз вынул палаш, положил на стол, за ним итальянец, да и другие т. е. пруссак и капитан, может быть, последовали же бы; но в то самое время взошли на двор два француза и принесли бочоночек с каким-то виноградным вином. Капитан, вставши с места, спросил; что стоит; они сказали цену пятьдесят франков. Он давал им двадцать, и потом начали торговаться. И француз с итальянцем из-за стола встали к тем же продавцам; я в то время, вышел из-за стола, с зятем ушли в свой покой; а капитан, побывши со своими товарищами на дворе с час, взявши мою девку, уехали, и на дворе уже началось смеркаться.
Потом пруссак пришел в покой, просил дворовых людей пустить его и отвесть место ночевать, и остался в приспешной. За ним пришли те француз и итальянец, требовали от людей, а чего – никто не знал, и с час тут бунтовали, однако ушли, и мы ту ночь в крайнем были страхе и беспокойстве, не знали, куды нам деваться. Между тем дождались утренней зари и в то время пошел дождь.
Воскресение, 8-е. По утру рано собрались, т. е. все мое семейство: я, жена, две дочери, сын, зять, двое внучат, наемная работница, квартальный сам друг, межевой канцелярии губернский секретарь Егор Иванов с дочерью, а всего 13 человек, пошли за Крымский мост, где нашей русской братии шалашей было до-вольно и спокойны. На дороге туда пристали к нам три мальчика башмачники, а чьи – неизвестно, просили со слезами взять их с собою. Я хотя и отзывался, что мне не только их кормить нечем, но и у самого для своего семейства не более пропитания, как на один день; однако они убедили, обещаясь пропитание промышлять по возможности. Я их взял. Пришедши на Орловской Луг, принялись делать шалаш, промысля кольев, рогож, кульков и кое-чего; сделали тут, пошли они за картофелем, капустою, редькою и зеленью, (и) принесли, ибо неприятели малых ребят сперва не брали и у них ничего не отнимали. Потом промыслили горшков, приготовили кушанье и, благодарение Богу, поели, а с тем вместе и день тот препровели безо всякого притеснения. И начали привыкать к новой жизни; однако дождь на нас лил и перемочил последние остатки нашего одеяния. Я ту ночь от мокроты так перезяб, что не думал дожить до утра; однако Бог милостью своею дал жизнь, и я пред рассветом согрелся у огня, раскладенного близ моего шалаша.
Понедельник,, 9-го. По утру нарядил я ребят идти за провизиею, а квартальный пошел промышлять хлеба, зять с Егором Ивановым тоже пошли на таковой же промысел, а я пошел к новым соседям что-нибудь купить, ибо у многих и рыбы, и икры было довольно. Ребята принесли картофеля, капусты, редьки, квартальный муки ржаной пуда с полтора, зять горшков и сковород, Егор Иванов ничего, а мне штатные чудовские дали безденежно засольной рыбы полсеврюжки. Итак начали готовить кушанье к обеду, слава Богу дров было премножество. Пообедавши, увиделись со знакомыми, пересказывали один другому свои несчастия. А как неприятели и тут навещать нас стали, то сперва защищал всех живущий в доме мещанина неприятельский генерал; потом оный скоро выехал, а остался капитан, но сей такового защищения не делал, то я с прочими знакомыми сделали совет и положили выбрать капитана своего, которой бы, в случае приходу неприятелей, кликал из шалашей мужчин, а сии бы по количеству людей собирались на показанное место, где у нас огонь был разведен, по два, по три и более с кольями, а в ночное время обходили бы все шалаши. Итак, тот день сделали только это, и хотя французы и приходили и по два и по три, но того числа ничего притеснительного не сделали, а спрашивали портных, сапожников и швей, но из мужчин никто не ходил, а швеи многие к ним отправились. В сей день видели пожар во многих местах, но не в Москве. Окончив день, препроводили ночь в страхе и беспокойствии, поелику французы везде стояли по несгорелым домам и в казармах в превеликом множестве и по ночам поздно и по утрам рано трубили на трубах. Но удивлению малые наши дети, как бы зная страх, не плакали и ничего кушать не просили. Поужинавши, ночевали благополучно; а я обе прошедшие ночи ни на час не уснул; к тому же случился в животе рез, так и в покойное время заснуть бы было нельзя.
