На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Родная школа  
Версия для печати

Надо читать чаще Евангелие...

В.Г. Белинский о религии, о вере, о душе

В 2011 году исполняется 200 лет со дня рождения Виссариона Григорьевича Белинского – великого деятеля русской культуры. Он был не только литературным критиком, но и философом, стремившимся осмыслить главные вопросы бытия: зачем живет человек, каково его место в мироздании, какова его роль в обществе, каков замысел Бога о нем?

Хотя в советский период о Белинском сложилось стереотипное представление как об атеисте и революционере, но при более тщательном рассмотрении его творчества можно убедиться, что не был он революционером, а ратовал за демократические реформы (отмену крепостного права и телесных наказаний, провозглашение гражданских свобод). Не был он и атеистом. Более того, на всю жизнь сохранил благоговейное отношение к Христу и Евангелию как к самому важному, самому святому в жизни. Негативно относился он не к религии в целом, а к церкви – в том виде, в каком она существовала в то время, то есть как своего рода государственное учреждение.

Такое сочетание было характерным для некоторой части просвещенных людей в России XIX века. Среди образованных слоев общества того времени, то есть среди тех, кого потом назовут интеллигенцией, стали появляться моменты разочарования в традиционной церковной практике, в месте церкви и роли священника в обществе, да и в нравственном уровне самого общества, на которое, по-видимому, религия и церковь не смогли оказать должного влияния. Возможно, последнее и было главным. Например, возникал вопрос: как в стране, где христианство признано официальной, государственной религией, может существовать такое безобразное явление, как крепостное право? И закрадывалось сомнение: а способна ли христианская вера сделать людей лучше и отношения между ними – гуманнее, и желает ли церковь что-то сделать в этом направлении? Это сомнение может привести к далеко идущим выводам – к атеизму, безверию. Таким образом, недовольство несовершенством общества переносится на религию, которая, по идее, должна была бы это общество воспитывать, облагораживать, и на ее «проводника» – церковь.

Во времена Белинского такой ход мыслей начинал приобретать всё большую популярность. Некоторую часть интеллигенции в дальнейшем это привело к атеизму. Однако это не относится к Белинскому.   Его отношение к религии было сложным: в церковь он ходить не любил, со священниками общаться не стремился. Однако атеистом он вовсе не был и в своей жизни практически стремился следовать существу христианства – жить по правде. А ведь это важнее внешних проявлений религиозности.

Впрочем, даже и в том, что касается тех же «внешних проявлений», тоже всё не так однозначно. Например, 18-летний Белинский, недавно приехавший в Москву и поступивший в университет, с юношеской запальчивостью отвечал матери на ее напоминания о том, что нужно больше посещать храмы: «Вы уже в другом письме увещеваете меня ходить по церквам. <. . .> Шататься мне по оным некогда, ибо чрезвычайно много других, гораздо важнейших дел, которыми должно заниматься».

Но слова из другого его письма, написанного много лет спустя, свидетельствуют о том, что в церковь он ходил. 32-летний Белинский в переписке со своей невестой, М.В. Орловой, сообщая ей о неком документе, необходимом для венчания, в частности, заметил: «Я просил моего знакомого переговорить со священником, у которого я исповедуюсь и причащаюсь, может ли он обвенчать меня по этому университетскому свидетельству».

Вот еще один пример. В письме к тому же адресату, М.В. Орловой, Белинский замечал, как бы шутливо поддразнивая ее: «Вы меня по вечерам крестите: почему ж и не так, если это забавляет вас? А я – меня тоже забавляет эта игра: продолжайте».

Но при этом несколькими годами ранее в письме другу Д.П. Иванову он настоятельно (и при этом повторно – так как первое письмо, по-видимому, было потеряно адресатом) просил вернуть ему потерянный крестик. Здесь видно искреннее сожаление и беспокойство по поводу этой потери: «В прошлом письме моем, которое теперь приходится повторить, благодаря твоей аккуратности, я писал, во-первых, о том, чтобы ты как-нибудь постарался переслать мне крестик, который я, сняв с себя в бане, отдал Ване, а он, по своему ротозейству, забыл мне его отдать. Этот крестик мне дорог, и если он пропал, мне будет очень грустно: я получил его от Н.Я. Петровой, которая дала мне его с таким искренним желанием мне добра и счастья, какого можно ожидать только от людей родных и близких. Бога ради, похлопочи переслать его по почте».

Вот так всё не просто и не однозначно в отношении Белинского к религии. Тем более что его идейное развитие, сложное и стремительное, продолжалось всю жизнь. При этом некоторыми философскими идеями он то пламенно увлекался, то оставлял их в прошлом, как пройденный этап своего непрерывного движения вперед. Но, как видно из его писем, через всю жизнь пронес он восприятие религии как «основы всего» и Христа как высшей истины.

