На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Родная школа  
Версия для печати

Бакалдинская кормилица

Детская книга

  1. I.         КАЩЕЕВЫ ПАМЯТКИ

 

Это вот ещё старые люди сказывали, будто речка Пьяна в наших местах совсем по-другому протекала. Накуролесится в лугах, бывало, остановится, подумает тихим своим течением, посторожит прибрежную траву  и ну выбирать себе другое местечко. Где солнышка больше, да где луга просторнее.

А ещё люди помнили, как речка нежданно-негаданно весной разлилась вольготно, а потом поёжилась капельку и пустилась искать себе другое русло. Нашла, с луга убралась, только затопила все низины и овраги. С тех пор, куда ни глянь, везде бакалдины получились. Которые побольше, которые поменьше, да только все несказанно радостные: где вода – там и жизнь.

Толковали старики, как в этих местах пришлые люди появились. С керженских лесов пришли, от раскола убежали целой семьей: отец с матерью да дочка их Груша, Аграфена по-взрослому. Пришли, пожитки свои нехитрые на траву-мураву скинули и решили отстроить домик, прямо здесь, аккурат у воды.

А чего искать другого-то, здесь и вольготно, и лесок рядышком, и землица богоугодная. На воду вовсе гневаться не приходится – вона её сколько, куда ни глянь – везде синеется.

Как только домик Грушин тятенька поставил, другие мужички сюда направились. Не по своей воле оседлые места бросали – господа приказывали. Как тут не подчиниться, на то она и воля барская.

Домиков по берегу самого широкого озерца понаставили, соломкой крыши прикрыли и собрались на Грушином проулке.

– Тебе, – говорят мужики, обращаясь к Грушиному отцу, – и имя нашей деревушке придумывать. Ты первый сюда пришёл, тебе и слово главное сказывать.

А к тому времени округа уж и имя Грушиному отцу дала – Кащеем его прозвали. Было за что: высокий, сухой-пресухой, с широкой седой бородой, угрюмый да молчаливый, но подсобить каждому охотник.

– Так вот, – говорят мужики Кащею, – как ты скажешь, так мы супротивничать не станем.

Не стали, это уж правда. Керженский-то и не молчал, а сразу же вымолвил:

– Чего тут долго бродить? Оглянитесь, сами всё поймете. Мы вот с Аграфеной своей давно имечко приметили – Бакалды.

– Да нет, батюшка, – заегозила девчушка, – Большие Бакалды, ты ведь, когда избу ставить надумал, самое большущее озеро выбрал.

Что же, спорить никто не стал, сами волю дали человеку – Бакалды так Бакалды.

– Взаправду ли молва идет, будто ты, Кащеев, от новой веры бёг да к нам прибился? Бояться тебя надобно, или как? – придвинулся сосед к Грушиному тятеньке.

– Да ты не смущайся, это зять мой, хоть и семейный, а на ум слабёхонек, – опёрся о палку белоснежный старичок. – Сам не ведает, чего болтает. Вера-то у нас одна.

Груша руки к груди прижала, голову наклонила, а на глаза слёзы навернулись. Из разговора не поняла ничего, только почувствовала, что в воздухе бедой пахнуло.

Дедушка Грушу к себе прижал, припал к уху и защекотал серебристыми усами:

– Ты, девонька, никого здесь не бойся. Среди нас лихих нет. Ты завсегда прибегай ко мне, одинокому.

С той поры ладно всё пошло в деревушке. Грушин отец невода плетет, а серебристый дед Макар ему помогает. В дело, не в дело Груша сама им пособляет: то нитки суровые крутит, то в клубки их катает, то подглядывает за дедом да батюшкой, как бы не пропустили где в неводе лаз широкий, не то уйдет рыба.

Отец с дедом в могучем комле дупло вырубают, лодку мастерят, а Груша щепки подбирает да в поленницу складывает. Только вот на воду её с собой не берут. И канючит девчушка, и слёзы льет, а все напрасно.

– Мала ты, птаха, да не бабье это дело с мужиками на воду спускаться, – грозится ей батюшка.

