На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Родная школа  
Версия для печати

В Рождественскую ночь

Из древних преданий

– Что Маллух, найдется еще место в хане?

– Место? Я не пущу больше ни одной овцы! Все места заняты… сейчас запру ворота: целый день народ, как река… Дышать ночью будет нечем: и люди, и верблюды, и овцы, и ослы – все вместе! Слышишь, какой рев? Теперь и к ограде-то не проберешься.

Так говорил старый Маллух, привратник Вифлеемской гостиницы (хана), поместившейся на вершине крутой горы, залитой теперь последними, тихими лучами догорающего солнца.

– Зажги-ка фонарь над входом, – крикнул старик тому же гостинику, который только что обратился к нему с вопросом, а сам все-таки протискался к воротам. – Нельзя, нельзя, больше нет места! Ищите себе ночлега где-нибудь в самом Вифлееме, да хранит вас Иегова! – говорил он, стараясь отогнать от ограды новых пришельцев.

Но в пригороде, кроме этого хана, не было ни одного дома, в котором можно было бы переночевать; в Вифлееме все дома были тоже переполнены, и на базарной площади толпились оставшиеся без приюта.

Пришельцы не отходили от ограды хана.

Среди них были и почтенные седовласые евреи, напоминавшие древних патриархов, в длинных, темных одеждах, строгие, величавые, и женщины в белых покрывалах, ниспадавших на их смуглые лица, юноши, девушки, дети.

Прибывшие по случаю народной переписи в город своих отцов из Назарета, Капернаума, Иерихона и других селений Палестины на ослах и мулах, покрытых, по обычаю Востока, пестрыми коврами, они теперь безпокоились, шумели у ворот гостиницы, раздраженные отказом привратника, не знающие, что им делать и куда деться.

Мимо проходил еще караван бедуинов, и около хана шум стоял невообразимый.

Старый Маллух был приведен в отчаяние этим неистовством толпы и в душе проклинал римского императора, которому вздумалось устроить эту несчастную перепись.

– Да куда же, куда я помещу вас? – чуть не плача, разводил он руками, но наконец уступил настойчивым требованиям толпы.

– Бог Авраама, Исаака и Иакова да сохранит вас невредимыми, но, если вы задохнетесь, – старый Маллух не будет виноват... И собаки туда же... – не пробуя уже оказывать сопротивления, махнув рукой, прибавил он, глядя, как во двор вместе с людьми вбегали бродячие собаки, тоже, по-видимому, сбитые с толку всей этой сутолокой.

– Эй, Вениамин, скажи Захарии, чтобы принимал еще постояльцев, да поди сюда, возьми их ослов! – крикнул он Вениамину.

Тот через несколько минут подошел к нему.

– А все-таки нужно еще одно место, Маллух! Ты впустил столько народу, а мне  надо было всего одно место, – не то задумчиво, не то с упреком проговорил он, ловко принимая от прибывших ночлежников их мулов и ослов и отводя их к стойлам. – Смотри, долина Рефаима уже в тени, – солнце село... А им нужен ночлег, им очень нужен ночлег...

– Ты, кажется, с ума сошел, Вениамин! – вышел из себя старый Маллух. – Место?! Да откуда я возьму его тебе? Ну да, и днем хан был набит битком, а теперь я не знаю, как только они будут спать! – указал он глазами на гудевший, как на толкучке, народ. Даже на дворе все полно...

Громадный одноэтажный дом, внутренний двор и даже ограда хана действительно представляли какой-то живой муравейник. Вениамин видел, что теперь уже не найти места новым путникам, и досадовал на себя, что получасом раньше не отыскал им удобного уголка.

– Но ведь ты понимаешь... я встретил их еще под горой, они были очень утомлены и надеялись отдохнуть у источника Давида... Их осел совсем отказывался идти... ведь дороги теперь размыты... внизу, по склонам горы, грязь и скользко, а они, подумай, идут из Назарета! Это значит, через Самарию, через всю Иудею, через горы.

– Да кто такие они? – нетерпеливо прервал его Маллух.