Вторник, 10-е число. Началось вёдро. Я ребят послал за провизией, а сам купил лапти. Ребята разделясь врозь, иной принес картофеля, иной свеклы, редьки и несколько моркови, а третий две говяжьи ноги и требушины, которые дали ему французы на бойне. После обеда те же ребята принесли бочоночек масла конопляного, штоф орехового, а к вечеру меду в кульке и в крестьянской шляпе с вощинами. Тут началась работа, зачали мед переваривать, вощины отнимать, и начался у нас сбитень, коим мы и пользовались более недели. И от неприятелей несколько было спокойнее, или уже сделали к ним привычку. И сей день препроводили спокойнее прежнего, да и ночью, кроме меня, спали хорошо, а я при множайших размышлениях и по болезни больше часа не уснул; да и заснуть было нельзя, потому что везде шум и крик, как от проезжающих неприятелей, так и от живущих в шалашах.
Среда, 11-го числа. По утру был ветер холодной. Матвей Макеич с ребятами пошел за картофелем; а я так перезяб, что едва мог выйти из шалаша, однако пообогревшись у огня ходил к коллежскому секретарю Ивану Ивличу Соколову, с коим в одном шалаше был и тайный советник А. В. Повалишин, который, видя меня, яко мертвого, поднес мне рюмочку водки и дал кусочек ржаного хлеба; я заплакал, этот кусок есть не стал, а принес внучке, которую и покормили. Пред обедом был я у Мароновского священника Семена Григорьича, угощаем был яшною лепешкою. После, дома пообедав, отдыхал. Ребята в сие время принесли в корчаге огурцов прекрасных соленых, две сковороды, два сковородника, а в вечеру неизвестно какой старик принес граненых сальных свеч фунтов с пять; итак, мы начали ужинать уже с огнем. Сей день в вечеру живущие в шалашах женщины начали болтать будто завтра в Москве будет кровопролитное сражение, ибо де российская армия близко подошла к Москве. День и ночь препроводили спокойнее прежней, и дозор около шалашей ходил с рычагами человек до двадцати, а дрова горели во всю ночь местах в пятидесяти.
Четверток, 12. По утру стало несколько потеплее, и я пошел на место сгоревшего моего дома, однако только дошел до Крымского мосту и, увидя идущий на мост полк поляков, воротился в шалаш. В сие время хлеба у нас уже не было ни крохи, и хотя я искал по шалашам, чтоб купить, однако не продали ни за какие деньги. К ночи стал накрапывать дождь и потом во всю ночь шел беспрестанно, перемочил всех до крайности, и я сидел в крестьянской шляпе, нимало не ложась во всю ночь.
Пятница, 15. По утру, хотя дождь и перестал и погода паки сделалась хороша, но между шалашей и около было грязно. В сие утро квартальной и зять мой по выходе из шалашей взяты были неприятелями в работу и таскали им полпиво; и нам принесли с ведерку. В этот день квартальный к утру собрался в поход в Володимир и в наступающую ночь под утро ушел. Да и мальчик один из троих ушел или захвачен к французам работать. Итак, из моего шалаша вдруг убыло двое. Ночь прошла хорошо, и я уснул несколько спокойно.
Суббота, 14 – то есть Вздвиженьев день. Погода с утра была пасмурная, а около полудни попрочистилось; к вечеру паки стало мотросить и дул ветер. В ночи сначала были видны на небе два огненные столба очень высокие, тонкие и светлые, да и пожары видны были в разных местах; потом небо прочистилось. Тут я потерял свой карандаш, нечем было и записывать. На берегу Москвы реки чрезвычайный был крик, но расслышать было невозможно, и потом чинили неприятели ночью с фонарями Крымской мост, и потому ночь я от страху почти не спал.
