От расцвета до заката
В середине 1970-х на государственном уровне была поставлена задача – внедрить накопленные запасы редких земель не только в атомную отрасль, но и во все народное хозяйство. Эти технологии открывали большие перспективы в металлургии, машиностроении, нефтехимии – для производства чугунов и сталей, катализаторов крекинга, порошковых покрытий и многого другого. В 1972 году Ефим Петрович Славский издал соответствующий приказ, и за 3-4 года он был выполнен.
Мы в этой работе участвовали на полную катушку. Я занимался не просто химией и технологией производства РЗМ, но и их применением. Наша группа способствовала внедрению таких новшеств в самые разные области знаний и промышленности.
Вот, например, я приезжал в командировку в Красноярск на металлургический завод, где производили хладостойкие стали. Их качество существенно повышается, если содержание редких земель в стали достигает определенного уровня. Мы искали пути внедрения новых технологий, которые позволили бы запустить производство таких материалов. Читали лекции, общались с руководством завода, инженерным и техническим персоналом. Выступали как «играющие тренеры». Постепенно это дало плоды, и очень немалые.
Редкие земли мы тогда выпускали в виде так называемого мишметалла – сплава в металлической форме, где присутствует в основном легкая группа РЗМ. Это промежуточный продукт при переработке руды, делается он на основе церия с лантаном, неодимом, железом, кремнием и др. В свои командировки я «для затравки» всегда привозил этот мишметалл – плашки, немного напоминающие шоколад, только металлические. Обращаться с ними надо очень осторожно, они покрыты сверху воском, чтобы не шло окисление. И вот однажды я привез в Красноярск эти плашки – килограммов двадцать общим весом. И пока я беседовал с кем-то из руководства, плашки на время оставил их без присмотра. Какой-то работяга решил: непорядок, некрасиво. Зачем этот воск, надо его счистить. Открыл дверцу печи и положил мишметалл рядом, чтобы воск расплавился. Я прихожу – а вместо моих образцов гора пыли. Что тут скажешь – бывает… Перед нами потом, конечно, извинялись. Но уровень осведомленности о редких землях в массе был именно таким, практически на нуле.
Мы смогли эту ситуацию переломить. Всего за несколько лет все добытые и накопленные в СССР запасы редких земель – а это, по некоторым данным, более 4 тысяч тонн – нашли применение в народном хозяйстве. Мы всеми силами вели просветительскую работу. Читали лекции, приезжали на производство, наглядно показывали, какие перспективы открывает применение редких земель. Работы шли активно, и мы до последнего времени не теряли контакт со многими заводами и их специалистами. Вплоть до развала Советского Союза мы занимали третье место в мире по производству редких земель, выпускали их по 8,5 тысяч тонн в год. Причем 14% от этого объема экспортировали в высокоразвитые страны – США, Японию и др.
Я не раз бывал на подобных предприятиях за рубежом. Например, во Франции, в Ла Рошели. Знакомился с их технологиями. В целом никто этому и не препятствовал – я спокойно проходил на производственную линию, предъявив свой пропуск меланхоличной негритянке на входе, поднимал крышку емкости, смотрел, что и как происходит, – в этом плане секретов от нас не было. И могу сказать, что наши методы были ничем не хуже западных, хоть от них, естественно, отличались.
И еще один пример успешного внедрения передовых технологий, связанных с редкими землями, – это вторая правительственная премия, которую получила наша исследовательская группа во ВНИИХТе. В 1996 году нам присудили ее за полириты – полирующие материалы на основе РЗЭ, которые широко применяются в оптике. Сама по себе история с этими полиритами, конечно, показательная. После развала СССР зарубежные редкоземельные полирующие порошки завезли к нам в страну, внезапно выяснилось, что все они радиоактивные и отчаянно «фонят». Что было вполне естественно, поскольку иностранные производители дезактивацией не утруждались. Получатели груза отправили все шесть вагонов полирита в отходы. Мы плотно занялись вопросами дезактивации.
