На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Родная школа  
Версия для печати

Им гартен, им гартен…

Рассказ

– Им га-артен, им га-артен,

Да зинд вир зо ге-е-ерн…

Им га-артен, им га-а…

 

– Почему никто не поёт? – Фёдор Ильич окинул взглядом упрямо молчавших пятиклассников, в сердцах стукнул кулаком по аккордеону. Трофейный немецкий «Weltmeister» глухо вздохнул от удара, издал мстительное шипение.

– Я последний раз спрашиваю, почему никто не поёт? Почему я не слышу ваших голосов?

– И не услышите… – Долговязый, стриженный налысо пятиклассник Колька Ледок, набычившись, встал, посмотрел на учителя немецкого языка.

– Тебе, Николай, сколько лет? – стуча по полу деревянной ногой, подошёл к Ледку Фёдор Ильич. – Ты что это себе позволяешь?

– Шестнадцать мне скоро, – басовитым голосом ответил Колька. – А то, что я в пятом классе, так я тут ни при чём.

Фёдор Ильич засунув левую ладонь за солдатский ремень, помолчал. Затем припадая на одну ногу и придерживаясь правой рукой за парты, прошёл к учительскому столу. Резко повернулся к классу.

– Значит ты ни при чём? А кто ж тогда при чём – может, вот эта моя нога? – Учитель стукнул себя кулаком по деревянному протезу.

– Фрицы, вот кто! – вскочила из-за парты худенькая, едва достававшая Кольке до плеча, девчонка. Фёдор Ильич, тяжело вздохнув, вынул из кармана кисет, направился хромающей походкой к двери:

– Ташкова, считай вслух до ста двадцати.

Едва за учителем закрылась дверь, как Колька Ледок со своим дружком Михой демонстративно достали из кармана махорку, начали сворачивать себе козьи ножки.

– Вы что? – прекратив счёт, испуганно поглядела на них Варька Ташкова. – Совсем с ума спятили?

– А чего он носится со этими фрицами?

В классе стало шумно. Перебивая друг друга, каждый хотел высказать своё мнение: нужно или не нужно им петь фашистские песни, тем более громко, как того требует учитель. Варька Ташкова совсем забыла о том, что велел ей делать Фёдор Ильич, но вскоре вспомнила, продолжила: семьдесят пять, семьдесят шесть… Но голоса её никто не слышал. Мальчишка в мешковатой, выливнявшей гимнастёрке, подскочив к аккордеону, начал замазывать чернилами блестящие нерусские буквы на инструменте.

– Сто двадцать! – крикнула во весь голос Варька.

Вошёл Фёдор Ильич.

Он примирительным взглядом окинул притихший класс, положил руку на аккордеон:

– Знаете, ребята, что я вам скажу? – И тут он увидел вдруг измазанные чернилами немецкие буквы. Чернила были самодельные, сваренные из подсолнечной шелухи, и поэтому полностью скрыть надпись они не могли. Они только образовали на аккордеоне грязные потёки и запачкали его пятнами.

При виде такого художества начало также покрываться красными пятнами и лицо Фёдора Ильича. Класс замер. Все ожидали только одного: сейчас учитель крикнет: «Кто посмел это сделать?», затем заставит безобразника или, скорей всего, дежурного смывать чернила с блестящего чужеземного инструмента, а после этого…

Но всё вышло совсем по-другому.

– Гуськов, – стараясь быть как можно спокойнее, произнёс Фёдор Ильич, – твоя работа?

Лёнька Гуськов, гремя мадьярскими сапогами сорок третьего размера, порывисто выскочил из-за парты:

– Да! Да! Моя! – И он поднял кверху ладони, все в чернильных пятнах. – Вот вам мой «хенде хох»! Я давно хотел это сделать!

– Садись.

– Они забрали у нас всё!– не слыша учителя, продолжал кричать Лёнька. – Они хату нашу спалили!

Фёдор Ильич, даже не пытаясь остановить ученика, молча, с волнением на лице, ходил между партами. Наконец Лёнька умолк.