Замечателен и тот факт, что дед Белинского был сельским священником, который в своем служении тоже был «неистовым» (как потом его внук Виссарион). На склоне лет он фактически принял схиму – вырастив детей, удалился от семьи и вел затворническую жизнь в посте и молитве. Этот внутренний огонь передался и Виссариону Григорьевичу, который замечал в письмах друзьям: «Наша участь – схимничество», «Как попристальнее и поглубже всмотришься в жизнь, то поймешь и монашество, и схиму». Неистовость веры, самопожертвование в служении своему делу – всё это было и у него. Но в его религиозности акцент всегда был не на внешних проявлениях (от которых зачастую было, наоборот, отталкивание), а на любви к ближнему, на внимании к участи каждого человека. «Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозревает его возможности? Прочь же от меня блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч!», – восклицал он в одном из писем.

В своей переписке Белинский нередко размышлял о религии, о вере, о внутреннем мире и духовном пути человека. Вот отрывки из некоторых его писем разных лет.

***

Из писем В.Г. Белинского

Маменька, вы уже в другом письме увещеваете меня ходить по церквам; право, подобные увещания для меня не всегда приятны и могут мне наскучить. <. . .> Вы хотите из меня сделать благочестивого, странствующего пилигрима и заставить меня предпринять благопохвальное путешествие по московским церквам, которым и счета нет. Шататься мне по оным некогда, ибо чрезвычайно много других, гораздо важнейших дел, которыми должно заниматься. Вы меня еще в прежнем письме упрекали в том, что я был в театре, а не был во всех соборных и приходских церквах. Театр мне необходимо должно посещать для образования своего вкуса и для того, чтобы, видя игру великих артистов, иметь толк в этом божественном искусстве. Я пошел по такому отделению, которое требует, чтобы иметь познание и толк во всех изящных искусствах. И потому я прошу вас уволить меня от нравоучений такого рода: уверяю вас, что они будут бесполезны.

Из письма Г.Н. и М.И. Белинским, Москва, около 5 января 1830 г .

***

Не думай, чтобы дружба была так же ревнива, как любовь, не думай, чтобы многие пред­меты любви истощали любовь; дружбы нет и не может быть между людьми, но есть между ними братство, о котором про­поведовал Христос, есть между ними родство, основанное на любви и стремлении к Богу, а Бог есть любовь и истина. Бог не есть нечто отдельное от мира, но Бог в мире, потому что Он везде. Да, Его, как говорит великий Иоанн, любимейший ученик Христа, Его никто не видал; но Он во всяком благородном порыве человека, во всякой светлой его мысли, во всяком святом движении его сердца. Мир, или вселенная, есть Его храм, а душа и сердце человека, или, лучше сказать, внутреннее Я человека, есть Его алтарь, престол, Его святая святых. Итак, ищи Бога не в храмах, созданных людьми, но ищи в сердце своем, ищи Его в любви своей. Утони, исчезни в науке и искусстве, возлюби науку и искусство, возлюби их, как цель и потребность твоей жизни, а не как средство к образованию и успехам в свете – и ты будешь блажен, а кто достиг блаженства, тот носит в себе Бога, потому что цель жизни человека есть блаженство, а блаженство заключается в Боге. Бог есть истина, следовательно, кто сделался сосудом истины, тот есть и сосуд Божий; кто знает, тот уже и любит, потому что, не любя, невозможно познавать, а, познавая, невозможно не любить; Бог есть вместе и истина, и любовь, и разум, и чувство; так, как солнце есть вместе и свет и теплота. Отвергнись, отрекись самого себя для истины, будь счастлив истиною, а не своими успехами, будь счастлив потому, что ты знаешь истину, а не потому, что ты знаешь истину. <. . .>

Ты должен быть равнодушен к обиде твоей личности; ты должен быть неравнодушен только к оскорблению истины, которой ты служишь, потому что ты любишь истину, а не себя. Конечно, мы страдаем, когда оскорбляют наше самолюбие, но это оттого, что в нас больше эгоизма и самолюбия, нежели любви к Богу: в ком же много любви к Богу, тому легко переносить оскорбле­ния своему самолюбию, или, лучше сказать, ему даже и нельзя будет и получить такого оскорбления, потому что у него нет самолюбия. Любовь есть сила, бóльшая Сампсоновой.

***

Быть апостолами просвещения – вот наше назначение. Итак, будем подражать апостолам Христа, которые не делали заговоров и не основывали ни тайных, ни явных политических обществ, распространяя учение своего Божественного Учителя, но которые не отрекались от Него перед царями и судиями и не боялись ни огня, ни меча.

