На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Родная школа  
Версия для печати

Матушкины гостинцы

Рассказ

Жил в нашей Бутурлинской стороне мужик один. По имени Митрофан, а фамилию носил Капров. Не больно высокий ростом вышел, а вот силищей крепковат получился. Медведи, и те его побаивались.

Напал на него однажды лохматый, да сам себе потом не рад был. Со спины к Митрофану подкрался, передние лапы на плечи взвалил и уж пасть страшную открыл, а Капров взял и сунул ему в открытую страсть топор. Стоя его в медвежьей пасти поставил.

Вот уж тот взревел, аж на самом отдаленном конце деревни его услышали. Прибежал народ к березовому лесочку и видит: сидит Митрофан на пригорке, козьей ножкой дымит и смеётся, а рядом с ним по траве медведь катается. Лапами силится топор достать, а только, видать, больно ему, потому ревёт и плачет.

– Ты чего же это медведя-то не завалишь? – кричит ему народ.

– Да почто он нужен? У него, поди, и малые детки есть. Они-то как потом будут, без прокормщика? – поднялся, к медведю подошёл.

– Ну, будешь ещё на людей бросаться? – будто с соседом разговаривает. – Большой ты, сильный, а ума в тебе ни на грош.

Подошёл поближе, не побоялся. Ударил по топорищу, тот и выскочил из медвежьей пасти. Как подскочил с травы косолапый, да как пустился бечь, только пятки засверкали.

С тех пор медведи и близко к деревне не подходили: как завидят людей, и наутёк. А до этого, вишь, расхулиганились, боярами везде себя считали. Особенно на речке.

Пьяна-то, речка, совсем рядом с деревней протекала. Домик Митрофана Капрова аккурат к бережку прижимался, да и другие мужики так по берегу свои домишки поставили.

Весной река разливалась, слюдяные окошки выдавливала и хозяйничала среди скарба. Чашки-ложки плавали, сундучки нехитрые всё на волю старались вырваться, а вода ещё выше забиралась, и плыли по реке соломенные крыши.

Вдосталь мужики с Пьяной намучались, а уходить с берега не думали. Да и как уйдёшь от красоты-то такой?

Сказывали, будто река с малых ручейков начинается. Далеко, за горизонт идти – не дойдешь, бьют из-под земли крохотные ручейки с водой прозрачной. Бегут по травице нитями, в одну густую повейку свиваются, а потом по ложбинкам и канавкам в глубокий овраг плюхаются.

Как наполнится бакалдинка водой по самое горлышко, и понесутся ручейки дальше. Да не змейкой-медянкой, а малюсенькой речушкой. Задумаешь перешагнуть, ну и что же – ноги не замочишь.

По пути других братцев собирают и дорогу себе уже пошире захватывают. Траву подминают, а та сопротивляется, наружу, на солнышко норовит вырваться, да разве справится. Качается в воде из стороны в сторону, то соринки к себе прижмёт, то семена прибрежных кустов нянчить возьмётся, а потом глядишь, возле берега росточки повылазили, и закудрявились берега ивняком.

Чуть подальше и вовсе речка в ширину раздается. Нет уж, не перешагнёшь, не перейдёшь, только вплавь. Да вот ещё что: через каждый шаг Пьяна силу набирает, и такое течение её, что встань около берега – сшибёт, в воду утащит, закружит-завертит. Из сил выбьешься, пока на волю выберешься.

А возле Капровского дома Пьяна облюбовала низинку, затопила её и привал устроила. Сменила течение на отдых, личико своё убрала лилиями, а бережок купавницами принарядила.

– Ты смотри-ка, доча, что матушка наша делает: дня не проходит, чтобы нас не порадовать. То расцветёт невестой, то рыбинами заплещет, а то вон деревьев притащит – берите, на зиму дрова готовьте, – часто так на бережку Митрофан Капров дочке своей, Катеньке, говаривал.

 

 

Катенька Капрова в разумок вошла, десятый годок ей вот-вот исполнится. На белом свете ей как-то сразу не повезло: осталась при рождении без матери. Вот так с отцом только и жила. Ни бабушек, ни дедушек тебе. Чего раньше начала делать – ходить или хлеб стряпать – не помнит совсем, только Митрофан Капров не нахвалится помощницей. Понимает, как бывает порой тяжело дочке, а жалеет её редко. Кому нынче легко? И ему не сладко бобылём жить.

