На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Родная школа  
Версия для печати

Учение в Благородном Пансионе

Очерк

Лета, для вступления в Пансион, положены были от 9 до 14. Время приема – к на­чалу января и августа, так как в нем через каждые шесть месяцев происходили домашние испытания и переводы оказавших решительные успехи из класса в класс, независимо от публичных экзаменов и годовых торжественных актов. Размещение воспитанников по комнатам – сообразно их возрасту: меньшие, или, как старшие называли их между со­бою, маленькие – от 9 до 12 лет, в одном отделении, средние, от 13 до 15 лет, в другом, большие, от 16 до 20 и старше, когда случались, в третьем. Кроме этих подразделений, по возрастам, были еще комнаты: отличных и полу-отличных. В эти поступали уже не по летам, а по примерным успехам в науках, при прекраснейшей нравственности, благоразумном поведении и постоянной кротости. Строгою разборчивостию число отличных и полу-отличных было ограничено и редко простиралось выше 10-12 в комнате отличных и выше 15 в комнате полу-отличных. Последние были, можно сказать, кандидатами первых, послушниками на последней степени испытания умственных и нравственных сил, ра­тоборцами науки и благонравия, в преддверии, как выражались дети между собою, не всем доступного вертограда. Все отделения и горницы были вверены комнатным надзирателям. Обя­занности их: быть неотлучно при детях в свободное время от учения и в часы приуготовления и повторения уроков (репетиции), следить за их занятиями, играми, поступками и обращением между собою, наблюдать за чистотою, умеренною теплотою и освежением покоев воздухом, за своевременною явкою детей в классы и в столовую к обеду, ужину и т.д., за здоровьем их и за опрятностью в одежде, которая впрочем была довольно разнообразная. Правда, в первые годы от открытия Пансиона воспитанникам его был присвоен университетский мундир: красного сукна, с золотым шитьем вдоль петлиц на груди и с бархатным голубого цвета воротником. Но нарядом этим щеголяли только сынки богачей – он скоро вышел из употребления.

Порядок жизни, занятий и досугов был такой: в пять часов утра звенел будильный звонок в руках бегающей по всем отделения прислуги – и дети покидают свои кровати. В шесть они собираются, покомнатно, в учебные горницы – повторяют и приуготовляют уроки. В семь, попарно и по старшинству, они идут, комната за комнатою, в столовую, в сопровождении надзирателей; приняв пищу духовную – прослушав, в благоговейной тишине, утреннюю молитву и продолжительное чтение из Св. Писания – размещаются, по старшинству, за столами, особо для каждой горницы определенными, пить чай с молоком и булками, а иногда, для перемены, предпочтительно же в постные дни, сбитень с калачами. До восьми часов – досуг. Воспитанники идут в столовую так же чинно, покомнатно, попарно, по старшинству. Отличные и полуотличные садятся за круглый посереди залы стол, под председательством первого в Пансионе воспитанника, отличного из отличных. Прочие – за длинные вдоль стен столы. Надзиратели  – на верхних концах – наблюдают за порядком, приличием и тишиною. Пища – простая, здоровая, сытная: горячее – похлебка, бураки, лапша с пирогами, или щи с кашею; холодное – говядина, студень, окрошка и т.п.; жаркое – телятина, дичина, домашняя птица и проч.; хлебенное – пирожки с вареньем, блинки, посыпанные сахаром, дутики с  нетом, т.е. пустые оладьи и т.д. Последнего разряда кушанье особенно было в чести у юных лакомок и часто приобреталось одними от других за какой-нибудь труд или обещанную услугу: переписать набело две, три странички учебной тетради, подправить рисунок, проверить математическую задачу, подсказать забытое словцо при ответах новичка на вопросы учителя и т.п. После обеда – свобода. В этот час, зимою, дети лепечут в своих покоях между собою, играют в воланы, занимаются самоучкою музыкою на гитаре, или поют песни, иные, в сторонке, подальше от шума, говора и пенья, читают полученные из пансионского читалища книги, другие упражняются в учебных горницах на фортепьяно, скрипках и флейтах, некоторые кропают втихомолку стишки, или громоздят высокопарную прозу. В прочие времена года, когда погода благоприятствует, большая часть из них, рассыпавшись по обширному двору перед скромным, чистеньким домиком Антона Антоновича, который поглядывает на них в окошечко, бегают, борются, играют в кегли, в свайку, в чехарду, в лапту – в мячи, или учатся военным движениям, выстраиваясь повзводно, маршируя в ногу и выкидывая разные приемы деревянными ружьями. На одном конце этого поприща силоразвития – гимнастической арены: беготня, возня, шум, хохот, горелки, а на другом беспрестанно раздаются в торжественной тишине: «Слушай!.. Стройся!.. От… ноги!.. На… плечо!.. Марш!.. Лево! Право! Раз! Два!.. Стой!.. На… лево!.. Кругом!.. Стреляй!.. Отставь!.. От дождя!.. На молитву!..» и читается с обнаженными головами: «Отче наш!» и кончается ученье. Но вот пробило два часа – и все по местам в классах, до шести. В шесть полдник: булки. В семь – повторение уроков. В восемь – ужин, такой же почти, как и обед, только одним кушаньем меньше. После ужина – вечерняя молитва и духовное чтение. Молитву поутру произносят лучшие из среднего и меньшего возраста, по очереди; молитву вечером – лучший из большего; а чтение Св. Писания – уже дело отличных. В 9 часов – глубокий сон во всех отделениях Пансиона. Только мерные шаги дневальных надзирателей, тихо бродящих по спальням и длинным путеводам (коридорам), освещенным ночниками, нарушают мимоходом легкое журчанье в воздухе, производимое ровным дыханием здоровых детей, изредка прерываемое в том или другом углу движением и лепетом сновидения и напоминающее жужжание в ульях трудолюбивых пчел. Иногда и сам Антон Антонович заглядывал в те или другие спальни.