***

Мы должны выкинуть из головы всякую мысль быть полезными, потому что желание быть полезным проистекает из самолюбия и эгоизма. Человек свободен, долга не существует для него; он должен быть добродетелен не по долгу, а по любви, он должен следовать добру не потому, что оно полезно, а потому, что в нем заключается его счастие. Истина не имеет цели вне себя, так и наука и искусство. Не из делания распространить в своем отечестве здравые понятия должен ты учиться, а из бесцельной любви к знанию, а польза общественная будет и без твоего желания. Кто любит добро, тот не упустит случая сделать его, но не станет искать этого случая. Если я сделал добро, которое ты готов был сделать, ты должен не огорчаться, что упустил случай сделать доброе дело, а должен радоваться, что оно сделано, и тебе нет нужды, кем оно сделано – тобою или мною. Совершенствуя себя, ты не­обходимо будешь совершенствовать и всё, что близко к тебе. <. . .>

Забудь самое слово польза, но помни твердо слово любовь; а любовь существует не для пользы, а для самой себя. Когда великий гений распространяет в своем отечестве свет знания – он не отечеству дает знание, но знанию дает отечество, потому что, чтó ты любишь в своем ближнем? известный образ, известное лицо или сознание, которого он есть орган? Не любовь к отечеству должна заставлять нас делать добро, но любовь к добру, не польза от добра, но самое добро.

Из письма Д.П. Иванову, Пятигорск, 7 августа 1837 г .

***

В любви нет гордости, и человек, живущий в любви, счастлив тем, что он живет в любви, а не тем, что он живет в любви.

***

Истинное совершенство измеряет себя не тем достоинством, которое оно уже при­обрело, но тем, которое остается еще приобресть ему. А кто может сказать себе, что ему уже ничего не остается приобретать в этом отношении? Никто, потому что если кто сказал это – тот хуже пал. Человек, освободившийся от оков ничтожества и ощутивший в себе Царство Божие, плачет от умиления и умо­ляет своих братий, как о милости, разделить с ним его блаженство.

***

Благодать Божия не дается нам свыше, но лежит как зародыш в нас самих; но не в нашей воле вызывать ее действие, и в этом отношении она нам дается. Человек ничего не может сделать для своего совершенства, действуя своею волею положительно, но много может для него сделать, действуя ею отрицательно. Я не могу возбудить в себе чувства, когда оно замерло во мне, не могу наполнить блаженством мою душу, убитую и истощенную пороком, словом, я не могу взять себе добродетель, но могу бросить порок. Тогда во мне не останется ничего, потому что не быть порочным еще не значит быть добродетельным, я буду пуст совершенно. Но для человека с потребностию жизни нельзя долго оставаться в состоянии пустоты: сильнейшее начало его натуры скоро должно взять верх, если только он не вздумает удовольствоваться отрица­тельным совершенством; но так как для последнего случая надо родиться подлецом, пошляком, квакером, сектантом и не иметь никакого зародыша человеческой жизни, то, повторяю, добро должно в нем восторжествовать.

Из письма М.А. Бакунину, Пятигорск, 16 августа 1837 г .

***

Ты забыл заповедь Спасителя: «не мечите бисера перед свиньями», ты забыл, что всё святое жизни должно быть тайною для профанов.

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 1 ноября 1837 г .

Присутствие человека, сильного верою, дает веру, а вера есть – всё.

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 15 ноября 1837 г .

***

Если теперь, в редкие минуты дисгармонии, ты с досадою на самого себя воспоминаешь о своем враждебном чувстве ко мне и обвиняешь себя в нем, – брось это, как призрак, а я прощаю и благословляю тебя, как человек, христианин и твой друг, я – повторяю тебе – еще более люблю и уважаю тебя за твое неприязненное чувство ко мне, и мне от этого самому легче и лучше. <…>

Во внутренней жизни нет случайностей и призраков; там всё необходимо и действительно. Дух как в человечестве, как в народе, так и в индивиде развивается во времени и в обстоятельствах, и каждое обстоятельство, хотя бы даже внешнее, но имеющее влияние на внутренний мир человека, есть необходимое средство к развитию, –

Всё в жизни к великому средство! [1]

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 15-20 ноября 1837 г .

***

Основа и причина нашего совершенства, а следовательно, и блаженства есть благодать Божия.

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 21 ноября 1837 г .