– Ты, доча, на наше жильё не гневайся. В работе никто ещё худым не вырос, – частенько, сидя на бережку, говаривал Митрофан Катеньке. – Смотри вон на соседа, хитрый да изворотливый, всё норовит на чужой спине проехать. И ребятишки пошли в него, а с чего хорошему научиться?

И в правду, домик давно обветшал, скособочился. Его бы подправить, крышу подлатать, дверь на крыльце – и та на одной вожжине висит, будто милостыню просит.

– Так, батюшка, слышала я, когда бабы бельё на реке полоскали, будто это только с виду наши соседи такие, а так, сказывали, у них в сенях богатство несметное прирыто.

– Да и я слышал, что так, только не верю в это. Сосед-то наш злым умыслом решился разжиться, за злато-серебро дьяволам продаться. Душу-то продал, а богатства не нажил.

– Это как же так, тятенька?

Никому Митрофан Капров не рассказывал, как оказался свидетелем потаённого разговора.

С вечера бурелом разыгрался. Гроза, казалось, не с неба на землю падала, а словно из Пьяны в тучи бежала, да с треском, свистом. Сухая сначала была, ни единой капельки на землю не упало, а как только за пригорки убежала, хлынул проливенный дождик.

– Как там постояльцы мои? – поворочался на конике Митрофан и ноги на пол опустил.

– Куда ты в такую непогодь? – отозвался жёнкин голос.

– Да проведаю пойду, всё ли во стане княжеском спокойно. Ты лежи, не вставай, молоденца нашего не тревожь.

Жена Митрофана, Аннушка, кроткая и послушная, вот-вот разродиться должна, не погнушалась мужниного приказания.

Митрофан из сеней на улицу выбрался и ухнул в кромешный поток. Минуты не прошло, а на нём сухой нитки не оказалось.

Только делать-то что? Вон на взгорье среди темени княжеский шатер виднеется. Вроде, тихо всё. Под телегами ратники жмутся, от сырости скрываются. Молчат. То ли спят, то ли господнего страха боятся.

– Кто тут шастает? – это сторожевик Митрофана голосом остановил.

– Не нужно ли чего? Может, в дом кому из ваших перебраться?

– А, Митрофан, тебе-то чего не спится? Да разве в твою хибарку мы все поместимся?

С тем Капров и возвернулся, только показалось ему, будто под березкой, что у соседского дома растёт, голоса послышались. Остановился, подождал, а ветер рванул и принёс обрывки слов.

– Кто там? – пригнулся Митрофан и близёхонько так к земле, почти по-гусиному, стал пробираться на голоса.

Две тени замаячили. Одну сразу узнал, сосед, Семён Митряшкин, а вторая никак в знакомого человека не вырастала. И голос оказался не знамый, больше шипел, чем слова выговаривал.

Видит Митрофан, как суму незнакомец Семёну отдает, слышит, как тот шипит:

– За труды тебе.

Это Семёну-то за труды? За какие такие? Мужик сроду трудиться не любил, а тут – за труды.

– Ты утра не дожидайся, уходи и своих уводи подальше, а то не ровен час, – с тем и растаял во мраке.

Долго ворочался на конике Митрофан, и так услышанное толковал, и эдак, а соединить воедино не смог. Многого не понимал, а вот нутром чувствовал: беда где-то рядышком гуляет. Оно и без того худо – боярство в именах не запомнишь, то одному кланяйся, то другого принимай. У мужиков вон, что сыновей имеют, сколько плачу было. Брат на брата, татарьва все жилы повытаскивала, а тут, гляди, сколько воинства нагрянуло. К чему бы это?

Так в думах и заснул. А утром…

Утром солнышко взыграло, по берегу ратные люди коней намывают, сами купаются, белье с себя поскидали, сушатся. Фёдор Звенигородский, что привёл войско татар воевать, и тот в воде стоит. Ладный, взгляд соколиный, плечи саженные.

– Что, – это он к Митрофану, – натерпелся страху?

– А чего нам бояться, мы к причудам матушки-Пьяны попривыкли, – откликнулся в поклоне Капров, – чай, не привыкать, только такого страха я ещё не видывал.

– Зато утро какое, всем на радость, – улыбался белоснежным ртом князь.

Он отряд вот тут, прямо рядом с крестьянскими дворами, поставил, свой шатёр на широкой луговине, что к Пьяне сбегает.