– Ты ступай-ка вон лучше матери подмогни, – шепчет ей дедушка Макар. –  Али дел нет по дому?

Как с озера на лодке причалят, Груша рыбёшку в лоханку соберёт, щепки к костру приладит и пустится по деревне от дома к дому: всех на уху призовёт. Уж больно ей душевно, как все у костра рассядутся, только и слышно, как ложки деревянные о край чугуна постукивают, да губы от наваристой щуки причмокивают. Ну, точь в точь, как на Керженце, где затерялись товарки, где не пробегут по песчаному бережку её шустрые ножки.

 

  1. II.      ГРУШИНЫ ЯГОДЫ

Так-то оно так, только пробежала по Большим Бакалдам молва: Кащей с дочкой запропастились. Третий день пошёл, а ни девки, ни его самого нигде не видно. В поле не выходит. Лодка у бережка перевернутой лежит. Как воткнул топор в тесовину, так он воткнутым и торчит.

Дедушка-сосед сунулся было с расспросами к Кащеевой жёнке, а та только и сделала, что двуперстно перекрестилась. Молчит, словно воды  в рот набрала.

Люди старика потом пытали, да он, отмахнувшись рукой, не произнес ни словечка. Ведать, мол, не ведаю, что содеялось.

А откуда было знать старику, как  Кащей дорогу задумал. Вечером как-то, притушив лучину, достал холщовую сумку, с коей пришел в Бакалды, засунул в неё пару онуч да лапти новые, постоял, подумал и снял с гвоздя лапти другие – поменьше.

– Давай-ка, Аграфена, со мной собирайся.

– На Керженец? – радостно встрепенулась девчушка.

– Нам с тобой там делать нечего, в другую сторону отправимся.

Уж как хотелось Грушеньке правду узнать, но смолчала.

– И чего же ты дальше расспросы не ведёшь? Дорожка наша длинновата станется, только страшиться не стоит.

– А я и не страшусь, – Груша тихонько под одеяло забралась, прижалась к матери.

– Куда же это мы, маменька?

– Отец на лихое не позовет. А куда – сама не знаю.

Пошушукались, пошушукались в Больших Бакалдах, да ведь дела у каждого. То на господских полях, то на своих делянках. Огурцы да картошка, сенокос да дрова, нужда каждого одолела. До Кащея ли с его дочкой?

Один дедушка-сосед с утра до вечера просиживал на завалинке. Всматривался то в одну, то в другую сторону, к бакалдинам подходил: не потопла ли? Нет, не видать девчушки. Видишь вон, лодка как лежала перевернутой, так и жарится на солнышке.

Да порядочно так времени прошло – под утро снежок первый на землю упал, заприметил дедушка Макар следы на тропинке: одни большие, а рядом крохотные. Проследил слеповатыми глазами, как потоптались следы у Кащеева дома и на крылечке хилый снежок примяли.

– Никак возвернулись? – обрадовался старик. – Сходить ежели? Да не ровён час, погонят с дороги. Обожду чуток.

И сел у окошка. Да и чуток-то не прошёл, как выбежала из дома Грушенька и к дедову домику повернула.

– Живой ли ты, дедушка? – прямо с порога вскрикнула.

Подбежала к старику, обвила тонюсенькими ручонками пропахшую табаком дедушкину шею и, перегоняя себя саму, защебетала:

– Где мы только с батюшкой ни были. И в Киеве были, и во Муром ходили, в белом граде Владимире несколько ночей провели. Всяких людей видали, и лихих встренули, а только больше хороших. К святым мощам прикладывались, молились.

Я всё выпытывала у батюшки: почто мы в такую даль пустились? А он знаешь мне что однажды сказал? Хочу, говорит, землю нашу посмотреть да в святых местах угодникам поклониться. Были, молились, в Киев-граде в подземелье спускались. Страха я натерпелась!

– Да что же я всё о себе? А ты тут как без меня жил? Поди, соскучился? – И снова к старику прижалась, а тот закашлялся, слезы кулаком по лицу растирает.

– Ждал тебя, все глазоньки просмотрел, о худом надумался.