– А кто, не знаю, – пожал плечами Вениамин. – Знаю только, что они из рода царя Давида и идут сюда, в Вифлеем, его родной город, но одеты они совсем просто, даже бедно... старец, по-видимому, рабочий... Он, кажется, сказал о себе, что он – плотник. Женщина, совсем юная и прекрасная, должно быть, его дочь. Но... ты должен был бы сам видеть Ее! Она изнемогла от усталости! Я обещал приготовить им место в доме.

– И очень безрассудно с твоей стороны, – с раздражением опять прервал его привратник. – Ну, найди место хоть где-нибудь!

– А самый крайний ливан? * – вдруг оживился Вениамин. – Я сам видел, проходя мимо, как его прибрали; он еще свободен.

– Его занял римский сотник, тот самый, который привез указ Ироду о переписи народа.

– Римский сотник остановился в этом хане? – с удивлением проговорил Вениамин.

– Говорит, он ездил по всей Палестине, был за Иорданом, в пустыне Иудейской, и теперь возвращается в Рим.

 Римский, сотник, – повторил, не слушая Вениамин, –  ему не хватило бы места во дворе Ирода?! Отнимает место у бедняков!

Краска негодования залила лицо юноши.

– Он щедро заплатил хозяину, – заметил Маллух.

– Еще бы! – горько усмехнулся Вениамин. – Но разве его не пустили бы и так? Ему стоило сказать слово, выразить желание? и весь хан был бы к его услугам. Проклятое раболепство, проклятое иго! Вспомнит ли когда-нибудь Господь Свой народ, даст ли ему прежнюю славу, прежнюю свободу?..

Тень сомнения и легкая усмешка пробежали по лицу Маллуха.

– Будь осторожен, – остановил он юношу. – У каменных стен иногда бывают уши, и плохо может придтись тому, кто вздумает оскорблять римлянина, да еще носящего перстень Августа. *

В это время кто-то сзади тронул Вениамина.

Он обернулся.

В длинной белой одежде из шерстяной ткани и темном плаще, накинутом, по обычаю евреев, на голову, перед ним стоял глубокий старец, по виду похожий на тех строгих отшельников (ессеев), которых он встречал в заиорданской пустыне.

– Семьдесят седмин Даниила приходят к концу. Не может быть безсильным пророческое слово. Близко должен быть Избавитель! ***

Его отрывочные, глухим старческим голосом произносимые, фразы сами были каким-то пророчеством.

– Близко? – невольная дрожь пробежала по всему телу Вениамина, – Близко Мессия? Он придет во всем блеске Своего величия, придет могучий и сильный, прославить Израиля?!

Несколько мгновений длилось молчание.

И отчего-то замерло сердце Вениамина, точно приближалось к нему что-то таинственное и вместе радостное.

Откуда-то из глубины хана послышались звуки набли****. Струны звенели и дрожали тихой печалью, и резкий, немного дикий, но сильный женский голос запел за душу хватающую песнь, петую когда-то еврейским народом в плену на берегах рек Вавилонских.

Но и песня скоро замолкла или потонула в неперестающем шуме многосотенной толпы.

– Он придет, Он избавит, – сам с собой продолжал говорить старик. – Вожди кончились из колена Иудина, но разве Он будет тем, чем ты думаешь? Он придет во славе? А пророки говорят: «Он был презрен и умален между людьми... Он взял на себя наши немощи и понес болезни. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу, и Господь возложил на Него грехи всех нас»... Близко уже Его время.

Какой-то внутренний свет загорался в глазах старика. Он хотел сказать еще что-то, но его оттеснила толпа.

Ночь быстро приближалась.

Солнце погасло, и холодные тени поползли по горе и долинам.

– Пусть переночуют в пещере, – говорил между тем Маллух, продолжая прерванный разговор и опять обращаясь к Вениамину. – Ночь не будет очень холодна, да и в пещере тепло и чисто.

И утомленный сутолокой необычайно безпокойного дня, он пошел на свое постоянное место к воротам.

Тоска сжала сердце Вениамина.

Вспомнив, что путники, которых он видел с трудом поднимающимися в гору, теперь могли уже дойти до хана, он отправился им навстречу.