После ночи бессонной все воины спать повалились, дремал в шатре и князь. Редкие сторожевики походят-походят и тоже зачинают носом клевать.

Солнышко за полдень перевалило, а жара не спадала. Ни с того, ни с сего опять дождь пошёл. Со свистом, с криками, с рыданиями. Это татарские стрелы, а за ними кривые отточенные клинки по Звенигородскому стану загуляли.

Со всех сторон обложили вороги Федора. А вопли неслись – волосы дыбом вставали.

Митрофан прихватил Аннушку да в подполье:

– Толку от меня маловато с голыми руками, а тебя схороню, дитятю долгожданное обережём.

И кинул взгляд в оконушко. Бог ты мой милостивый: возле завалинки гора весёлых лиц – только недавно в реке купались, а теперь смотрят на Митрофана стеклянно. Испугаться не успели. Как улыбались, так и продолжают улыбаться, только мертвые.

Это уж потом выяснилось: татарский предводитель Араб-шах через своих лазутчиков был отлично осведомлен, как к княжескому стану пробраться незамеченными. Нашёлся гаденький человечек, да и рассказал, какой путь остался незащищённым. И с юга, и с запада охрана крепкой была, а вот с восточной стороны, где течёт-плещется Пьяна, сторожевиков не поставили. Думали: кто по такому течению отважится? Да только не знал князь Федор, что речка тут бродом своим и конному, и пешему преград не учинит.

Продался кто-то и шепнул мордовским лазутчикам, а те татарскому предводителю. Он и подвёл басурман тайными тропами к отдыхающему отряду князя. Через брод перешли на другой берег, и видишь, что случилось.

Несколько дней по реке могилы рыли да убиенных отпевали. А Митрофан схоронил все-таки Аннушку.

День-два после этого прошло, Аннушка и пристала к мужу: пойдем и пойдем на воду, бельё прополоскать. И только к берегу подошли, речка взяла и выплеснула к берегу убитого.

Как вскричит Аннушка, как встревожится.

– Вот тут, на берегу, ты у нас на свет и появилась, – приобнял Митрофан дочку. – Тебя спасла, а себя не сберегла.

– Так вот ты какая, Пьяна наша! – заплакала Катенька.

– Она-то ни в чём не повинная, это люди лихие кормилицу нашу злодейкой выставили, – вытирает слезы дочери Митрофан. – Я ведь потом понял, кто жизни людские на пятаки медные выменял. Сёмка это, сосед наш. Ночью, втихаря, как тать, ворогам поведал про подход к княжескому отряду. Разбойником был, таким и остался, ежели столько душ православных загубил.

– Это что же он рядом с нами живёт?

– А как тут людям скажешь! Догадки только, не пойман – не вор.

 А река что? Она лихом никогда не промышляла. Правда, сам-то я в мордовском наречии не силён, да только люди говорили, что есть у мордвов слово пьянь, оно будто бы обозначает боль.

Сам-то я далеко не хаживал, а вот подслушал однажды, как проезжие люди сказывали, будто наша река восточной границей Русского государства приходится. Рубежницей считается, а коли так, лиха много здесь бывало. Представить тяжело, сколько этого лиха люди наши натерпелись, вдосталь напились горюшка от набегов разных – то татары, то мордва, то кочевники страшные, то бояре землю не поделят. Отсюда и речку нашу так назвали, но только не для боли она течет-кружится.

Ты вот смотри, доча, бросил я ком земли в воду, а от него круги пошли. Видишь? Встань сейчас в воду, тебя каждая крохотная волна обласкает. От лихого же человека таких обнималышей не бежит, он всё к себе. Всё к себе, так и захлебнуться можно.

Ты вот на белом свете живи так, чтобы от тебя к другим добро бежало, а как добежит – двойное добро возвратится.

 

Сколько времени с того разговора пробежало, не упомнить теперь. Только вот ведь что скажу вам: как Митрофан Капров землю покинул, Катенька взяла да и оставила родное местечко. Уж так ей памятен батюшкин рассказ про соседа, про матушку, которую не видела, снялась и тихим утром, собрав нехитрый скарб, притворила дверь родного дома и отправилась по западной дорожке. Куда? Да куда глаза глядят.

– Везде люди живут, – шла она по полевым тропинкам. А те взяли и привели её всё на ту же речку, на Пьяну.