В воскресение, 15 числа, по утру разгулялось. День был очень хорош. В обеденное время в Новодевичьем монастыре был благовест и звон, о коем после услышали, что началась в монастыре служба. Пообедавши чем Бог благословил, Танюша ходила на пепелище, пересказывала, что от страху едва назад воротилась. И ребята принесли с бойни говяжьего легкого, капусты и редьки. Французы, как прежде, так и в сей день, прихаживали беспрестанно и в соседнем шалаше у одного старика разрубили руку в двух местах за то, что он не отдавала с чем-то своего мешка; однако французы не дешево заплатили за это, и, как я слышал, что его русские тут же в скорости укокали. Под вечер был я у Ивана Ивлича, и еще какой-то пришел и пересказывал, что французы будут в Москве зимовать. Сие слово поразило до крайности меня, ибо и так уже в пище мы нуждались чрезвычайно, особливо без хлеба, а холод еще усугублял наше страдание.
Понедельник, 16. По утру вставши, усмотрели, что с нашего шалаша стали красть кульки и рогожки, а возле оного что-то из поклажи, посуды унесено. Тут по принесении кольев принялися за работу для распространения шалаша; кончивши работу и ухитя(?) шалаш, поставили в оном все наши посудины, горшки и ухваты. В нынешний день в первой раз принесли нам самого дрянного табаку, которой по давнему неупотреблению показался за наилучший; и в сей же день русские отбивали у неприятелей гонимых баранов, но отбили ли – неизвестно, а думать надобно, что добыча была, потому что видели жарящих баранину; а (чтоб) ели – никто не видал, ибо всякой что имел или промыслил, таил в свою пользу. Под вечер французы ездили по реке в лодках, ловили дворовых уток; однако оных поймали русские. А в вечеру французы на берегу двоих мужчин и одну женщину били палашами немилосердно; в вечеру и к шалашам приходили человек с семь, приметно для грабежа, но видя, что наш капитан закричал, что французы, тотчас явилась и наша армия, Французы, видя неудачу, от шалашей ушли. И ночь препроводили и так и сяк, думая, чтоб неприятели не пришли на сонных.
Вторник, 17. День был и ясен и тепел. Ходил я на Пречистенку наведаться, нет ли у кого в доме Рахманова продажного хлеба, или не промыслят ли где. Тут повстречались обстоятельства: лишь только я в преднамереваемый путь пошел и взошел на мост, тут со мной поравнялся один из неприятелей, остановил меня, проговоря: пан, пан! и я сказал тоже. Он, взявши имевшуюся у него при боке фляжку, поднеся мне ко рту, говорил… Я счел, да и не ошибся, что он меня подчивает; прихлебнул два раза; он приказывал мне еще, я прихлебнул и в третий. И как он, заткнувши фляжку пробкою, опустил, достал из кармана ржаную лепешку, называя бисквитом, отломил мне кусок, и потом разошлись. Да и в Рахмановом доме трое неприятелей, жившие в доме, подчивали и водкою и крупичатою лепешкою, а по усердию ли их или видя меня нагого – не знаю; а хлеба нигде найти я не мог. Возвращаясь в шалаши, в крайнем был страхе, потому что по близости Зачатейскаго монастыря четверых русских гнали и били неприятели безо всякого милосердия, и я в то время был по близости их, не знал вперед ли мне идти, или воротиться, однако немного помедлил, они прошли. По приходе же на мост еще случилось новое: ехали французы с капустою и двое из них, указывая на меня, говорили: капот, капот, который был на мне и я думал, что они хотят и оной с меня снять и обнажить совсем; однако не тронули. Итак пришел к своим, но видя, что провизия и картофельная в истощании, но и та доставаема с нуждою, поелику и у ребят начали неприятели отнимать, купил я рыбы белуги на 15 коп. серебром, но и оную есть было не с чем. Поплакавши довольно, пообедали. Мне тут домашние пересказывали, что французы приехали верхами и намеревались отнять у одного русского телегу, однако наша армия до того их не допустила, и сих так в рычаги припопонили, что они уже кое-как на лошадей пали, уехали, и потому мы как остаток дня, так и ночь препроводили неспокойно, думая, чтоб оные изверги нам ночью не отомстили; однако не бывали.