– Да что ты, дедушка, я знаешь, сколько раз тебя вспоминала. Да я же тебе подарок приготовила.

Грушенька из кармана цветастой кофты тряпицу достала, развязала узелок. В тряпице лежали три ягодки.

– Смотри-ка, дедушка, не сберегла. От самого белого града Владимира хранила. Мы как туда пришли, я остолбенела даже – по берегу реки невиданные деревья растут, а на них крупные-прекрупные ягоды. Сорвала одну, в рот положила, а из ягоды сок брызнул. А уж сладкий какой! Вот же, не сберегла.

На ладошке у Груши три махонькие ягодки лежат. Алый цвет они давно растеряли, сморщились. На тряпице от ягод пятнышки алеют, а запах сохранили.

– Да ты нюхни-ка, дедушка, нюхни. Видишь, как пахнут. Скукожились все, а полынной горчинкой отдают.

Прижался седой головой Макар к плечу девчушки, заулыбался.

– За подарок спасибо тебе.

– Смеёшься? – встрепенулась Грушенька.

– Да вот нисколечко. Если ягоды несла такую даль, значит, помнила обо мне, убогом… А про ягоды не горюй. Если в володимирской земле Господь их принял, поди, и нам не откажет. Пойдем-ка в огород.

Дедушка прихватил в сенцах лопату, к забору у крыльца подошёл и капнул землицу:

– Снежок ныне, правда, да он не холодный, вместо дождя осеннего.

В ямку Грушины ягодки положил, прикопал сырой землицей, с изгороди старое лукошко снял и накрыл ягоды сверху.

– Вот мы и знать будем, где они у нас покоятся. А весной вместе поухаживаем за ними. Как ты сказываешь это деревце прозывается во белом-то граде?

– Вишенкой зовут.

– Вишенкой, говоришь. Занятно.

Занятно, не занятно, а весной ягодки сквозь землю проклюнулись. Росточки хоть и жиденькие пошли, а крепкие, извилистые.

– Не иву ли мы с тобой посадили? – сумневается старик.

– Да вишня это, вишня. Сама же видела. Точь-в-точь такая, и листочки такие, только эти малюсенькие. Подрастёт, ей Богу подрастёт.

И ведь подросли деревца. Одну зиму прозимовали, другую, третью, а как четвертая весна на пригорки выскочила да тёплого ветерка из-за бакалдин принесла, да жёлтыми одуванчиками деревню украсила, три вишни и раскудрявились белизной.

Май прошмыгнул, июнь к закату стал подбираться, и заалели деревца крупной ягодой. Бордовая, с ночным оттенком, будто грозовая туча их красила, а уж сладкая какая да душистая.

– Ты поди-ка по соседям пробегись, – протянул дедушка девчушке целую горсть ягод. – Угости, не скупись. А коли по нраву придется наша с тобой вишня, пусть за побегами осенью приходят. Видишь, сколько росточков рядом появилось. Видно, к радости нашей общей. Хорошего  завсегда всем хватает.

 

  1. III.   ПО БОЯРСКОМУ ВЕЛЕНИЮ

В Лыскове на пристани тяжко. Кружит-хороводит потный запах, спины мужиков от тяжёлых кулей мокрые. С реки тянет плесенью, то у берега преет щепа разная вперемешку с прибитой осокой.

По пристани ходит-важничает боярин Борис Морозов. Не высоконький такой, а кряжистый. В плечах сажень косая, бровями да кудрями червлёный.

Взад-вперед похаживает, служкам своим покоя не дает:

– Вы, шельмецы, всё в книгу прописывайте. У иноземцев вон пытайте, откуда и с чем сюда пожаловали. Что в нашей земле им из товаров надобно, какую копеечку готовы выложить за зерно, за рыбу. Да своих испытайте: чем и  почём торговлю ведут, а я вон к тем старухам подойду.

И вправду, почти у самой воды, на зеленоватом берегу примостились друг к дружке крестьянки. Пыльные, видать, только с дороги. Уставшие, скорее всего, не близкий путь проделали. Молчаливые, с лыковых корзин платки развязывают.