– Ты гляди-ка, никуда, видно, мне от тебя не деться, – развязала на берегу платок, а в нём хлеба кусок, яйца да перышки зелёные луковые. Только к трапезе приступила, рожок заиграл, на водопой коровы с овцами вышли, а за ними молодец белокурый.

– Это кто же такая, я у нас в Ичалках таких не видывал, – присел пастух. – Меня Ваней зовут, а тебя?

Да так вот, слово за слово, Катенька и поведала молодцу, каким путем сюда приблудилась. Оказалось, от Бутурлино рукой подать до Ичалок.

Уж как дело свершилось, не буду придумывать, только зажили Катенька с Ваней ладком, детишек им Господь подал ладных – сыночка и дочку. Дочку Настенькой назвали, хотя уж как настаивал Иван имя дать в честь бабушки, да Катенька запретила, а сыночка Митрофаном, в честь деда, только Митрошей все его больше кликали. А по фамилии они прозывались Жуковы.

Много ли, мало ли времени с той поры прошло, только Ваня Жуков бросил свое пастушечье ремесло – Катенька настояла:

– И долго тебе с рожком за коровами ходить? Забирай Митрошу и айдайте к барину. Спину пригни да в артель рыбачью испросись, – приказывала Катенька.

– Так возьмут ли? Там, бают, сноровистых выбирают, – колеблется Иван Жуков, хитрит, уж так ему любо по просторам хаживать.

– Да знаю, чего мнёшься, тебе бы только песни играть, а кто сына в мужики выводить станет, соседа, нешто, мне попросить, – на вес попробовала холщовую сумку Катерина, – вот обед тебе, все положила.

Уж как права была Катерина, уж как права. Мило и любо Ивану бродить по взгоренкам. Сколько лет пастушествует, сколько лет по одним и тем же лугам проходит, а всё не может всласть налюбоваться и Пьяной-речкой, и лесом тёмным, и провалами карстовыми. Иной раз в полдень задремлют коровы, нырнёт Иван в пустоту земную, а там царство, да и только. Это он потом приметил: мягкие земные породы долго-предолго вымывались пронырливыми водами Пьяны, образуя пустоты. Своды подземных полостей, не выдерживая тяжести земной, рушились, и появлялись провалы. Если где и родились сказки про подземные царства-богатства, так это здесь, исхоженных Ивановыми лаптями. От этого, где земля вниз уходила, появлялись нерукотворные терема причудливых форм и рельефов.

По вечерам сыну с дочкой рассказывал про пещеры разные, то Холодной одну назовет, то про безымянную какую поведает.

– Мха здесь растёт, годами не перетеребить, на сотню дворов хватит. Только дорога туда трудная, сначала надо по перемычке узенькой пройти, того и гляди свалишься. Идёшь, осторожничаешь, а под ногой земля слезливая, ком вниз слетит, вот ужас начнётся: внизу то филин кричать возьмётся, то ехидна какая засвистит, то кочеты, будто утром, загорланят. Ну, право, черти кругом, я так и прозвал эту узкую дорожку Чёртовым мостом.

Сидит с ребятами Иван и не ведает, что на утро Настенька с Митрошей по ребятне пройдутся и всё расскажут, о чём батюшка вечером говаривал.

Катенька только головой потом качает:

– Ты гляди-ка, что делается, люди Ваниными словами сыплют.

– Что же ты нас, батюшка, с собой не возьмёшь? Жуть как охота нам посмотреть, – канючат детишки.

– Не побоитесь?

– Да что ты, мы ужасть какие безбоязненные.

И взял однажды, рано по утру увёл к Ичалковскому лесу и показал им огромную-преогромную яму, на куль похожую.

– В наших местах жили-были старик со старухою. Старик добрый-раздобрый, а старуха ему склочная попалась. Что не сделает старик, все ей не по нраву. Терпит год, другой, десятый, а потом рассердился, да и отвел к дубраве. Вот на это самое место. Здесь раньше Пьяна текла. Стоит на берегу, старуху к воде подвёл и давай её стращать: «Не перестанешь злом промышлять, ей Богу, утоплю». Только так сказал, а земля-то как ухнет, и провалилась, а вместе с ней и старуха.

Смотрит старик вниз, а яма и дна не показывает, и воды нет, а Пьяна в другом месте, аккурат вот у тех берез, и выплеснулась наружу, и потекла по лугу.