И, конечно, это мое личное мнение – но я по-прежнему считаю, что «кадры решают всё». ВНИИХТу посчастливилось иметь очень сильных и авторитетных директоров – Алексея Петровича Зефирова, Джона Ивановича Скороварова. Больших ученых: академик Б.Н. Ласкорин, профессор Н.П. Галкин, профессор Б.В. Невский были не только академиками и членкорами, но и прекрасными организаторами. Умели видеть перспективы в науке и руководить большими, талантливыми, уникальными коллективами исследователей. Активно сотрудничали с представителями других институтов и промышленных предприятий, отстаивали свои позиции на совещаниях в министерстве и правительстве. И это позволяло двигать вперед всю отрасль.
А потом наступили 90-е годы, и очень многое пошло под откос.
На сегодня Россия, которая располагает вторыми по величине в мире запасами редкоземельных металлов, производит менее 2 тысяч тонн РЗМ (то есть менее полутора процентов мирового рынка). Это в основном продукция начального передела – коллективные карбонаты РЗМ. Почти весь объем идет на экспорт, поскольку в России уже нет промежуточных переделов технологической цепочки (разделительного и металлургического производств). Промышленная добыча РЗМ в нашей стране осуществляется на базе единственного источника сырья – Ловозерского месторождения, добытые там рудные (лопаритовые) концентраты перерабатываются на Соликамском магниевом заводе с получением коллективных карбонатов РЗМ. Из апатитовых руд редкие земли сейчас не извлекают.
Правда, несколько лет назад – а точнее, в 2016 году – была предпринята попытка возродить редкоземельную промышленность в России. Этим активно занимается бывший директор нашего института Геннадий Александрович Сарычев. Вместе с моими коллегами я участвовал в подготовке целевой программы, которая направлена на подъем отрасли к 2024 году. Разрабатывали этот документ и «дорожную карту» к ней совместными усилиями Минпромторг и Росатом. Планировалось, что на ее реализацию выделят почти 285 млрд рублей – 63 млрд из бюджета, а все остальное из внебюджетных источников, со стороны партнеров Росатома. Но, похоже, все эти планы так и остаются пока на бумаге – в бюджете на реализацию программы заложены лишь средства, которые будут покрывать ставки по кредитам. И планы возрождения отрасли достаточно туманны.
Что же будет с отраслью и с нами?
Что с нашей отраслью, с нашими научными институтами – гордостью Средмаша – происходит сейчас? Честно говоря, ничего хорошего. Грустно об этом говорить, не хочется скатываться в критиканство, но в конце концов – у меня есть свое мнение, и я его все-таки выскажу. Даже если оно у кого-то вызовет раздражение.
Редкоземельную отрасль мы угробили собственными руками. Так же, возможно, как и многие другие в период шоковых терапий и рыночных реформ. При том, что атомная промышленность в России по-прежнему сильная и конкурентоспособная, сказать это о редкоземельных технологиях и заводах, да и в целом об отраслевой науке, к сожалению, невозможно.
Я до сих пор не понимаю, почему Советскому Союзу надо было строить заводы в разных республиках. Да, разделение труда, да, равномерное развитие всех республик… все это провозглашалось, но в итоге – разрыв хозяйственных и всех прочих связей привел экономику постсоветских государств к быстрому и катастрофическому распаду. Еще один пример того, как политика по сути подкосила экономику. Нашей высокотехнологичной отрасли долгое время удавалось держаться. Но постепенно «застой» добрался и до нее. Все скатывалось в нынешнее состояние, и было ужасно за этим наблюдать – когда противодействовать таким процессам ты не в силах.