Среда, 18. День был прекрасной; в оный часу в третьем пришедшие французы, спрашивавшие шнейдеров, увидели едущих к нам между шалашей пятерых верхами, начали прятаться. Мы смотрели на сих верховых, из коих впереди трое очень хорошо одетых и на прекраснейших лошадях, особливо середний, а двое позади приметно их прислужащие; и как все они проехали, то те французы сказывали нам, что это сам Наполеон. Я вышел на поле, смотрел, как они лугом ехали к дороге, ведущей к Калужским воротам; на дороге ожидал их большой конвой конных гвардейцев в латах, с коими они соединясь уехали из виду. Мы толковали об этом до ночи, и кончили оную в различных размышлениях.
Четверег, 19. День был очень хорош. Около обеда было близ шалашей на берегу у русских с французами сражение: они взяли одного мальчишку, вышедшего из шалашей за водой и принуждали его нести ношу, однако русские их проводили путным образом. К вечеру приходили французы человек с пятнадцать к шалашам для грабежа, однако наши русские не допустили, и обошлось без драки, и неприятели лугом пошли безо всего; однако сильно грозили всех перестрелять, и потому взята предосторожность: многие ночь не спали, сидели у огней. В ночи в Хамовниках, а в чьем доме – неизвестно, была огромная музыка. Под утро был знатной мороз, и даже вода в чугунах замерзла, и я сильно перезяб.
Пятница, 20-е. День был прекрасной. Ребята по утру принесли провизии и кишок говяжьих; работница Антоновна перемывала их в небольшом гробике. После обеда ребята принесли войлоков. Я ходил в лаптях и по непривычке припутал на ноги нехорошо, я они пречасто сваливались с ног. В сей же день принесен печатной для неприятельских армий приказ на русском и французском языках, в коем объявлено прекращение грабежа. Но французы навещать шалаши не преставали; у одного жителя, надеясь найти покушать послаще, горшки со щами пролили на огонь, да и его хотели потормошить, но он ушел; и ко мне в шалаш заглядывали, но у нас и самим есть было нечего. Однако сей день и ночь препроводили, кажется, всех прошедших лучше и спокойнее, и я спал во всю ночь.
Суббота, 21-е. Погода была хороша; пошел я в прежний свой приход в надежде: не увижу ли знакомых, а больше думал о хлебе; однако найтить было негде. Посмотрел я в свою приходскую церковь, где были и неприятели и лошади их, пошел назад не видавши никого. Пришедши в шалаш, пообедал, отдохнул, пошел на берег, ибо без дела, особливо без хлеба и без нижнего платья, крайне было скучно. К вечеру в шалашах купил я невыделанных заячьих 20 шкурок, заплатил полтора рубли, из коих под жилет мне, зятю и сыну подшили мех, и стало несколько потеплее. В вечеру услышали, что пришли три полка поляков, которым и грабеж позволен, снова; и сии негодные поступали в тоже время и везде также, как и французы, варварски драли с русских все до нага, даже и то, что никуда не годилось. Итак, паки все приуныли и в шалашах слышны были только вздохи, слезы и стенании; отнимали кто бы что ни нёс, а ежели у кого и ничего не находили – били и мучили жестоко. Я совсем отчаялся, ожидал смерти, поелику моя обязанность была о пропитании и призрении семейства моего. Ночь препроводили в беспокойстве и от мороза, которой был знатной, так что трава вся снегом покрылась.
Воскресенье, 22-е. Погода прекрасная, день теплой; я ничего не ел, да почти ничего и не было. Поплакавшись печали, едва ходил. Проходя шалашами, попался мне московской купец, назвавший меня по имени и отечеству, но я его не знал; отозвавши меня от шалашей, советовал мне с ним в ночь из Москвы выбираться, ибо де неприятели сильно на русских грозятся, и вынувши небольшую склянку французской водки, подчивал ею меня изо всей. Я немного выпил; он мне дал небольшой сухарик хлеба, усердно просил сопутствовать; но как я ему сказал, что у меня семейство большое, притом и малые ребята, да и жена занемогла очень, что и действительно было, после сего он со мною простился, сказав, что он пойдет в Троицкую лавру. Итак расстался. В вечеру вдали видны были пожары. Ночь всю я не спал, сидел у огня, потому что было холодно.