Что тут делать? Старик старуху зовёт, себя ругает, да поделать ничего не может. Бросился по соседям, созывает на помощь. Те, правда, не отнекались, хотя старуха и их своим нравом достала, пришли. Вожжи в куль земляной бросили, а те дна не достали. Они связали несколько вожжей и опять в яму закинули. Вытаскивают наверх, а на конце вожжей змей клубок. Как бросился народ врассыпную, только сразу же остановился. Слышат, как змеи людскими голосами взмолились: «Заберите от нас старуху, житья не даёт».

– И что же, батюшка, забрали?

– Да как же, вызволили на волю. Она стала по-прежнему жить-поживать, а с тех пор это место и прозывают Кулевой Ямой.

Тут везде земля рыхлая, могильная. Утром стадо по тропинке нахоженной прогонишь, а вечером другую тропку торишь: ни с того, ни сего земля в полдень осядет, и не пройдёшь.

– А река как же?

– Так она, голубушка, по подземелью погуляет немножко, да на волю и выберется. Вот тут только что текла, а к вечеру другое русло себе облюбовала. И плещется себе дальше привольно, водой поит и рыбой кормит.

 

В людской немноголюдно было, так, кучера только завтракали. Стучат ложками, бороды от хлебных крошек утирают, а у порога Иван Жуков с Митрошей с ноги на ногу переминаются. Уж час, как ждут, когда барин из хором спустится.

Спровадила всё-таки мужика Катерина в рыбную артель проситься. И так мужа уговаривала, и эдак, только и проняло его, что сына надо в люди выводить.

Широко дверь в людскую распахнулась. Барин прямо с порога начал:

– Ты чего? Хлеба просить? Сам знаешь: милостыню не подаю.

– Да нет, батюшка, – толкнул под локоть отец сына, и вместе в ноги поклонились, – хочу попросить тебя отпустить меня из пастухов, в рыбачью артель пристроить.

– Это что же так? – барин недовольно в сторону едоков взглянул, а те было приостановили ложечную игру, а тут сразу пуще прежнего ложками о чашку застучали. – Сам решил, или надоумил кто?

– Да жена всю плешь проела: хватит с рожком за коровами бегать, пора дело делать, да и малец вот подрастает, ему тоже к делу надо прибиваться.

– С умом у тебя Катерина, с умом, – заулыбался барин. – Дело тебе сказывает, а руки у рыболовов нужны. Только, поди, и лодчонки у тебя нет?

– Как это нет? – выпрямился Митроша, – Ещё как есть, да быстрая, да ладная. Батюшка с матушкой состроили, а я им помогал, да Настена ещё подсобляла.

– Ну, коли так, то об чём разговор вести. С завтрашнего утра и выходи на речку, а пока с рожком пастушечьим пускай твоя баба походит.

Вишь, как дело-то обернулось. Утром следующего дня Катерина Жукова стадо на луга за Пьяну погнала, а Иван Жуков вместе с Митрошей к артели на пристань отправились.

Новая работёнка только издали легкой кажется, а за что не возьмется Иван, все из рук валится. И сеть не скрутит, и грузила на нужное место к ней не подгонит.

Мужики посматривают издали, улыбаются, но не корят – по первому-то разу что ладно получается?

– Не тужи, – кричат ему, – разков десяток сеть перекрутишь, тогда, гляди, всё и выйдет.

– И взаправду, батюшка, чего ты насупился? – мешается Митроша. – Ты гляди-ка, как вон рыбаки делают, они сначала сеть по земле растянут, а потом грузила по нутру разложат, а потом тихонечко скручивают сеть с двух сторон. Давай попробуем.

День пробуют, второй, а на третий на реку спустились. Плывёт лодчонка вниз по Пьяне, легонько покачивается. Отец с сыном место для пристанища подсматривают. Вот и домик их промелькнул, и лес слева показался, будто там, вдалеке, Катенька им с пригорка рукой помахала.

– Давай здесь якорёк бросим, видишь, как Пьяна тут разлилась, – поднял Иван большой камень, привязанный к борту, и бросил его в воду.

Лодка подпрыгнула, покачалась и замерла.

– Вот теперь самое время и сеть забросить.

Помогает Митроша отцу, старается, и что сразу заметно – поддаётся ему это дело. Покружили маленько, сеть сначала всё поверху плавала, а потом грузила её ко дну потащили.