Мимоходом он заглянул в большую пустую пещеру для скота, прилегавшую к задней стене хана. В ней было темно и душно, на полу и в углах лежали целые кучи соломы и сена... Ему вспомнился разукрашенный, сравнительно с этим убогим приютом, ливан, занятый римским сотником: там даже настлали ковры на каменный пол! И Вениамина опять охватило негодование на римского сотника, хотя тот, может быть, и не был ни в чем виноват.

 

II

Наступила ночь, безлунная, звездная, немного холодная... Тишина спустилась на Вифлеем. Белые двухэтажные домики с плоскими кровлями, узкие, кривые улицы, бегущие по зеленым и скалистым склонам холма, густые, богатые виноградники, маслины, смоковницы, даже очертания соседних далеких гор потонули во мраке. Все звуки замерли. В пригородной гостинице тоже царил сон. Во всех ливанах, на скамьях и прямо на полу спали пришельцы.

Только в помещении, занятом римским сотником, горел огонь.

– Отчего не спит благородный Петроний? У евреев на исходе уже первая стража ночи... – проговорил заглянувший к нему из-за перегородки старый верный раб. – Или, может быть, неудобно что-нибудь? Напрасно нескольких верст не доехали мы до дворца Ирода.

– О нет, здесь несравненно лучше... дворцы надоели – с усмешкой проговорил Петроний, приподнимаясь на локоть на своей скамье. Все отлично; мне просто душно и не хочется спать.

И, не желая вступать в дальнейший разговор, Петроний закрыл глаза.

Но, едва только раздалось за перегородкой сонное дыхание раба, он встал и безпокойно начал ходить взад и вперед по мягкому, дорогому ковру.

Он думал об этом странном еврейском народе, который он немного знал и раньше, но с которым ближе познакомился теперь. Он думал о его горячей вере в Единого Бога, Творца мира, о тех ожиданиях Спасителя мира, которыми были проникнуты все лучшие евреи.

Римляне-язычники тоже ждали наступления какого-то времени, какого-то счастливого «золотого» века; египтяне, вавилоняне, персы, да все народы – ждали, что придет Кто-то, Кто принесет людям мир и счастье... но ни один народ не ждал Его так напряженно, так горячо, как народ еврейский.

Сам Петроний видел в жизни много горя, потерял жену, ребенка, и после их смерти тоска легла на его сердце; никогда и ни в чем не мог он найти утешения себе: в богов римских он давно уже не верил, и на сердце его было пусто.

В молодости ему казалось, что стоит жить для славы Рима, для усиления его могущества. Но с годами он перестал верить и в могущество Рима: он видел на примере жизни других народов, что целые государства умирают так же, как умирает отдельный человек; он знал, что и Рим, этот великий славный город, владыка всего мира, через тысячи лет, может быть, превратится в груды развалин. Скучно было ему. Друзья не узнавали его. По-прежнему служил он в легионах, принимал участие в походах, по-прежнему поднимал кубок за Августа, по-прежнему бывал на товарищеских пирушках, но какое-то равнодушие ко всему окружающему, невыразимая грусть росли в его груди и сквозили в каждом его слове, отражались в каждой черте его лица.

– Как много горя, как много страдания на земле... Когда же придет Тот, Кто принесет людям радость, успокоение, Кто научит людей истине! – с горечью говорил он иногда своему другу – философу.

– Когда? – задумчиво повторял тот. – Людям не дано знать этого... Я думаю, что люди не узнают истины, пока Сам Бог не научит их, и не получат утешения в своих печалях, пока тоже Сам Бог не сойдет на землю, чтобы утешить их...

Назначение в Иудею, с поручением отвезти царю Ироду приказ о всеобщей народной переписи, на несколько месяцев развлекло Петрония. У евреев были синагоги и в самом Риме; Петроний заходил в них, но ему хотелось посмотреть еврейский народ в его родной земле, ознакомиться ближе со священными книгами древних евреев.

Отвезя императорский указ Ироду, он проехал насквозь всю Иудею, побывал даже в пустынях, куда не смела заходить человеческая нога, где только выли шакалы да летала тучами саранча; несколько раз бывал в Иерусалиме, в самом храме, когда трубы левитов возвещали о моменте утреннего богослужения или вечерней жертвы.