Понедельник, 23-е. Утро было хотя и с морозом, но погода хороша. По утру мужик с женщиною принесли на продажу яблок и слив; я до них хотя и не охотник, однако для детей купил. Дети обрадовались, скушали всякой свою долю. В полдни навещали нас и французы и поляки, и в тоже время по берегу Москвы-реки неприятельские солдаты пронесли на носилках какого-то раненого своего чиновника в Голицынскую больницу, а откуда его несли – неизвестно. После того и наших раненых пленных, человек с 15, провели в Хамовнические казармы. Препроводили мы сей день в таком же страхе, как и прежде, особливо видевши своих русских пленных; ночь провел я без сна, да и другие со мною не спали.
Вторник, 24-го. Погода хороша и день был ясный. Я с утра до обеда просидел у Ивана Ивлича, разговаривали о наших несчастиях; он меня подчивал сбитнем с самым лучшим белым медом. После обеда ходили по лугу возле шалашей, рассуждали, что нам предпринимать, ибо настают морозы, одежды, обуви и хлеба нет, но как делать было нечего, то и остались всякой при своем. Сего дня сшили мне из какого-то мешка панталоны, кои с удовольствием надевши носил. В вечеру ничего чрезвычайного не было, только вдали слабо слышна была пушечная пальба, а где – неизвестно. Ночь прошла спокойнее прежней, а мороз тоже был довольно хорош.
Среда, 25. Утро и весь день был хорош и ясен. Никуда из шалаша я не ходил. По полудни, часу в третьем, приходили в шалаши французы трое, входили в шалаши, и в одном один мужик подчивал их вином и водкою; а в полночь пришло их человек 20, или боле, с фонарями и с ружьями и приступили к шалашу того же мужика. Все перепугались и [не] знали, что делать. Однако наш избранный капитан тотчас всем подал голос, что пришли французы, вдруг со всех шалашей поднялась наша армия и в один миг неприятелей атаковала; неприятели, видя то, спинами стали вместе, а ружья обратили против русских. Начался шум, крик, а вскоре и сражение. Русские рычагами ударили и по ружьям, и по фонарям, и так с места сбили, погнали злодеев к Москве-реке, и прогнали под Андреевский монастырь. Однако же злодеи ни одного выстрела не сделали, – я думаю потому, что они из квартир своих в шалаши в ночное время пошли без ведома начальника своего, а то бы они не умолчали. Все в шалашах, особливо женщины и малолетние, так перепугались, что почти везде не спали; думали, не придут ли опять, и потому зажгли везде дрова и осветили шалаши; а мы в ту ночь уговорились идти по утру па Пречистенку, оставя свой шалаш. И так кончили ночь.
Четверток, 26-го. Утро было хорошо. Я отправился на Пречистенку в дом г-жи Рахмановой просить людей, чтоб меня с семейством пустили; и на мою просьбу не только не было отказано, но еще с усердием сами приглашали, дали место в кладовой, где у окон ставни и двери железные, но поклажи уже никакой не было. Итак, пообедавши в шалашах, начали перебираться со всеми горшками и сковородниками, и кое-что переносили. А я, сидя в шалаше с Петром Ильичем, которой часто ко мне хаживал, дожидался возврату зятя и ребят, чтоб взять хоть рогожки две с шалаша для стланья постели; но однако, прождавши до вечера, пошли с Петром Ильичем, оставя навсегда шалаш. Пришедши в дом г-жи Рахмановой, и там зятя не нашли, и не знали, что придумать. Итак ночь провели в беспокойстве.
Пятница, 27. По утру пришли в показанной дом французы для печения хлебов, а за ними, переехал к нам Иван Ивлич со слугою своим, которой нам сказал, что зять взят в Хамовнические казармы в работу, с коим и он работал, но оттуда бежал. Под вечер и зять явился. И так препроводили день и ночь порядочно.