Так проходит учебная неделя. В субботу, после классов, дети просятся домой – и получают увольнительные от инспектора записки до понедельника, до 8 часов утра. Те, за которыми не прислали родные, или которых некому брать на воскресенье или другие праздники, после завтрака идут к обедне, а потом, смотря по погоде, в летнее время пользуются прогулкою по городу и за городом, в сопровождении надзирателей; зимою же устраивают концерты, балы и театральные представления, на которые приглашаются посетители и посетительницы из близких по родству или отношениям к действующим лицам и прочим воспитанникам. Антон Антонович всегда присутствовал на этих собраниях, радушно угощая всех чаем, лакомствами и прохладительным питьем. Соломони, Ламираль, Морелли, Иогель, каждый в свою пору, зорко наблюдали за плавными поклонами и движениями – в менуэтах, за мерным круженьем пар – в вальсах, за отчаянными прыжками и выкидками – в перегурдинах, гавотах и подобных танцах. Постановкой пиэс на существовавшем до 1812 г. театре в Пансионе особенно занимался Н.Н. Сандунов.

На Страстной неделе остающиеся в Пансионе дети говеют. Великий пост и сочельники всегда строго наблюдались. Скоромная пища была уже исключением для больных и выздоравливающих, для немогущих переносить постное кушанье и для отпускаемых на воскресенья к родным, если последние не имеют грибного или рыбного стола. Вот и первые уроки терпимости, которою искони отличается православная церковь. – «Не ядущий да не укоряет ядущего!».

В вакационную пору, с 1-го июля по 15-е августа, занятия ограничивались: чистописанием, рисованием, живописью, музыкой, танцами, фехтованьем, верховою ездой и живыми иностранными языками: французским, немецким, итальянским, английским… В заключение вакации воспитанники выступали в лагерь на две, три недели в рощу близ Всесвятского села… В лагере отставные унтер-офицеры обучали детей военным упражнениям. Взводы, роты, батальоны и полк в малом виде имели своих штаб и обер-офицеров, повышаемых из чина в чин и из должности в должность, по успехам и способностям. Караулы, дежурства, обходы исполнялись во всей точности. Так они от обязанности рядового до генерала узнавали военную службу. Тут взрослые воспитанники получали настоящие ружья и иногда стреляли в цель.