Его изумляла стойкая вера иудейского народа в Бога и в обетованного Спасителя мира, но в то же время он не мог победить в себе презрения к этому народу, и ни на одну минуту не мог поверить, чтобы не из среды благородных римлян, победителей всего света, а именно из среды этого бедного, порабощенного еврейского народа пришел Тот, Кого так долго ждало уже человечество.

Прошло несколько недель жизни в Иудее, и опять к нему вернулась тоска. В голову даже не раз приходил вопрос: для чего жить? стоит ли жить?

 

III

Было начало второй стражи, когда Петроний, чтоб немного рассеяться, вышел из хана во двор.

Было довольно холодно, но этот холод отрезвил сотника. Кутаясь в теплый плащ, он с удовольствием вдыхал в себя ночную прохладу. Несмотря на мириады звезд, которыми светилось небо, было все-таки темно, и предметы различались с большим трудом.

Петроний осторожно стал пробираться между группами спящих людей. Животные, привязанные к стойлам, тоже дремали. Иногда в отблесках потухавших костров двигались какие-то тени.

Петроний собирался выйти к воротам хана, где было свободнее, как вдруг странный шум послышался на другом конце двора, по ту сторону хана, и вслед за тем старческий голос позвал:

– Вениамин, Вениамин, где ты?

Это кричал привратник Маллух. Римский сотник сразу узнал его голос, но заинтересовался, почему старик не у ворот. Откуда кричит он? Что-нибудь случилось? Убийство? Смерть?

Крик повторился.

Заинтересованный, Петроний пошел на крик, постоянно спотыкаясь то об одного, то о другого спящего, пробираясь между людьми, животными и тюками  товаров.

Шум не прекращался.

Многие из постояльцев проснулись.

– Что это за шум? До рассвета еще далеко... Что случилось? Пожар? Ссора?

Кто-то схватил в темноте руку Петрония и спрашивал, что это за крики. Он только пожал плечами.

– Несносный, безпокойный народ, и ночь-то не могут провести без крика и шума, – досадовал он.

До него доходили какие-то отрывочные фразы:

– Говорят, Она из Назарета.

– И старец пришел с Нею...

– И оба в пещере для скота... там нет даже скамьи для ночлега...

Вдруг чья-то сильная рука легла на плечо Петрония. Он обернулся. За ним стояли два каких-то странных человека с грубоватыми простодушными лицами, на которых теперь лежал отпечаток безграничного восторга; они были в простых козлиных шкурах, мехом вверх.

В руках одного из них был небольшой фонарик, у другого – пастушеский посох и свирель за поясом. В непонятном возбуждении старший из них заговорил с Петронием:

– Подумай только: это Он Сам, Спаситель, Христос, Которого люди ждали так долго... Спаситель из дома Давида... Ангел, возвестивший это, сказал: родился вам Спаситель, Который есть Христос Господь. Свидетель Бог, это не был сон... Он родился воистину, мы сами видели Его и Его Мать... там... в пещере... идите,
поклонитесь Ему все, Ангелы пели: «Слава в вышних Богу!»

Пастух говорил уже не сотнику, а другим, всем стоявшим около них. Многие проснулись и с жадным любопытством восточного человека прислушивались к странным речам. Огни фонарей замелькали на огромном дворе.

Послышались вопросы:

– Да кто вы?

– Откуда?

– О ком вы говорите? Кого видели?

– Какой Спаситель?

– Они видели Ангелов, слышите? Они видели Ангелов! С ними говорил Ангел... Христос родился!

– Да что вы слушаете их? Кто вы? Кто это?

– Разве не видите? Пастухи из деревни, что под горой, но зачем они здесь, когда должны пасти стада в Вифлеемской равнине?