Суббота, 28. По утру вставши отправил ребят за провизией, а в Новодевич монастырь работницу за тем же. Первые привезли на лошадях капусты и картофелю, а последняя от К. принесла кувшин молока и говядины фунтов с 12. Как я тот день был обрадован, что меня ссудили пищею! В сей день по полудни часу в четвертом услышали в Кремле благовест в большой колокол, и ударили не более как раза три или четыре, и начали снимать с Ивановской колокольни крест. Какая жалость, Боже мой! Мы почти плакали: что такое делается? По вечеру приходили французы и чего-то у меня просили, но я их просьбы не разумел. Один из них подчивал табаком, и табак очень хорош; а вскоре затем ушли. А поляки во весь день ходили по пожарищам с железными щупами, искали зарытого, и у меня, на моем пепелище оказался в погребной яме убитый француз в синих панталонах и в рубахе. А в ночь был пожар за Драгомиловым мостом. Ночь препроводили спокойно.
Воскресение, 29. День был пасмурной. По утру по Пречистенке из-под Девичьего прошли три полка на смотр к маршалу на Тверскую, перед каждым полком шли жиды (guides) в два ряда, росту большого, с бородами большими, в высоких мохнатых шапках, в длинных кожаных фартуках, с топорами и пилами; и музыка огромная, но барабаны в полках негодные и малые, а разводы ходили нельзя хуже: первое без музыки, а второе не строем, а кто как хотел – иной ружье нес на плече, другой под пазухой, а руки в кармане; неприятельские женки ездили большею частью верхом, как мущины, и на лошадях навьючено и узлов и мешков и неведомо что. Для меня было все гадко. Руки у французов вообще у всех были замаранные, и они все никакой опрятности не имели. В полдни приходили поляков двое, просили милостинки, воздевши руки к небу, проговаривая: «Иезус Христус! мы за штатом, ни провианту, ни денег от Наполеона не получаем. Но подать было нечего. Итак день и ночь были спокойны.
Понедельник, 30. По утру шел снег и дождь, а к полудни стало вёдро. Хозяйка с зятем пошли в город и по нечаянности зашли в Богоявленский монастырь, откуда принесли от казначея иеромонаха Аарона мне полукафтанье, чулки, бутылку вина и полхлеба. Я был в сие время от радости вне себя, потому что надеть было нечего, а было уже холодно; а на другой день и мне придти приказывал. Я с семейством, благодаря всемогущего Бога, пообедали, и был у нас как праздник. И день тот были препокойны, уповая впредь на власть всемогущего Бога. Пред вечером слух от женщин пронесся, что завтра в Москве будет сражение, ибо де к Москве прибыло множество гусаров и казаков; однако я по-прежнему не верил несправедливому их прорицанию, оставил безо всякого внимания. Однако в Кремле слышны были два или три пушечные выстрелы – только слабо, или из малых пушек, или ветер был не на нас, а может быть и не в Кремле, а в другом месте.
Вторник, 1-е число октября. К крайнему прискорбию, что день Покрова Божией Матери, а церковь во имя Ее в Левшине, но службы нет и быть не могло, ибо как и все церкви были почти без службы, то уже с крайним прискорбием (особливо что и снег начал падать на те места, откуда пропитание имели) плакали все, которое еще было увеличено, потому что в то время пришел какой-то незнакомый, однако русский человек, говорил, что беда, русских хотят колоть. Я с прочими спрашивали, что то значит? Он объявил, что он был в работе у неприятелей недели с две, слышал от них, кои де и зимовать непременно будут. Тут почти все оцепенели, не зная, что предпринять. Одни говорили, чтоб идти из Москвы, другие советовались – куды, поелику все пути заперты. Я с немалым семейством не знал, что делать; притом, быв очень слаб от холоду, голоду и бессонницы, намеревался следовать совету прочих. Но тут помешали пришедшие французы, заставляли живших с нами людей шить им шемизы, уверяли, что они скоро Москву оставят, представляя, что им провианту не достанет, ежели не будет подвозу, коего ожидали, что привезут русские.