– Откуда вы, древнушки, притопали? – посмеивается, остановясь, боярин.

– Из Бакалд мы, батюшка, – ответствуют те.

– Далеко ли отсюда?

– Вчерась вышли, а вот только сейчас ноги приволокли.

– Далековато получается. А что, кроме вас, и некому в Лысково сходить?

– Как некому! В деревне у нас народу много. Только заняты все, сам, батюшка, видишь пора-то какая стоит, сенокосная. Каждые руки дороги.

– А вы, знать, бездельницы? – щурится Морозов.

– Уж больно ты насмешник, и откуда такой, мы тебя раньше здесь никогда не видали. Да и одет ты не по-нашему. Кафтан вон весь в искорках, златом горит, – выпрямилась одна из крестьянок. – Неужто пришлый какой?

– Да вот по нужде к вам.

– Нужда-то разная бывает. У кого какая. Мы тут по торговому делу, пришлёпали ягоду продать, от нас толку на поле сейчас мало.

– И что же за ягода у вас?

– А вот гляди, милый, – сняла платок с корзины старушка.

Будто и не почувствовала на себе вишня далекого пути – теснилась в корзине, друг к дружке прижимаясь, бока наливные слезливыми капельками облила. Бордовая вся, сочная, прикоснись – и треснет она.

Надо такому случиться: откуда облачко пуховое взялось, только прикрыло оно солнышко, а тень на землю упала. Боярин аж попятился – ягода в корзинке бордовую спесь на черноту сменила, а водяные бусинки еще крупнее показались.

– Ты чего же стоишь, потьведай нашей бакалдинской ягоды, – протягивает боярину горсточку сухонькая старушка.

Боярин ягоду взял, в рот положил и зажмурился.

– Вот уж что хороша, то хороша. В суздальских землях такую ел, а эта слаще. Откуда же она взялась здесь? Много ли её?

– Да ты, добрый человек, вон Грушеньку расспроси. Это она у нас главная по вишенью-то.

Только теперь Морозов обратил внимание на девушку, что притулилась с корзиной прямо у пыльной дорожки.

– Не смогла на траву корзину донесть, тяжело стало.

Да и ну боярину щебетать, как вишню разводили.

– Теперь кругом у нас вишня растёт. Из Кетрося   и   Полян к нам за ростками приходили. Цветёт наша ягода, а уж сладка и крупна – словом не скажешь. Посмотреть бы тебе самому, сам бы всё понял.

Боярин Морозов и не раздумывал больше. Служкам своим приказал лошадей подавать и первой на бричку Грушеньку подсадил.

– А ягода как же? – вскрикнула та. – Неужто пропадёт? Меня батюшка прибьёт!

Боярин ей в горсть деньги сыплет, и сам рядом усаживается.

-Давай-ка дорогу указывай.

День или два провел Борис Морозов в Больших Бакалдах. По деревне ходил, с мужиками, бабами разговоры вёл, а аккурат за огородами, прямо по склону к озерцу, подолгу простаивал.

– Да неужто вы, мужички-хитречки, наливку из вишни не пьёте? – посмеялся Морозов.

Мужики с ноги на ногу переминаются, бороду на грудь уложили, глаз не поднимают.

– И чего же молчите, утайники?

Утайники поклонились поясно и по домам побежали, а следом возвращаются назад, кто с ковшом, кто со жбаном.

– Испей, не гневайся, – говорят.

Не ведомо мужикам да бабам, кто их вишнёвку пьёт да похваливает. Не ведомо, что стоит перед ними недавний воспитатель царя Алексея Михайловича, а теперь вот владелец земель лысковских и бакалдских тож. Да и совсем загадка, о чём этот нарядный задумался вдруг.

– О чём запечалился? – крутится рядом Грушенька Кащеева.

– Хмель мы здесь разведём да винокуренку выстроим. На весь мир ваша вишнёвка прославится, слово боярское даю. Да вот ещё что: весь простор – от горизонта до горизонта – вишней засадим. Вот лепота-то будет.