– Вот, вот на этой самой равнине мы и пасли стада, – восторженно рассказывал один из пастухов, – они задремали, – он указал глазами на товарища и еще одного пастуха, подошедшего к толпе, – а я стал на страже. Было холодно, но ясно. Небо горело мириадами огней. Вдруг ослепительный свет с неба разбудил их, а меня поверг на землю. Мы не успели прийти в себя, как в этом же необычайном свете предстал кто-то чудный, еще более светлый, и мы услышали, мы все слышали его голос: «Не бойтесь; я возвещаю вам радость, которая будет всем людям; ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь. И вот вам знак: вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях». Потом звезды померкли, и все небо оcиял такой же ослепительный свет, и безчисленное воинство небесное славило и хвалило Бога: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение!» и снова опять все стало по-прежнему. В трепете мы лежали на земле; наконец пришли в себя и сказали друг другу: «Пойдем в Вифлеем и посмотрим, что там случилось». Мы пошли; по пути мы зашли сюда, рассказали привратнику о всем, что видели и слышали, и нашли здесь, в пещере...

Петроний дальше не слушал.

Он сам уже спешил к пещере, куда пошли многие.

Кругом толпа удивлялась и шумела:

– Этим диким, грубым людям было явление Ангелов? Точно нет в Израиле более достойных получить откровение от Бога?.. И Спаситель вдруг в пригородном хане, в пещере, в яслях... может ли это быть? – брезгливо проговорил  какой-то богатый еврей и, с усмешкой окинув взором пастухов и толпившуюся около них темную кучку народа, отошел к догорающему костру.

– Вот Она... – проговорил пастух, который привел несколько человек и сотника к пещере. – Блаженнейшая из Матерей, славная, чистая, Богоизбранная, будь во все века благословенно имя Твое!

И пастух, упав на землю, поцеловал край одежды Пресвятой Девы.

Она сидела на соломе, около яслей, в которых лежал спеленатый Ею Младенец, и ни одного звука никто не слыхал от Нее.

Ночь была так свята, так таинственна, что не было слов для того, чтобы говорить. Хотелось только молчать. Петрония поразил Ее вид: необычайная красота лица, тихое, неземное величие, которое лежало на всей Ее фигуре.

Она сидела от него в нескольких шагах в простом одеянии назаретских женщин, с белым покрывалом на голове; а он не мог, не смел подойти к Ней и стоял на пороге пещеры, как перед первой святыней, увиденной им.

– Это Она, а тот старец – плотник Иосиф... Что произошло? Кто родился в эту ночь? – возбужденным шепотом говорил юноша Вениамин сотнику, забыв свое прежнее отношение к нему и нисколько не удивляясь его приходу. Петроний молчал. Он тоже не мог говорить.

Его взгляд упал на Младенца. Несколько фонарей трепетным мерцанием озаряли пещеру, и при этом свете Петроний видел, что в яслях лежало обыкновенное Дитя, и все кругом было так обыкновенно, просто, убого. И между тем... во всем чувствовалось что-то великое, непостижимое.

Петроний в невольном порыве упал на колени.

– Ты ли Тот, Которого ждут все народы? Ты ли принес нам истину? Ты ли дашь утешение во всех скорбях человеческому сердцу? – шептал он и сердцем чувствовал, что это так.

– Смотрите: носящий перстень с печатью кесаря упал перед Младенцем! – со страхом сказал кто-то.

 

Наутро, уступив свой ливан новорожденному Младенцу и Его дивной Матери, римский сотник опять уехал в иудейскую пустыню.

Никому ничего не сказал он о себе; только Вениамин видел, как он несколько раз перечитывал по желтому ветхому пергаменту пророчество Исаии о том, что от Девы родится Сын, и дадут Ему имя «Еммануил», что значит «с нами Бог»!

С этими словами пророка Петроний ушел в пустыню, чтобы с ними уже потом вернуться в Рим.

 

* Ливан – отдельная комната. (Здесь и далее – прим. А. Платоновой).

** Иудея, как известно, находилась в то время под владычеством римлян. Римский император, или кесарь (Октавиан Август), велел сделать в Иудее народную перепись. Перстень с печатью кесаря вручался лицу, которое являлось в страну как бы вместо самого императора.

*** Пророк Даниил за 490 лет до Р. Х. предсказал время пришествия в мир Спасителя.

**** Музыкальный инструмент у древних евреев, в род арфы.

Подготовка и публикация текстов В.И. Калугина

Мученица монахиня Анастасия (Александра Платонова)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"