– Не справимся, поди, без улова вернёмся, – сомневается Иван.

– Как это так, тятя? Неужто мы с тобой хуже всех останемся? – во все глаза смотрит сын на отца. – Как мамка не скажет: не бывать этому.

И ведь, правда, справились. Потянули сеть, а она тяжеленная. Якорёк подняли да к берегу стали причаливать, а как лодка днищем в песок ткнулась, в воду спрыгнули.

– Ну, Митроша, не подведи! – воскликнул отец, и вместе стали сеть на берег тащить.

– Ты гляди-ка, гляди, тятя, – вскрикнул Митроша, – сколько рыбы-то.

И то правда: полная сеть рыбы. Тут тебе и щука, и стерлядка, и окуньки, да всякой, какую ранее ни отец, ни сын не видывали.

– Не грех за такой улов и спасибо сказать, – посматривает приказчик, как отец с сыном в деревянные кадушки рыбу укладывают. – Вот тебе и первый раз. Ну, что ж, рыбали вы будете отменные, всё про вас барину скажу.

Да что барин – Катенька, хоть и устала в пастухах, не нарадуется на мужа да на Митрошу. К Пьяне сбегали вместе с Настенькой, воды принесли, на руки мужиков-то поливают и смеются:

– Что мы вам говорили – всё-то у вас получится. Вы у нас хозяева с головами, и руки у вас ладные.

Так вот и пошло: каждое утро Иван Жуков с сыном на воде работают. Устают, а всегда с уловом.

– Слово, что ли, знаете какое, – серчают на них другие. – Мы сколько лет на воде, все повадки реки знаем, а сколько раз она нам мачехой становилась, а у вас каждый день она матушка, матушка-кормилица.

 

Вот так, ненароком да незаметно, присушила матушка-речка Ивана и Митрофана Жуковых.

Ненароком да незаметно сын на первых стал ходить, а отец будто бы уж как и подмастерьем заделался. Парень вымахал, вытянулся к небушку. Сила от него за версту чувствовалась, и сноровка тоже, а глаза стали, как у отца в пору его цветения – голубые-голубые, губы алые, наливные.

– Ты смотри-ка, хоть бы чуть-чуть этой красоты да нашей Настеньке, – украдкой шептала Катенька Ивану.

– Тьфу, ты, баба глупая, – сердился Иван, – али Настенька наша не хороша, не ладна?

Хороша, слов нету. Коса по пояс, ресницы, будто ромашки, во все щёки румянцы горят, а уж певунья, плясунья какая – по миру наищешься, с ног собьёшься, а такой не найдёшь.

Только поторопились мы – о Настеньке другой сказ будет.

Поутру как-то сам барин на реку пожаловал. Собрались рыбаки кружком, слушают.

– Хозяин наш, боярин Морозов, бумагу прислал из Москвы. Ослушаться её ни-ни, не то кнутом запорю. С сегодняшнего дня для царского столования надо не просто нашей рыбы наловить, а чтоб она на царицу походила.

Стерляди были бы больше аршина, а лещи чтоб тоже в аршин и без двух вершков. Приказывает боярин: во Пьяне раков ловить и из тех раков раковые жерновки варить и те же жерновки в Москву присылать.

Слышно ли всем?

Да как не слыхать!

– Ты, батюшка-барин, как же прикажешь нам рыбу-то вымерять да вывешивать? – спрашивают рыбали.

– А локти на что? А безмены по домам? – вспылил барин. – Мне ли вас учить, глаз у каждого намётан. За просто так что ли рыбу трескаете, нужды не знаете. Вот как повелела боярская милость, так и исполняйте. Сам за всем пригляд учиню, а коли не исполните – быть вам от меня в большом наказании.

– Исполнить-то мы готовые, – ответствуют ему мужики, – только рыбы такой мы на Пьяне ещё не лавливали. Ладно, раков, это мы словим, и жерновки сварим, а вот стерляди в аршин не попадалось ещё.

Невесёлыми пришли домой отец с сыном Жуковы. Катенька враз смекнула: не по силам, видать, приказ пришёлся, коли голову рыбаки не поднимают. Что ж, баба мудрственная, приставать не стала, а на стол щи с кашей поставила и на краешек сундука присела. И не время бы спицами играть, а с полатей кошель сняла и достала не довязанный с зимы ещё шерстяной чулок. На мужиков посматривает и петельку за петелькой на спицы нанизывает.