– Ты вот, добрый человек, хлебушек мой попробуй, – протягивает Морозову крестьянка ржаную ватрушку. Завитушки-корочки печкой подожжены, оберегают вишенки, что в кружок собрались.

Не побрезговал Морозов, откусил кусочек и заплакал:

– Вот уж истинная-то лепота, матушка. Будто из родительского дома ватрушку съел, и ягода в ней тёплая, мягкая, как родительница приласкала.

 

  1. IV.    ВЫШЛИ ДЕВУШКИ ВЕСНОЮ НА ЛУЖОК

 

С той поры и пошло-поехало. Какая на вкус ягода ваша? Сладкая, ум отъешь! А как прозывается? Родительская!

И ведь что удивительно: вышло дело по-морозовски. Все склоны, что спускаются к бакалдинам и буеракам, вишней засадили. Землю-то пахотную берегли, а на бросовой, по которой коровы с козами бегали, прикопали люди вишнёвые побеги. А те не противились – в землицу врастали, к небушку тянулись, силы набирались и по весне расцветали.

Пока мелкие белые цветочки зелёные комочки выпестовывали, размером-то всего ничего – со спичечную головку, крестьяне варочную к работе готовили.

– Вот же ладный мужик приходил, – раскладывали свои речи крестьяне. – Как сказал, так и сделал. Одно смешно: неужто во властях человека не нашлось, что б за нами догляд иметь? Это же надо – Груню над садовыми работами выставил.

Груша и сама растерялась, когда боярское слово услышала:

– Этой девоньке за садами присматривать. Смотри у меня, не балуй.

Груша и не баловала, спуску никому в делах не давала. В одной варочной, когда её из ровного леса ставили, сколько времени провела. Зато вот теперь всё по-правдошному.

Мужики печи проверяли: всё ли ладно, домоходы ли в порядке, дрова сухи ли в меру. Бабы из бакалдин воду носили, промывали полы да стены, сушильни оттирали, бачки песком драили. Да и стеклянной посуды надо было не счесть – бутылки, банки.

К работе этой допускались люди степенные, всё больше со Старого порядка, с Саловой улицы да с Серёдки. Отсюда когда-то зарождалось вишнёвое дело, на задах этих улиц впервые расцветали  вишнёвые деревья. Савины да Хоревы, Верещагины да Царёвы высвобождались от полевых работ и на короткий срок жить переходили в варочную.

А как только цветы с деревьев на землю упадут, не пожухлыми, не ржавыми, как с черёмухи или с сирени, а совсем-совсем живыми, как только зелёные головки набухнут и подрастать станут, тут в вишенье работы и прибавится. Жучки-червячки всякие норовят ягоду загубить, от мужиков и баб глаз и глаз нужен. И водой деревца обливают, и золой обсыпают, и табак-самосад в кадках замачивают, а потом полынным веником раствор готовый по кустам разбрызгивают.

Глядишь, за трудами и ягода поспела. Здесь уж вся деревня не спит, не отдыхает. Вместе с родителями да стариками ребятня к склону несётся. С набирками, кошелями, корзинами. Со всех дворов лестницы стаскиваются, и гудит голосами бакалдинский склон.

Постукивает по донышку ведёрка ягода.

– Эй, вы там, раззявы, бережнее ягоду рвите!

Слипаются от сока вишневого ребячьи губы.

– Вот я вас ужо за обжорство!

Девки с парнями хихикают.

– Али вечера вам не станется!

Интересная картина получается: май все склоны  зеленью унижет, июнь на махонький срок все бугры перинкой лебяжьей прикроет, а потом разольет по всей деревне багряную краску. А соберут люди ягоды, и будто осиротеют склоны. Зато курится  варочная, снуют взад-вперед люди, подводы к воротам подъезжают. И грузится на них вишня – свежая, сушёная, наливки уставляются, патока да повидла.

По всей матушке-Руси бакалдинская вишенка в путь отправляется.