***

Друг, я верю твоей вере в бессмертие, верю, что ты теперь находишься в состоянии глубокого созерцания истины. Отчаиваться, мучиться от ее смерти [2] было бы грехом: тихо грустить, молиться – вот что надо делать. На этой земле она была вестницею другого мира, и смерть ее есть не отрицание, но доказательство этой другой жизни. <. . .> Да, ее смерть – это откровение таинства жизни и смерти. Зачем не был я свидетелем ее последних минут? Нет, не напрасна была моя последняя поездка в Прямухино [3] : я вижу в этом волю неба, доказательство, что и я имею отца, который печется обо мне. Мне надо было усвоить себе это бледное, кроткое, святое, прекрасное лицо, с выражением страдания, не победившего силы духа, силы любви благодатной, этот голос, которого нельзя лучше назвать, как голосом с того света... Да, благодарность небу! я знал, я видел ее, – я знал великое таинство жизни, не как предчувствие, но как дивное, гармоническое явление. Нет, если несчастие когда-нибудь одолеет меня и я паду под его бременем, я, который некогда видел ее, еще здоровую, прекрасную, гармоническую, полную веры в блаженство жизни, в осуществление лучших, святейших мечтаний души своей, а потом, бледную, больную, и всё прекрасную, всё гармоническую, – что я тогда буду?

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 13-15 августа 1838 г .

***

Без личного бессмертия духа жизнь – страшный призрак. <. . .> Она [4] жива и блаженна, и мы будем некогда живы и блаженны. <. . .> Понимаю цену здешней жизни. Жизнь везде одна и та же. Вопрос не во времени, не в месте, а в конечности или бесконечности. Если мое Я вечно – для меня <нет> страданий, нет обманутых надежд; не там, но всегда – вот в чем мое вознагражде­ние. Человек и при жизни умирает несколько раз. Разве ты теперь то самое, чем был назад тому 20, 10, 5 лет; но разве ты помнишь переходы из одной эпохи в другую? Ты не видел, не замечал, как ты рос физически, но вырос и очень помнишь, даже и теперь, что был гораздо ниже. Сформировалась организация – дух начал жить – и бесконечное развитие, без перерывов, без переходов, но с изменениями, с переходами, будет жизнию. И кто здесь, на земле, исчерпает всю жизнь, по крайней мере, в той возможности, какая дана ему? А где мера этой возможности? Бесконечное – бесконечно в буквальном смысле. Нет старца, который бы взял с жизни полную дань. Что же юноша? цветок, еще не распустившийся. И будто его жизнь кончилась? Кончилась, – ничего не кончается, но бесконечно развивается, бесконечно углубляется в жизнь. Нет   смерти! Только мертвые хоронят мертвых. Воскресение Христа не есть же символ чего-нибудь другого, а не воскресения... Наша конечность боится этих вопросов и оставляет их в стороне. Чего мы не постигаем, то для нас – темные места в Евангелии. Нет, там каждая буква есть мир мысли, и скорее прейдет земля и небо, нежели одна йота из книги жизни! Я верю и верую! Сколько было мест, которые с торжествующею улыбкою пропускала без внимания, как бы из снисхождения, наша конечная, слепая мудрость и в которых после мы же открыли глубокий смысл. Что мы знаем? Не скажу, что ничего – ничего не знать, значит ничего не иметь, а мы уже приобрели нечто. Че­го мы еще не постигли – то должно быть свято: придет время, прозрим и непонятное будет понятно и неестественное естественно. Да – жив Бог – жива душа моя! Тайны гроба – самые глубокие тайны; их разрешает смерть, и смерть не должна быть страшна. <. . .>

Боже, не имела ли она всех прав на жизнь, на счастие, на блаженство? Кто же достоин всего этого, если не она? И что же – она-то и выпила всю чашу страданий и мук. Где же справедливость? Ум оскорбляется, сердце возмущается. Нет – не обманчивы таинственные предчувствия сердца: она живет и блаженствует. Смерть была для нее не прекращением страданий, но наградою за них, новою, лучшею жизнию.

***

Неестественно душе помириться с мыслию об уничтожении и любовь к жизни здесь есть любовь вообще к жизни, к беспрерывному, нескончаемому существованию. Равнодушие к смерти есть конец жизни. Бесстрашное спокойствие неестественно. Таинство гроба ужасно: перед ним содрогается всё живущее, всякая душа, как бы ни была она огромна, глубока и просветленна. Великий переход совершается с страданием. В страдании родится человек, в страдании и умирает. Право существования должно купить дорогою ценою. В этом я вижу доказательство того, что жизнь есть великое благо. Что достается легко – то ничего и не стоит. Желание смерти показывает самое ложное и призрачное состояние духа. Те жестоко ошибаются, которые думают, что умереть легко, когда сильна вера в личное бессмертие: жизнь должна быть дорога каждую минуту, по­тому что и там и здесь – жизнь одна, и кто не любит здешней жизни, тот не найдет и будущей. Отвержение здешней жизни есть отвержение всякого бытия. Для духа нет места, нет отече­ства: дух везде равен самому себе. Человеку сродно желать лучшего; стремление туда понятно как момент; как момент понятно и охлаждение к здешней жизни. Но кто примет момент за непреложную истину, за нормальное состояние – тот жестоко заблуждается. На краю могилы, занесши одну ногу в гроб, в страшных мучениях и с полною верою в бессмертие буду скорбеть о земной жизни, и смерть не уведет, а оторвет меня от ней. Без глубокой, страдальческой любви к земной жизни мне непонятна жизнь по ту сторону гроба.