 

Также готовили их и к службе гражданской, прилагая правила научные к деятельным опытам… «Российское практическое законоискусство» поглощало все их внимание… Горюшкин и Сандунов приносили гражданские и уголовные дела из архивов присутственных мест и распределяли, так сказать, роли между своими учениками. Один – истец, другой – ответчик, те – свидетели, те – писцы, повытчики, протоколисты, секретари, члены, стряпчие, прокуроры и т.д. Действующие лица в этих судопроизводных драмах были проникнуты своими ролями, усердно углублялись в свои обязанности, ревностно вели дело: нападали, защищались, судили-рядили – и впоследствии, конечно, многие из них не один раз поблагодарили мысленно своих учителей за приобретенные сведения, как бы играючи. <…>

Также готовили нас и к общественной, светской жизни, и к трудам и лишениям, неизбежным на веку каждого. Домашние театры, балы, концерты, чтение лучших произведений на преподаваемых языках, занятие литературою, речи, стихотворения и разговоры воспитанников на торжественных актах, при стечении родителей, родственников, ученых, духовных особ, гражданских сановников и сторонних посетителей, всё это вместе должно было образовать их для светской, общественной жизни. – Телесные упражнения, силоразвитие, борьба, беганье, коньки, снежки, мячи, свайка, кегли, фехтованье, верховая езда, походы в лагерь и военные движения достаточно приучали их к трудам. – Отсутствие всякой роскоши в помещении, в одежде, в пище, внезапные перемены ее, то из скоромной на постную, то из постной на скоромную, исполнение лагерных обязанностей и в полуденный зной и в прохладу ночи, – если всего этого нельзя назвать положительно лишениями, – по крайней мере все это располагало воспитанников к умеренности и, стало быть, к благородной решимости свободной, но покорной Богу воли: довольствоваться тою участью, какую кому пошлет Провидение, не страшиться бедности, не завидовать богатству.

…Деятельно сеялись и семена веры в детских сердцах, не одним преподаванием богословия питомцам, но утверждением их в благочестивой привычке творить утренние и вечерние молитвы, посещать Божию церковь, петь на клиросе, соблюдать посты, слушать внимательно Св. Евангелие, читать Деяния Апостолов и назидательные послания их. <…>

Воспитание наше было почти энциклопедическое, следовательно, приуготовительное, общее… Воспитанник вступает на службу с прочными знаниями вообще, с основательными знаниями одной, или двух, трех любимых отраслей науки, сообразно его призванию, вкусам, склонности, дарованию, и за тем, с поверхностными уже понятиями об остальных предметах или отделах знания… Имея, можно сказать, ключи ко всем наукам, воспитанник, смотря по обстоятельствам, роду службы и нуждам, в течение своей жизни сам довершает окончательно свое образование по русской пословице: «Век живи – век учись!».

В нашем Пансионе… не стесняли природных наклонностей и не требовали от ребенка равных во всем успехов. Развивая решительно обнаружившиеся в нем дарования, все обстановочное обучение направляли уже прямо к цели, им самим себе предназначенной. Так одни из нас предпочтительно занимались математическими науками, другие углублялись в богословие, третьи посвящали себя словесности и т.д. При обращении особенного внимания на успехи каждого в предметах, входящих в круг его учебных занятий, по призванию или личному выбору, и испытания каждого были строже собственно по этим предметам.  <…>

Много наше приуниверситетское училище дало государству образованных сановников, полководцев, писателей, ученых, сельских хозяев; вскормило нравственно-духовным молоком три, четыре поколения; развило вполне высокое чувство благоговейной любви к Отечеству в детях, стекавшихся со всех концов России к источнику просвещения и государственных доблестей – под отеческое руководство А.А. Прокоповича-Антонского… Да, девяностолетний старец считал воспитанников своих поколенными росписями: дед, отец, внук, иногда и правнук с прадедом – и все из Московского Университетского Благородного Пансиона, и все, с его благословения, пустились, каждый по своему призванию, на свое поприще, на службу Отечеству. <…>

Было много патриархального в нашем воспитании. В детях – сыновняя любовь к наставникам, в наставниках – чадолюбивая заботливость о детях. Все было основано на взаимности и доверии. Главный же двигатель умственных и нравственных успехов – сильно возбужденное чувство соревнования.