Зачем было размещать предприятие нашего профиля в Эстонии, на базе бывшего шведского завода? Потом туда стали свозить уран со всей Восточной Европы – из Венгрии, Болгарии, ГДР для окончательной переработки. А в середине 1980-х главной проблемой было ликвидировать хвостохранилище, которое за это время накопилось. Уже в постсоветские времена я присутствовал на совещании по этому поводу, меня пригласили как одного из авторов технологии. Чуть не сбежал, поскольку каждое выступление ораторов начиналось словами «во время советской оккупации». Правда, было ясно, что за счет такой риторики им проще получать субсидии, вот и все.
Хотим мы того или нет, но политика на каждого из нас как-то влияет. Помню, как еще подростком в день смерти Сталина шел домой из школы с одной мыслью: «Все, конец! Дальше жить невозможно!» Шел не по дороге, а по плотному мартовскому насту, в который даже не проваливаются ноги, светило солнце, а на душе у меня было черным-черно. Даже не знаю, почему так – никто мне ничего особо не внушал. Отец был политработником, но мама всегда оставалась верующим человеком, и в доме висели иконы… Это, видимо, была юношеская наивная реакция – смерть вождя я переживал как личную трагедию.
Но настоящая трагедия случилась гораздо позже – когда я почем как легковерный сибирский простак, уже в очень зрелом возрасте поверил Ельцину. Я ходил на митинги, радовался, что в стране идет демократия… А потом во всем этом пришлось глубоко и надолго разочаровать
Кстати, хрущевская «оттепель» таких эмоций у меня не вызывала. Хотя я даже видел самого Никиту Сергеевича вблизи – на выступлении в МГУ и даже за стеклом машины, которая остановилась прямо рядом со мной, когда я шел с первомайской демонстрации. Вокруг него всегда была охрана, она очень старательно следила за порядком и отсекала подозрительных – например, при мне чуть не скрутили студента, который встал со своего места в зале и навел на Хрущева фотоаппарат. Но я вообще относился к знаменитостям спокойно и без особого трепета.
Но то, что происходило в 90-е годы, до сих пор вызывает у очень тяжелые чувства. Именно потому, что поначалу все мы верили если не в «светлое будущее», то в возможность быстрых и важных перемен к лучшему для всей страны, и нашей отрасли – в том числе. И очень горько обманулись.
Период с 1991 по 2011 год был для редкоземельной отрасли катастрофическим. Производство практически замерло (если не считать Соликамский магниевый завод). Предприятия в бывших республиках (Эстонии, Казахстане, на Украине) либо прекратили выпуск продукции, либо перешли под юрисдикцию этих государств. Но и кроме центробежных процессов на пространстве бывшего Союза, сработало сразу несколько неблагоприятных факторов, которые нашу редкоземельную отрасль окончательно подкосили. Главный из них называется просто – Китай. Сегодня эта страна производит 85-90% всей редкоземельной продукции в мире. Это, конечно, обидно. А мне некоторые из моих коллег прямо заявляли: «Вот, Валерий Дмитриевич, научили вы китайцев на нашу голову…» — И в общем-то им не возразишь. Да, было в свое время указание «делится опытом с братской коммунистической страной». Я тоже читал лекции в Китае, готовил специалистов. И не только я. Они приглашали к себе «наставников» и из других стран. Выжимали из их опыта все, что можно, задавали тысячи вопросов. В этой стране создали специальную группу, для работы с которой пригласили специалистов из стран-лидеров. Вместе со мной там были несколько известных ученых, в их числе американец по фамилии Гшнайдер, а также представители Франции. Я помню, как дотошно нам задавали вопросы «китайские товарищи», как они вникал во все тонкости.
В целом – молодцы, работали в своих интересах и добились успеха. Но нам эта «дележка опытом» в итоге вышла боком. Их рывок был так же закономерен, как и наш последующий отход с лидирующих позиций. Именно так и работают рыночные механизмы, это приходится признать.
В самом начале моего пути в редких землях тон задавала Франция. Ее ярким представителем был господин Фальконе (в переводе на русский язык его фамилия означает «коршун», и она себя оправдывала). Он выступал на всех международных конференциях как главный специалист, давал прогнозы, в какой сфере редкие земли найдут лучшее применение, какие направления станут развиваться… Но даже он не смог предсказать будущий стремительный взлет Китая.