***

Кто глубок духом – тот откажись заранее от счастия. Глубина духа есть страшный дар – она венец, но терновый. Такой человек не променяет своего страдания на счастие людей обыкновенных.

***

Явление для меня есть по преимуществу откровение истины; никогда мысль не откроет мне того, что открыли явления. Кто не видел этих явлений, тот мне представляется как будто лишенным духовного крещения, и я прощу ему неверие в жизнь.

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 16-17 августа 1838 г .

***

Полная и совершенная истина не есть удел человека (исключение остается за одним, но то не человек, а Богочеловек). <. . .> В человеке ложь и истина так слиты, как составные части киновари, по прекрасному сравнению Марбаха. Кто в самых глубоких, самых фанатических убеждениях своих не предполагает возможности ошибки с своей стороны – тот чужд истине и никогда в ней не будет. Итак, я человек, и могу ошибаться, могу быть неправым в самой правоте своей.

***

Не боюсь за мою будущую участь, потому что знаю, что буду тем, чем буду, а не тем, совсем не тем, чем бы сам захотел быть. Есть простая мысль, принадлежащая бессмысленной толпе: «Всё в воле Божией»; я верю этой мысли, она есть догмат моей религии. «Воля Божия» есть предопределение Востока, fatum [5] древних, провидение христианства, необходимость философии, наконец, действительность. Я признаю личную, самостоятельную свободу, но признаю и высшую волю. Коллизия есть результат враждебного столкновения этих двух воль. Поэтому – всё бывает и будет так, как бывает и будет. Устою – хорошо; паду – делать нечего. Я солдат у Бога: он командует, я марширую. У меня есть свои желания, свои стремления, которых он не хочет удовлетворить, как ни кажутся они мне законными; я ропщу, клянусь, что не буду его слушаться, а между тем слушаюсь, и часто не понимаю, как всё это делается. У меня нет охоты смотреть на будущее; вся моя забота – что-нибудь делать, быть полезным членом общества. А я делаю, что могу. Я много принес жертв этой потребности делать. Для нее я хожу в рубище, терплю нужду, тогда как всегда в моей возможности иметь десять тысяч годового дохода с моей деревни – неутомимого пера. <. . .> Я по-прежнему буду делать, буду жить, чтоб мыслить и страдать, многим, может быть, укажу на возможность блаженства, многим помогу дойти до него, многих заставлю, не зная меня лично, любить, уважать себя и признавать их обязанными мне своим развитием, минутами своего блаженства; но сам, кроме минут, буду знать одно страдание. Так, видно, Богу угодно. Не всем одна дорога, не всем одна участь.

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 12-24 октября 1838 г .

***

Великая и страшная тайна – личность человека; я узнал это по себе в последнее время. Цель христианской религии есть – возведение личности до общего, возвышение субъекта до суб­станции. – «Приидите ко мне все обремененнии и труждающиеся, аз упокою вы» – говорит она, и в этих словах заключается вся важность, какую христианство дает личности. Потому-то прощение и неосуждение предписывает оно, как одно из главных своих оснований. Да, пока человек в сфере общего – я сужу его, я претендую знать его; но как скоро из сферы общего уходит он в сокровенные тайники своей индивидуальности – я могу о нем только скорбеть и молиться, могу его только прощать... Так предписывает абсолютная религия...

Из письма В.П. Боткину, Москва, 10-16 февраля 1839 г .

***

Слово «действительность» сделалось для меня равно значительно слову «Бог». И ты напрасно советуешь мне чаще смотреть на синее небо – образ бесконечного, чтобы не впасть в кухонную действительность: друг, блажен, кто может видеть в образе неба символ бесконечного, но ведь небо часто застилается серыми тучами, и потому тот блаженнее, кто и кухню умеет просветлить мыслию бесконечного. Бесконечное должно быть в душе, а когда оно в душе – человеку и в кухне хорошо.