Все действия и распоряжения начальства были до того гласны, что не только искренние и подробные сведения сообщались родителям и родственникам, по первому требованию, о поведении, учении и здоровье их детей, не только им всегда были открыты приходо-расходные книги, для личной, по желанию, проверки употребления и наличности детских денег, вещей, одежды, белья; но даже всем и каждому из посетителей, во всякое время дозволялось обозревать все части заведения: учебные горницы, спальни, столовую, поварни, больницу и т.д. Тут всякий мог видеть порядок, опрятность, кушанье, прислугу и проч.

Исправительные и поощрительные меры были так во всех случаях благоразумны и благородны, что о телесных наказаниях и помину не было. Правда, и шалости случались чисто детские. Только закоснелая леность и бешено-злой нрав подвергали неисправимого остракизму – изгнанию. Однако ж, по крайней мере, в мое время едва ли двух-трех питомцев возвратил Пансион родителям по этой причине.

Здесь нужна оговорка: время, к которому относится мое повествование, обнимает все протяжение лет от открытия Университета, гимназий и Пансиона до 1814… Патриархальные, эклого-идиллические нравы впоследствии несколько изменились введением в наш Пансион немецкой философии, которой предшествовал и отчасти приготовил ее к новому направлению мистицизм, возникший впрочем посреди немногих только воспитанников перед самым нашествием Наполеона на Россию. <…>

Впрочем духовно-мистическое, или, правильнее сказать, набожно-поэтическое направление, особенно же мистическое, таинственно-религиозное по временам настроение нескольких из воспитанников Московского Университета с его гимназиями и пансионами про­являлось, более или менее, во все почти эпохи университетской жизни. – Сам Антонский, как один из питомцев Дружеского общества, слыл мистиком и масоном. И.Г. Шварц, Н.И. Новиков, Н.А. Ладыженский, И.П. Тургенев, Ф.П. Ключарев, Ф.И. Глебов, Г.М. Походяшин, А.Ф. Лабзин, М.И. Невзоров, В.И. Баженов, М.С. Бронкевич, все (кроме разве – последнего) – также члены или ученики этого общества, известны как мистики и ма­соны. Все они как-то особенно пожимали руку своим знакомцам, при встрече и прощании с ними: ответное пожатие руки обнаруживало в последних брата или непосвященного. Антонский, до конца жизни своей, не оставил привычки знаменательно пожимать руки и выщу­пывать, так сказать, ответы на безгласные вопросы. – Так и многие из воспитанников Университетского Пансиона, поэты и не-поэты, обнаруживали порой или своими трудами, или своею жизнию, иные и трудами и жизнию – то же набожно-поэтическое и мистическое благодатное, тайно-образующее внутреннего человека настроение. И.Н. Инзов, М.Л. Магницкий, Е.А. Головин, кн. Н.Н. Хованский, В.А. Жуковский, А.С. Норов, Вианор Беликов, кн. В.Ф. Одоевский, Д.И. Сумароков, и еще некоторые. Во времена императора Александра I, двое-трое из них до того увлеклись своими гаданиями, созерцаниями и мудрованиями, что попались даже в Дервише-исступленное общество, которое было устроено известною своей восторженностью и мечтательностью г-жею Татариновой и пламенным сотрудником ее В.М. Поповым.

Не станем осуждать временного, может быть, заблуждения некоторых из павших мистиков (значение слова: мистик, мистика объяснено выше); падение неизбежно в жизни: такова природа человеческая!..