Мужичку-то за такую работу, может, и перепадет копеечка, а вот помещику Шишковскому злата-серебра за ягодку немеряно отсыплется. Ходит тот по Петербургу, в богатых домах похваляется, наливками да вареньями вишнёвыми угощает, а потом только выручку считает. Не было в столице ни одного знатного дома, где бы ни держались вишнёвые запасы из никому не известного нижегородского села.

А потом, люди говорили, над крестьянами хозяйничать стал  Григорий Митусов, он внуком первому барину доводился. Этот тоже раз или два всего-то в Больших-то Бакалдах и побывал. Бесшабашный был, одно время взбрело ему в голову в деревне колокольню выстроить, да такую, с которой можно Невский проспект в Сакт-Петербурге  увидеть. А так постоянно здесь жил его управляющий.

Смеху с этим управляющим! Фамилия его Лейтнер, а разве для русского слуха привычны такие вот закорючки, вот и прозвали его Львом. Сподручнее как-то, да он и походил на зверя этого: ножки тоненькие, ручки тоненькие, плеч вовсе никаких, одна голова большая да грива на ней кудрявая.

Зато умственный был человек. Над крестьянином, правда, измывался, но в Бакалдах при нём и сад вишнёвый настоящий разбили, и пруд огромный залили, и карасей в него напускали. Рыбку ловили только для барина, мужик не моги хоть капельного карасика из воды вытащить.

Исправно они морозовское дело подхватили. А чего не подхватить? Народ сам, без подсказчиков, знает, как с вишенкой обращаться, как и куда с толком каждую ягодку приспособить.

Так вот,  как только подводы все до единой из деревни съедут, в каждом доме тесто затевается, пироги, ватрушки пекутся. И все с вишней – с пареной, чаще всего. Зёрнышки из ягоды вынут, её в ржаное тесто завернут, с боков пироги да ватрушки прищепят и в печь. Часу не пройдет – по всей деревне, аж до самого Криковского леса, запашино стоит. Вдохнешь раз, другой, голова закружится.

А народ-то уже вновь на пригорки спешит. Кто ягоду живую несёт, кто пироги-ватрушки тащит,  кто дерюжки на землю расстилает, подарки принимает да гостей потчует. Своим же, а будто чужим.

Ребятишек матери принарядили, те по кругу расставились и играют – то в коршуна, то в огородника, а потом по двое за руки возьмутся, и давай взрослых девок смущать.

Заинька, войди в садик,

Серенький, войди в садик,

Розан, розан, войди в садик,

Розан, розан, войди в садик.

 

Заинька, рви цветочки,

Серенький, рви цветочки,

Розан, розан, рви цветочки,

Розан, розан, рви цветочки…

 

– Да недолго ими любоваться – выйдут в круг парни, девки, и польется хоровод. Ладный, голосистый, песня за песней, будто реченька, журчат, по склонам стелятся, до горизонта уплывают.

 

За двором-двором за батюшкиным,

Как за горенкой за матушкиной,

Вырастала трава шёлковая,

Расцвели цветы лазоревые.

 

Тут летела птичка-ласточка,

Она слушала-выслушивала,

Она слушала-выслушивала

У девицы милый голосок.

 

Присмиреют все сразу: старики молодость вспоминают, отцы с матерями недавнюю юность тревожат, а малышня, хоть и смысла не понимает, а сидит, помалкивает: уж как складно поют парни с девками.

 

Ты краса ли, краса девичья,

Ты куда, краса, девалася?

Ты куда, краса, девалася?

Или в поле загулялася,

Или в поле загулялася,

Тёмным лесом заплуталася?

 

       Бродят песни среди вишен, а те радуются. Да разве следующей весной не расцветет вишня, да разве не насыплет она в эти  руки-заботушки своей алой радости?

 

  1. V.        НА ВЕЧНОЕ СОХРАНЕНИЕ

 

       Сколько времени с тех господ-помещиков прошло, сказать трудно. Пробовал считать – сбился.

 

Наиздевались они над народом, это точно, но и много хорошего после себя оставили. А как же тогда понять, почему только здесь вишня растёт-плодоносит? Изразных, ближних и дальних, сёл и деревень за побегами в Бакалды люди приходили. Никто саженцев не жалел – лучшие давали, а возвратятся домой, посадят кустики, те вроде бы и прирастают, а год-другой проходит, листочки скукожатся, на землю падут, а потом и всё деревце нахмурится, иссохнет и почки сбросит.