***

Я узнал теперь, что не годится порядочному человеку отдавать свою жизнь и свое счастие на волю случайностей, что для того и другого надо побороться, поработать. Если бы я приобрел невозмущаемую ни в горести, ни в радости ровность духа, совершенное забвение самого себя, как частное, и – чего больше всего мне недостает – доброжелательство, участие и ласку не к одним слишком близким мне людям, но и ко всякому человеческому явлению – я бы это назвал своим царством небесным, а всё остальное охотно отдал бы на волю Божию.

Из письма Н.В. Станкевичу, Москва, 29 сентября – 8 октября 1839 г .

***

Если сознание вины вошло в плоть и кровь человека, возродило его духом – его прощает сам Бог, а человеку надо отречься от своей человечестности, чтобы не простить его.

***

Религия есть основа всего и <. . .> без нее человек – ничто.

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 22 ноября 1839 г .

***

Для меня Евангелие – абсолютная истина, а бессмертие индивидуального духа есть основной его камень. Временем тепло верится:

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко,

И верится, и плачется,

И так легко, легко [6] .

Да, надо читать чаще Евангелие – только от него и можно ожидать полного утешения. Но об этом или всё, или ничего.

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 24 февраля – 1 марта 1840 г .

***

Мы живем в страш­ное время, судьба налагает на нас схиму, мы должны страдать, чтобы нашим внукам было легче жить.

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 14-15 марта 1840 г .

***

Владычество разумной действительности не подвержено никакому сомнению, но и случай, в свою очередь, царит над людьми самовластно. Без владычества случая жизнь была бы не свободною, а машинальною, не было бы в ней борьбы, а при борьбе падение так же необходимо, как и победа.

Из письма М.А. Бакунину, Петербург, 14-18 апреля 1840 г .

***

Что до личного бессмертия, – какие бы ни были причины, удаляющие тебя от этого вопроса и делающие тебя равнодушным к нему, – погоди, придет время, не то запоешь. Увидишь, что этот вопрос – альфа и омега истины и что в его решении – наше искупление. Я плюю на философию, которая потому только с презрением прошла мимо этого вопроса, что не в силах была решить его.

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 5 сентября 1840 г .

***

Очень тронули меня твои простые, прямо из сердца вылившиеся строки о приезде домой, об отце, детях, но говорить об этом ничего не могу. Укрепи тебя Христос на терпение и на святой подвиг. Тяжело и грустно, но и тут есть своя хорошая сторона: служа опорою дряхлому и слабому старику-отцу и малым детям, ты будешь иметь право иной раз с уважением взглянуть и на себя.

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 9 апреля 1841 г .

***

Что мне в том, что живет общее, когда страдает личность? Что мне в том, что гений на земле живет в небе, когда толпа валяется в грязи? Что мне в том, что я понимаю идею, что мне открыт мир идеи в искусстве, в религии, в истории, когда я не могу этим делиться со всеми, кто должен быть моими братьями по человечеству, моими ближними по Христе, но кто – мне чужие и враги по своему невежеству? Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозревает его возможности? Прочь же от меня блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч! Не хочу я его, если оно у меня не общее с меньшими братиями моими! Сердце мое обливается кровью и судорожно содрогается при взгляде на толпу и ее представителей. Горе, тяжелое горе овладевает мною при виде и босоногих мальчишек, играющих на улице в бабки, и оборванных нищих, и пьяного извозчика, и идущего с развода солдата, и бегущего с портфелем под мышкою чиновника, и довольного собою офицера, и гордого вельможи. Подавши грош солдату, я чуть не плачу, подавши грош нищей, я бегу от нее, как будто сделавши худое дело и как будто не желая слышать шелеста собственных шагов своих. И это жизнь: сидеть на улице в лохмотьях, с идиотским выражением на лице, набирать днем несколько грошей, а вечером пропить их в кабаке – и люди это видят, и никому до этого нет дела!

***

Рассудок для меня теперь выше разумности (разумеется – непосредственной), а потому мне отраднее кощунства Вольтера, чем признание авторитета религии, общества, кого бы то ни было! Знаю, что средние века – великая эпоха, понимаю святость, поэзию, грандиозность религиозности средних веков; но мне приятнее XVIII век – эпоха падения религии: в средние века жгли на кострах еретиков, вольнодумцев, колдунов; в XVIII – рубили на гильотине головы аристократам, попам и другим врагам Бога, разума и человечности. И настанет время – я горячо верю этому, настанет время, когда никого не будут жечь, никому не будут рубить головы, когда преступник, как милости и спасения, будет молить себе казни, и не будет ему казни, но жизнь останется ему в казнь, как теперь смерть. <. . .> Не будет богатых, не будет бедных, ни царей и подданных, но будут братья, будут люди, и, по глаголу апостола Павла [7] , Христос сдаст свою власть Отцу, а Отец-Разум снова воцарится, но уже в новом небе и над новою землею.