Предание, однако, не укоряет их в лицемерии; а только рассказывает о странностях, впрочем, очень немногих из них. Так, например, Ф.И. Глебов, в чаянии видений и голосов – ст?ит движущихся столов в настоящее время – бегал по целым часам из угла в угол, нашептывал про себя какие-то слова, размахивал во все стороны руками и вдруг останавливался перед стеной и несколько минут оставался, как вкопанный. Ф.П. Ключарев заверял своих знакомых, что он беседует с духами и также, углубляясь в думы, разводил перед стеной руками, выкидывал разные проделки перед непосвященными. И оба они, добро бы уж дома, а то даже и в гостях так иногда проказили. Кн. А.И. Долгорукий воображал, что он в таинственном сообщении с душами отживших друзей своих и всякой день оставался час или два в своей комнате, ничего не делая и сидя – глаза в потолок, – в созерцательном настроении духа, из которого часто выводила мечтателя молодая, живая, веселонравная княгиня стремительным вторжением в кабинет мужа и звонким хохотом. Порой она подкрадывалась к нему с приятельницами, обещая угостить их духами – и шалуньи помирали со смеху, глядя на его неподвижную фигуру.          – Все эти рассказы я слыхал от старых людей, в том числе и от моей тёщи Е.Л. Тютчевой (по рождению Толстой), которая смолоду часто встречалась с мистиками и масонами в дому своей тетки гр. А.В. Остерман. С многими из них, особенно же с Глебовыми, гр. Ф.А. Остерман был в дружеских отношениях. Набожный граф Федор  Андреевич любил духовные беседы мистиков, как не уклонялся от них и митрополит Платон, который, бывая у него каждые две-три недели с духовенством на трапезе, нередко встречался с ними. – Из прочих членов Дру­жеского общества, кажется, никто не славился какими-либо странностями. Укажу разве на особенность благотворительности И.В. Лопухина. Последние годы своей жизни в Москве он за­труднялся в средствах к пособию бедным – и решился втягивать, волею-неволею, в добрые дела и встречного и поперечного: пользуясь доверием богатых и небогатых людей, он вошел в долги, и занимаемые деньги раздавал каждый день нищим, которыми с утра всегда была установлена его лестница от последней ступени крыльца до порога прихожей горницы. – Заимодавцы, по смерти Ивана Владимировича, не очень честили память благотворителя – и мирный мистик-масон остался в их мнении злейшим мартинистом. По правде, современ­ники не всегда оттеняли благочестивых членов-мистиков Дружеского общества от невинных членов-говорунов большей части масонских в России лож (закрытых окончательно в 1826 г.) и от мартинистов, философо-политиков времен Екатерины. Да не многие и в наше время сумеют отличить в своих понятиях одних от других. Даже Пушкин – эта светлая голова, не объяснил себе резкое различие между мистиками и мартинистами самым различием их источников, целей и действий. Вот его слова (сочинения А.С. Пушкина том VII. Издание П.В. Анненкова, 1857 года, страница 52): «В то время существовали в России люди, известные под именем мартинистов. Мы еще застали несколько стариков, принадлежавших этому полу-политическому, полу-религиозному обществу. Странная смесь мисти­ческой набожности и философического вольнодумства, бескорыстная любовь к просвещению, прак­тическая филантропия ярко отличали их от поколения, которому они принадлежали. Люди, находившие свою выгоду в коварном злословии, старались представить мартинистов заговорщи­ками и приписывали им преступные, политические виды. Императрица, долго смотревшая на учения французских философов, как на игры искусных бойцов, и сама их ободрявшая своим царским рукоплесканием, с беспокойством видела их торжество, и с подозрением обратила внимание на русских мартинистов, которых считала проповедниками безначалия и адептами энциклопедистов. Нельзя отрицать, чтобы многие из них не принадлежали к чи­слу недовольных, но их недоброжелательство ограничивалось брюзгливым порицанием настоящего, невинными надеждами на будущее и двумысленными тостами на франк-масонских ужинах.

Публикацию подготовили А.Н. Стрижев и М.А. Бирюкова

Николай Сушков


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"