– Ишь ты, сынок, от любопытства умирает, а молчит, – закончил отец пшённую кашу, – вот так всегда.

– А чего я? Моё дело малое: накормила вас и довольна. Только в разум не возьму: почему это вас по домам распустили? Праздник что ли барин устроил? Вот невидаль.

– Невидаль в другом, – обратился из-за стола Митроша. – Приказано рыбы наловить невиданных размеров. Где такой взять?

И пересказал матери, как на пристани всё было. Слово в слово, ни капельки не утаил.

– Вот и думаем мы с отцом, как быть.

– Стоит ли по таким пустякам голову забивать, – сунула в кошель спицы и пряжу Катенька, быстренько так к столу придвинулась. – Здесь не знаю, а вот в бутурлинской стороне точно такие рыбины водятся. Туда надо спровадиться, и мы с Настенькой поплывем с вами. Вы ловить, а мы вам жерновки варить. Я с батюшкой когда-то этим делом промышляла. Да, не дурна губа у этого московского боярина.

Подхватилась Катенька, в сени выбежала и несёт оттуда безмен деревянный.

– Вот вам и весовицы, а уж по длине рыбу локтями определите. Как будет рыбина в целых два локтя, тут вам и аршин.

Скорехонько собрались Жуковы, сети взяли, молока-хлеба тоже, одежонку потеплее. Так вот с нехитрым скарбом и отправились: на вёслах мужики-Жуковы, на корме мать с дочкой. Плывут, по сторонам оглядываются и понять не могут, почему же Катенька примолкла, только напряжённо смотрит вперед.

А Катенька всё смотрит и смотрит, всё думает: узнает ли она родную сторону? И узнала, и вскрикнула:

– Поворачивай направо, в заводь греби, наши мостки ещё стоят.

Лодка ткнулась носом о берег, и выбежала Катенька на сушу. Так и есть – её это родное место, только на взгорке дома родного не видно. Рухнул он, зарос крапивой. Бросилась было да остановилась: прямо у тына висят на гвоздике лапти.

– Тятины, – промолвила Катенька и заплакала. Сколько раз ей во сне виделся дом её, батюшка, всё прибрано, красиво всё, а тут гляди-ка.

– Здесь разместимся, родное гнездо поможет, – и быстро к лодке сбежала, и скарб на землю поставила, и мужиков ещё побранила. – Вы чего уставились? Митроша, Настя, аль не родные вы этому месту? А ну, давай живее!

Время-то совсем ничего прошло, а на берегу стерляди аршинные лежат, ртом воздух ловят, силятся повернуться с боку на бок, да разве такая тушина справиться.

Мать с дочкой около берега руками шарят, то одна, то другая раков на песок бросают, а те уже линять начали и чечевичные свои пластинки выставили.

– Вот, Настя, смотри: это и есть жерновки. Мы сейчас раков сварим, а жерновки сами отделятся, только поспевай в посудину складывать. Хорошо успели, в сентябре не справились бы, раки на покой отправятся. Сколько не ищи, не найдёшь.

– Ты смотри-ка, что делается, – распрямилась от воды Катенька. – Сколь времени прошло, а всё будто вчера. Только-только, кажись, с батюшкой здесь сиживали, а и не заметила, как сама старухой стала.

– Да что ты, мама! – вскрикнула Настенька.

– А чего кричать? Правду говорю, а Пьяна наша нисколько не изменилась: как была красавицей, такой и осталась.

Через день вернулись Жуковы к себе. Стерляди аршинные и лещи в аршин и без двух вершков на берег выкладывают. Раковые жерновки красные в берестяных жбанах сложены.

Где взяли? Откуда столько? Нет, верно, слово знают… Чего только не наслушались отец с сыном да мать с дочерью. Ничегошеньки не ответили, барину в ноги поклонились и пошли.

 

– Что ты, девонька, пригорюнилась? Тебе ли печалиться, тебе ли кручиниться?

Настенька Жукова подскочила с лужка, оглянулась. Никого, ни единой души. Только ведра да коромысло рядом. Пошла за водой, присела на берегу, задумалась.

– Тихо здесь, только волна моя о бережок бьётся.

– Кто же это со мной разговаривает? – Настенька опять во все стороны посмотрела

– Да я это, река Пьяна.

– А разве река может говорить человеческим голосом.