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 8 сентября 1841 г .

***

Вы пишете, что   <…> не понимаете любви за понятия. Вы не правы. <…> Любить человека за понятия и можно и не можно. Надо условиться в значении слова «понятие». Если по Вашему понятию яблоки вкуснее груш, а город Торжок богаче города Ельца, – я за это не могу ни любить, ни ненавидеть вас. Вы поймете меня. Есть понятия религиозные, отсутствие которых в человеке может сделать человека и презренным, и ненавистным. Есть понятия, для которых и жизнь и счастие жизни – возможные жертвы! Есть понятия, которые смущают покой ночной, отравляют пищу, которые по воле и кипятят и прохлаждают кровь. Читали ли вы когда Ветхий Завет, думали ль вы о значении юдаизма? Знаете ли вы, что такое ревность по Господе, снедающая человека? Что человек без Бога? – труп холодный. Его жизнь в Боге, в Нем он и умирает и воскресает, и страдает и блаженствует. А что такое Бог, если не понятие человека о Боге? <…> Гадки и пошлы ссоры личные, но борьба за «понятия» – дело святое, и горе тому, кто не боролся!

Из письма Н.А. Бакунину, Петербург, 28 ноября 1842 г .

***

Мне кажется, вы ошибаетесь, думая, что всё придет само собою, даром, без борьбы, и потому не боретесь, истребляя плевелы из души своей, вырывая их с кровью. Это еще не заслуга, Панаев, встать в одно прекрасное утро человеком истинным и увидеть, что без натяжек и фразерства можно быть таким. Даровое не прочно, да и невозможно, оно обманчиво. Надо положить на себя эпитимью и пост, и вериги, надо говорить себе: этого мне хочется, но это нехорошо, так не быть же этому. Пусть вас тянет к этому, а вы всё-таки не идите к нему; пусть будете вы в апатии и тоске – все лучше, чем в удовлетворении своей суетности и пустоты.

Из письма И.И. Панаеву, Петербург, 5 декабря 1842 г .

***

Когда человек двинется вперед духовно, он сердится на свои прежние убеждения; потом он начинает вновь мириться с ними, не возвращаясь к ним, но видя в них путь, по которому он шел. А у каждого свой путь, и дело в том, лишь бы дойти до цели, а до того, как дошел, что нужды!

Из письма А.А., В.А., Н.А. и Т.А. Бакуниным, Петербург, 22-23 февраля 1843 г .

***

Жизнь моя исполнена такой прозы, так суха, холодна, бесцветна и апатична, что я – бывают минуты – кровавыми слезами вымаливаю у неба хотя капельку росы на горящий язык души моей, подобно заключенному в аде грешнику евангельской притчи. <. . .> Нет несчастнее людей, подобных мне, пока они не найдут в религиозных убеждениях прочной точки опоры для своей жизни и прочного разумного основания для своих связей и отношений с другими людьми.

Из письма А.А., Н.А. и Т.А. Бакуниным, Петербург, 8 марта 1843 г .

***

Боже мой! сколько мучений прекратило ваше письмо! Сколько раз думал я: если это от болезни, то сохрани и помилуй меня Бог (это чуть ли не первая была моя молитва в жизни)! <. . .> Я стал робок и всего боюсь, но больше всего в мире – вашей болезни. <. . .> Вы меня по вечерам крестите: почему ж и не так, если это забавляет вас? А я – меня тоже забавляет эта игра: продолжайте.

Из письма М.В. Орловой, Петербург, 14 сентября 1843 г .

***

Если бы вы приехали в Петербург, – тихо, просто, человечески обвенчались бы мы с вами в церкви какого-нибудь учебного заведения, и присутствовали бы тут человек пять (никак не более) моих друзей да одна из жен моих друзей, с которою могли бы вы приехать в церковь, если бы, в качестве прекрасной россиянки, нашли бы неловким приехать туда со мной. Я смотрю на этот обряд, как на необходимый юридически акт, и чем проще он совершится, тем лучше.

Из письма М.В. Орловой, Петербург, 1 октября 1843 г .

***

Я многое в состоянии перенесть, кроме того, что бы могло бросить на вас какую-либо тень и так или сяк оскорбить вас. С некоторого времени я научился молиться, и моя молитва такого содержа­ния:

A vous le calme – á moi l`orage [8] .

***

Мне дал вас Бог, и потому я хочу, чтобы вы были моею не только перед людьми и светом, но и перед Богом; а это возможно только тогда, когда вы и чувством, и словом, и делом вместе со мною станете перед ним на колена.

Из письма М.В. Орловой, Петербург, 2 октября 1843 г .

***

Я больше всего ценю в людях эластичность души, способность ее к движению вперед. Вот беда, когда эта божественная способность утрачена.