 

Опыт опытом, а наука наукой. Вот когда сад господский закладывали, со смеху покатывались: эт же надо, Лев колышки велит вколачивать, нитку протягивает, на полчеренка лопаты яму копать заставляет, битый камень на дно класть, а потом уже саженец закапывать. Да все деревца на одинаковом расстоянии друг от друга, да по ровным рядочкам. Ни одна вишня другой не мешает.

 

А поди ж ты, сначала смеялись, потом привыкли, и руки сами собой так дело дальше продолжали.

 

Право слово, революции всякие промчались, волнения пронеслись. Напрямую-то они Больших Бакалд не задели, а жизнь изменили. То артели появились, то колхозы, то ржами да пшеницами занимались, то кукурузу по всем полям рассовывали, а главное-то дело оставалось неизменным – вишню-ягоду растить, компоты-варенья варить, деревья спасать.

 

Что же, было такое. Как война Отечественная началась, мужики и парни из Больших Бакалд с фашистами ушли воевать, одни старики да бабёнки остались. Ну, ребятня ещё всякая. Лето 1941 года пролетело, с похоронками фронтовыми, письмами треугольными, с гнилого угла и стало на деревню тучи гнать. День гонит, второй, неделю. Все снега ждут, а только дождик не смолкает. А потом как ударит мороз!

 

Сроду таких холодов не было. Топят люди избы, а углы внутри заиндевелые. Идут в колодцы за водой, а вёдра лёд пробить не могут. Фуфайки-телогрейки, и те народ не греют.

 

Словно  по ранней весне бабы с детишками в вишенье выбежали, костры жгут, дым пускают. Холод не холод, а делать-то что же? Не спасли свои сады да колхозный – вымерзли вишни.

 

По другим деревушкам по весне все деревья выпиливали, корни выкорчёвывали, свободную землицу картошкой засаживали, а в Больших Бакалдах народ спожалился: это как же так – взять и досталь вишню погубить? И вместо пил да ножовок за вёдра взялся. Под каждое дерево столько воды вылилось, что даже трава вымокла.

 

И что же? Росточки вновь пошли, а через год – настоящие веточки. Война еще не закончилась, опять по белу свету побежала бакалдинская ягода. Она опять сладостью своей людей баловать начала и заботников своих кормить…

 

Только не знает об этом Грушенька Кащеева, и никогда не узнает. Сидит она тихо на бугорочке, голову на коленки положила и глядит-радуется, как парни с девками хоровод водят.

 

– Ты чего взгрустнула? – подсели рядом товарки.

 

– Дедушку Макара вспомнила. Он мне как-то вечером на завалинке  сказал: «Смотри, дочка, какие ребятишки среди вишен рождаются – здоровые, кровь с молоком, а на лицо-то красавцы». Правду молвил дедушка.

 

…Каждый по-своему на этой земле наследство золотит. Кто терема на века ставит, кто царь-пушки льет, кто песни сочиняет, а в Больших Бакалдах научились землю нашу родную украшать.

 

Да так и продолжают здесь люди жить по нонешний день. Даст Бог, и завтра так будет.

 

СЛОВАРИК

диалектных и устаревших слов

 

 

 

барин, боярин – человек высшего сословия

 

встренуть – встретить

 

двуперстно – двумя пальцами

 

досталь – совсем

 

запашино – сильный запах

 

запропаститься – пропасть, потеряться

 

канючить – надоедливо просить

 

кошель – плетёная складная корзина

 

лоханка – круглая деревянная посуда

 

лепота – красота

 

набирка – корзина для сбора ягод

 

онучи – обёртка на ногу вместо чулок

 

потьведать – попробовать

 

раскол – отделение от Русской православной церкви части верующих, не признавших церковной реформы патриарха Никона (1653-1656 годы)

 

розан – цветок розы

 

сроду – никогда, ни разу.

Иван Чуркин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"