– Неужто не может. Сколько веков со мной люди разговаривают, сколько секретов ведают, тайн выдают, поневоле заговоришь.

– И со всеми ты так?

– Ну, что ты. Кого молча выслушаешь, кого молча от беды спасешь, с кем вместе поплачешь. Жизнь она непростая, а я уж сколько лет среди людей, и люди со мной. Родными стали. Матушку твою ещё девчушкой знала и батюшку Катенькиного любила. Злодейство совершилось на моём берегу, а он зла на меня никогда не держал. Да мало таких, кто злобствует.

– Неужто добрых больше на белом свете?

– Не сумневайся, на доброте жизнь держится, а во зле она сгорает. Да ты себя возьми: в любви и радости выросла. А будь по-другому, разве бы тебе, девка, такой красавицей быть. Вот пройдет немного времени, и не заметишь, как в родных материнских местах окажешься. В Бутурлино станешь жить, у местного барина в хоромах, своим голосом чудным скольким людям радости принесёшь. Я уж не раз любовалась, как ты поёшь. Одно плохо – у тебя все больше грустных песен, а ты радуйся, любуйся, и на тебя люди будут любоваться.

Вот всё спросить тебя порывалась, да не складывалась наша встреча. Это кто же тебя надоумил рябиновые монисты творить?

– Сама не знаю. Однажды попробовала на нитку ягоду нанизать, да так затейливо получилось, что глаз не отвести.

– А знаешь ли ты, что и я, река Пьяна, на рябиновые борки похожа. Далеко отсюда, не день, не два пройти надобно, исток мой, начало мое. А тоже всё с маленькой девчушки-сироты началось. Игралась девонька как-то, да и ковырнула белой ножкой глинистый комок. Из-под него водичка зажурчала, родничком забила. Постояла-постояла, полюбовалась на девчушку и решила: буду такой же весёлой и нарядной. Да заприметил родничок рябиновую связку на шее девочки. Красота, да и только. А когда в речку превратился, набросал по излучине семян рябиновых, а к ним в придачу березовых, ракитовых да дубовых тоже, и зашумели леса.

Под кустарником да деревьями ягоды разноцветные проклюнулись – земляника, черника, брусники сколько, клюквенных мест несчетно. Разве человек пропустит такую благодать! Деревья валит – дома ставит, лыко дерёт – лапти мастерит, в воду зайдёт – с рыбой возвращается. От такой жизни в каждом доме ангелы вырастают, звенят, радуются.

Так я ещё и хитрющая бываю: то в одном месте по лугу расплескаюсь, а потом под землю спрячусь и в другом месте на волю выйду. Где в прятки начну играть, там и гостинцы народу оставлю: то камень драгоценный, то камень податливый. Бери за просто так и мастери красоту невиданную.

А люди-то какие по берегам моим живут, загляденье. Сильные да ловкие, мастеровые, не ленивые. Правду молвят: где вода, там и жизнь.

Посмотри-ка на своего братца: силищей и статностью его Бог не обидел, а как пришёл ко мне рыбалить, и вовсе богатырем стал. А батюшка твой! Душа у него певучая, ты вся в него удалась. Про Катеньку и говорить не стану – с таким разумком только на Пьяне девки на Божий свет и появляются.

Так, покуда силы мои будут, всё и будет происходить. А я оберегом стану, не случайно мне рябиновая нитка на шее девчушки-сиротки нравилась, я на эти бусы и похожа: откуда началась, туда и возвернулась. Островок земляной окаймляю, и кто на нём живет, всяк счастливым будет. С хлебом, с памятью, с детьми. Со всеми трудностями справится. И не правду молвят, что в имени моем беда скрывается, вот уж нет. В любви лиха не бывает, а её, любви-то, и моей к вам, и вашей ко мне хватает.

Не заметила Настенька, как на бережок Катенька с Иваном вышли, Митрофан рядышком присел. Заговорилась Пьяна и тоже не увидала свидетелей их с девушкой разговора.

Да чего тут скрытничать: одной семьей живут люди с Пьяной. С Пьяной-матушкой. Помните, как старик Капров говаривал:

– Ты на белом свете живи так, чтобы от тебя к другим добро бежало, а как добежит – двойное добро возвратится.

Правда, мудрственные люди на Пьяне жили. Почему жили? Живут и сейчас, и дальше жить будут.

Иван Чуркин (Саров)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"