Сейчас ни наша, ни французская, ни любая другая продукция не выдерживает конкуренции с китайской. Прежде всего – по стоимости. Дешевле и проще заказать в КНР редкие земли или, к примеру, модификаторы на их основе. Так большинство предприятий и поступает. Но мало кто задается вопросом – а если Китай, пользуясь своим положением монополиста, резко взвинтит цены, и все мы вынуждены будем идти на его условия? Будем реалистами: рано или поздно это случится. Так уже происходило в 2009-10 гг., когда Китай прекратил поставки редких земель и цены подскочили раз в десять.
Да и качество продукции и тех же мишметаллов, которые мы закупаем в Китае, сейчас может сильно отличаться в худшую сторону от первоначального. Мы за качество своих поставок отвечали полностью. Следили за технологией процесса и жестким соблюдением всех нормативов. Китайская продукция, как мне сообщают мои старые знакомые на заводах, дешевле нашей, но по качеству сильно уступает. Особенно жаловались на это металлурги. Но Китай давит всех конкурентов объемами поставок и низкими ценами на продукцию. И ничего тут не поделаешь – рынок есть рынок, а времена изменились. Да и любых соперников Китай отсекать умеет отлично, хотя монополизм росту качества продукции тоже не способствует.
Если нет промышленности – приходит в упадок и отраслевая наука. И мне странно, когда я читаю нашу министерскую газету Росатома. Берут интервью у человека, который отвечает в корпорации за науку. И поднимают только два вопроса – Северный морской путь и цифровые технологии. О редких землях – ни слова, как будто их никто в упор не видит. Что в таких условиях может сохраниться? И можно не удивляться, что молодые люди в нашу научную сферу уже не идут – хотя могли бы двинуть вперед развитие редкоземельных технологий. Проектные институты «укрупняют» и по сути разрушают. Сейчас в одном здании сидят ВНИИХТ, Гиредмет и третий институт, относящийся к нашему министерству, – НИИУглерод. А на месте Гиредмета будет элитный жилой квартал и торговые центры. О чем можно после этого говорить?
Из ВНИИХТа ушли все ведущие специалисты, практически исчезла такая огромная область, как отдел обогащения руд, в том числе редкоземельных. Теперь не знают, куда девать освободившееся оборудование. Прекратили работу те, кто занимался вопросами переработки урановых материалов. Прекрасные производственники, работавшие на Московском заводе полиметаллов, ушли или утратили связи с промышленностью. Они не потерялись сами. Например, Александр Васильевич Вальков преподает в МИФИ, продолжает заниматься научными проблемами – но это совершенно другой уровень.
Андрей Селивановский ведет сейчас во ВНИИХТе исследования, связанные с разделением изотопов лития. Раньше это делали только две страны – Россия и Китай. Использовали при этом ртуть, амальгамный метод. А мы предлагаем нечто новое – разделение изотопов путем экстракции. Это перспективные направления, которые могут принести отрасли существенную выгоду. Но на то, что они будут всерьез развернуты при нынешнем состоянии научных институтов, надежды немного. Реалист во мне борется с оптимистом, и не знаю, кто в итоге одержит верх.
Перспективы для развития редкоземельной тематики очень и очень плохие. Свою лепту внес и коронавирус, когда все сидели на удаление и в самоизоляции, многие связи не то что ослабли, но и попросту оборвались.
Но мне совершенно не хочется заканчивать свой рассказ на такой печальной минорной ноте. Все на свете проходит периоды спадов и взлетов. И наша отрасль, уверен, тоже. Это не просто надежды или иллюзии. Как специалист в своей сфере, я прекрасно понимаю, что наш потенциал в ней далеко не исчерпан. И когда-нибудь все же придет время, когда он снова будет востребован.
Очень рассчитываю на то, что этому будет способствовать и моя работа.