Среда, 2. Утро такое же, как и вчерась; к полудню стало разгуливаться. Мои прислужники привели две лошади деревенские, однако хвосты резанные, привезли капусты и редьки. Стало за водой, у колодца кто-то унес веревку; кой-как достали, сварили щи, довольно хорошо поели, но хлеба нет. Я у французов хлебников выпросил маленький хлебец, вчерашний, а то бы не дал; другой француз принес другой хлебец и зятю дал в руки по примечанию попробовать: поспел ли, а он положил его в стол. Француз хлебник захохотал и вышел. Итак мы ныне хоть хлеба отведали. После того трафилось мне быть у них, т. е. у французов, которые чистили свои ружья. Я спросил их, на что они чистят? Из них один амстердамец плохо сказал мне по незнанию по-русски: этими ружьями колоть русских. А более не говорили ничего. Препроводили день порядочно; ночью был дождь и было холодно. Да жаль, что у меня один малой занемог очень сильно.
Четверток, 3-го. Ходил ныне я с зятем в город. Промыслили муки в Богоявленском монастыре, пообедали, поели икорки с домашним белым хлебом, похлебали кашицы со свининой очень приятно, и винца выпили. Дали нам муки ржаной с пуд. Вышедши на Никольскую улицу, не знали, где лучше идти; надумались идти по набережной к Каменному мосту, но как испугались, что у Николы у Москворецких ворот остановили нас часовые, спрашивали: что несем, т. е. не товары ли какие, но как сказано им было, что муку на хлеб, то пропустили; да и у Тайницких ворот работавшие рвы около ворот нам кричали, и двое подбежали и что-то бормотали, однако офицер воротил их назад. И так мы благополучно прошли. Но по Пречистенке не пошли, боясь, чтоб не отняли, а все по пожарищам, и домой муку донесли. А часу во втором, увидел я, что идет драгун в синем мундире с саблею и за ним идущих трех деревенских баб, меня удивило. Он, подошед ко мне, сказал по-русски: вы, я думаю, удивляетесь, что я во всей амуниции. Я сказал: конечно, да и как ты знаешь по-русски? – Я служу во Французской службе, а природою здешний московской губернии из села Шубина крестьянин, а бабы мои родственницы, веду их на квартиру; я у них был и погостил. А после того день препроводили порядочно.
Пятница, 4. День был пасмурной и шла сверху какая-то мокрая обледица. Случилось быть в это время на дворе с хлебником, а на улице Пречистенке оста-новились едущих под Девичий двое в шинелях, а оттуда в синем с красными обшлагами, в кивере с позументом, на серой лошади. Остановились те двое, сняв шляпы, что-то говорили приметно с каким-то уважением. Хлебник говорил мне, что это Наполеон в синем и без плаща, он никогда в своем мундире не ездит, и взял за руку, поскорее поворотил меня в сени, о чем и товарищам своим сказывал. А я его еще спросил: почему же ты узнал? Он мне сказал, что я его очень знаю, когда с ним был в Египте, и оттуда на корабле и в Марсели, то там я его многократно и каждой день видал, видал и в Тулоне. После того те разъехались, а тут вскоре из Зубова прошли один за другим три полка пехотных в Кремль, но оттуда не возвращались, и после слышали, что они пойдут наскоро по Калужской дороге, куда и другие уже вчерась вышли. Также приходили к нам французы, просили вина, пива, хлеба, но им отказали. Тут после их в сумерки пришел генерал лет уже пожилых, с ним фельдфебель и еще какой-то офицер, спрашивали у нас: какие мы люди; и хотя мы им отвечали, но, однако они, кроме что не разумеют, ничего не говорили, и после, сожалея об нас, ушли, и только что генерал плакал. А хлебникам сказали, чтоб они скорее собирались и с ними же шли. Они оставили нам муки и готового теста в корыте.[1]
* Т.е. гид (guide). – Ред.
[1] Библиографические записки. – 1858. № 18. – Стлб. 557-576.