Из письма М.В. Орловой, Петербург, 10 октября 1843 г .

***

В Воронеже мы застали чудесную погоду [9] . Выехали во втор­ник, в 4 часа после обеда (4 июня). Солнце пекло нас, но к вечеру потянул ветер с Питера, ночью полил дождь, и мы до Курска опять не ехали, а плыли, и в Курск приплыли в четверг (6). В тот же день поплыли в знаменитую Коренную ярмарку (за 28 верст от Курска). И уж подлинно поплыли, потому что жидкая грязь по колено и лужи выше брюха лошадям были беспрестанно.    <. . .> На другой день, около 2 часов пополудни, поехали назад, в Курск. На полдороге встретился крестный ход: из Курска 8 июня носят явленный образ Богоматери в монастырь, при котором стоит ярмарка. Вообрази тысяч 20 народу, врозбить идущего по колена в грязи, и который, пройдя 27 верст, ляжет спать под открытым небом, в грязи, под дождем, при 5 градусах тепла.

Из письма М.В. Белинской, Харьков, 11-12 июня 1846 г .

***

Совершенство есть идея абстрактного трансцендентализма, и потому оно – подлейшая вещь в мире. Человек смертен, подвержен болезни, голоду, должен отстаивать с бою жизнь свою – это его несовершенство, но им-то и велик он, им-то и мила и дорога ему жизнь его. Застрахуй его от смерти, болезни, случая, горя – и он – турецкий паша, скучающий в ленивом блаженстве, хуже – он превратится в скота.

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 17 февраля 1847 г .

***

Он (Христос. – И.М.) первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения. И оно только до тех пор и было спасением людей, пока не организовалось в церковь и не приняло за основание принципа ортодоксии. Церковь же явилась иерархией, стало быть, поборницею неравенства, льстецом власти, врагом и гонительницею братства между людьми, — чем и продолжает быть до сих пор. Но смысл учения Христова открыт философским движением прошлого века. И вот почему какой-нибудь Вольтер, орудием насмешки потушивший в Европе костры фанатизма и невежества, конечно, больше сын Христа, плоть от плоти его и кость от костей его, нежели все ваши попы, архиереи, митрополиты и патриархи, восточные и западные. <. . .>

По-вашему, русский народ — самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиэтизм, благоговение, страх Божий. <. . .> Приглядитесь пристальнее, и вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности. Суеверие проходит с успехами цивилизации; но религиозность часто уживается и с ними: живой пример Франция, где и теперь много искренних, фанатических католиков между людьми просвещенными и образованными и где многие, отложившись от христианства, всё еще упорно стоят за какого-то Бога. Русский народ не таков: мистическая экзальтация вовсе не в его натуре; у него слишком много для этого здравого смысла, ясности и положительности в уме: и вот в этом-то, может быть, и заключается огромность исторических судеб его в будущем. Религиозность не привилась в нем даже к духовенству; ибо несколько отдельных, исключительных личностей, отличавшихся тихою, холодною, аскетическою созерцательностию – ничего не доказывают. Большинство же нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, теологическим педантизмом да диким невежеством. Его грех обвинить в религиозной нетерпимости и фанатизме; его скорее можно похвалить за образцовый индифферентизм в деле веры. Религиозность проявилась у нас только в раскольнических сектах, столь противуположных, по духу своему, массе народа и столь ничтожных перед нею числительно.

***

Времена наивного благочестия давно уже прошли и для нашего общества. Оно уже понимает, что молиться везде всё равно, и что в Иерусалиме ищут Христа только люди или никогда не носившие его в груди своей, или потерявшие его. Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей, – тот носит Христа в груди своей и тому незачем ходить пешком в Иерусалим.

Из письма Н.В. Гоголю, Зальцбрунн, 15 июля н. ст. 1847 г .

***

Вне религии вера есть никуда не годная вещь.

Из письма П.В. Анненкову, Петербург, 1-10 декабря 1847 г .



[1] Цитата из стихотворения В.А. Жуковского «Теон и Эсхин».

[2] Речь идет о Л.А. Бакуниной (сестре М.А. Бакунина), умершей в молодости.

[3] Имение Бакуниных.

[4] Речь идет о Л.А. Бакуниной.

[5] рок (латин.)

[6] Цитата из стихотворения Лермонтова «Молитва».

[7] «А затем конец, когда Он предаст Царство Богу и Отцу, когда упразднит всякое начальство и всякую власть и силу» (1 Кор. 15: 24).

[8] Вам покой – мне буря. (Франц.)

[9] Речь идет о поездке Белинского вместе с М.С. Щепкиным на юг летом 1846 г .

Ирина Монахова


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"