– Я ведь в плену немецком был, – тихо сказал учитель. – Два года провоевал –  ни одного ранения, ни одной царапины на теле, а вот под Харьковом не повезло мне – тяжело ранило, и еле живого, без сознания, зашвырнули меня немцы в телячий вагон и отправили в лагерь для военнопленных. Там я ихнему языку и выучился. Теперь вот – вас учу.

– А зачем нам песни эти гадостные нужны? – спросил недовольно Лёнька. – Русских песен у нас нету, что ли?

Фёдор Ильич положил руку на меха аккордеона, задумчиво потёр пальцем переносицу:

– Хватит у нас русских песен, пой – не хочу. Да только я расскажу вам сейчас про то, как нас в плену обучали немецкому языку. А обучали таким макаром – загоняли всех в один барак и давай два часа кряду с нами заниматься. Готовили для отправки на военный завод, а там без знания языка никак. И что самое интересное – всё это происходило под музыку, потому что так, говорили немцы, легче запоминаются иностранные слова. Да я и сам понял, что легче, потому и вас учу таким манером.

– Так манер-то фашистский! – удивлённо произнесла Клавка, девчонка, сидящая позади Ледка. – Зачем он нам?

Фёдор Ильич нахмурился:

– Какой бы он не был, лишь бы нам на пользу. Война-то с Германией хотя и завершилась, но успокаиваться нам пока ещё рановато. И вы, ребята, должны с полной ответственностью относиться к изучению языка нашего недавнего врага. А что касаемо вот этого… – учитель кивком головы указал на испачканные чернилами буквы, – так подобный случай произошёл и со мной. В плену.

Лёнька Гуськов облегчённо вздохнул: Фёдор Ильич собирается говорить не о нём, а о войне.

– В лагере, где нас содержали, – продолжил учитель, – на стене барака были написаны по-немецки слова «Едэм дас зайн», что означает – «Каждому своё». И когда нас, голодных, оборванных, выстраивали напротив этой надписи холёные, откормленные немцы, ненависти нашей не было предела. И решил я во что бы то ни стало замазать это «Едэм дас зайн» грязью.

В классе воцарилась непривычная тишина, а Лёнька Гуськов даже вытянул шею и привстал.

– И вот однажды ночью, когда охранники отмечали какой-то праздник, мне удалось незаметно выйти из барака… – Фёдор Ильич вынул из кармана кисет, сжал его в кулаке, затем снова положил обратно. – На улице был мороз, но не сильный – обычная промозглая погода, какая бывает в конце зимы. В общем, грязи найти было не трудно – трудно было дотянуться до надписи, уж больно высоковато она располагалась. И тогда начал я хватать комья земли и швырять их в ненавистные буквы… – Фёдор Ильич показал, как он это делал, даже несколько раз оглянулся по сторонам. – Вот. А потом вернулся я в барак и лёг спать. Но нашёлся среди нас какой-то подонок, он-то меня и выдал …

– И что? – почти в один голос спросили посерьёзневшие мальчишки и девчонки.

– Первым делом, избили – немцы на это большие мастера! – потом заставили очистить надпись, а дальше… Дальше – поставили они меня босиком на снег и держали так, пока не упал я с обмороженными ногами… Очнулся в бараке, на полу. Кинулись ко мне товарищи, начали растирать мне тряпками ноги, да что толку… Стали они пухнуть, болеть нестерпимой болью, а потом и вовсе – пальцы ничего не стали чувствовать и почернели. Лечить меня никто не лечил, спасибо хоть за то, что на работу перестали гонять. Решили, видно, пускай себе лежит, подыхает… А через неделю освободили нас. Меня сразу на операцию, «гангрена, – слышу, – гангрена…»,  и оттяпали мне сразу же доктора правую ногу, а на левой – лишился я пальцев…

Фёдор Ильич с минуту помолчал, затем карандашом постучал по протезу, посмотрел на Лёньку:

– Вот тебе и надпись.

Лёнька, смутившись, взял тряпку, лежавшую возле доски, подошёл к аккордеону. Фёдор Ильич, одобрительно кивнув головой, поднялся и, тяжело ковыляя деревянной ногой, направился к двери.

– Ташкова, до ста двадцати! А как приду – «Им гартен, им гартен»... Вот так-то.

И Ташкова начала добросовестно отсчитывать время.  

Вячеслав Колесник


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"