На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Родная школа  
Версия для печати

Федюнькина потаёнка

Новая книга для детей

В трех верстах от Саровского монастыря жил-поживал Федюнька Звонарёв. Лет девять ему было. Весело жил, беззаботно. Его курносый носик то из речки в июльский полдень выглядывал, то из цветущей картофельной ботвы торчал, а зимой краснел на снежной горке.

Баловнем рос, потому как отцу-матери не послал больше Бог детей, а Федюньке братьев да сестёр. Вот и нежили его в доме, делами не загружали.

Хоть и баловали Федюньку, отца с матерью он слушался, всегда готов им подсобить в делах. От его помощи чаще отмахивались, а он всё равно в огороде грядки полол, из колодца водицу черпал, кур кормил. А как же – большой Федюнька, мужичок растёт, крепышок эдакий.

Позднее всех домашних спать ложился и раньше всех вставал, а тут проспал. Целую неделю, как только услышал, что отец с мужиками едет в извоз в Москву, канючил: возьми да возьми, совсем-совсем мешаться не буду. И выпросил: согласились родители. Что ж, пусть едет, помехой не станет.

Федюнька успел и весть по товарищам разнести, и отцу лошадь подержать, пока ту подковывали, и свежего сена приготовить, чтобы сиделось на дрогах помягче. Перед поездкой рано лёг, долго крутился, всё заснуть никак не мог, а всё-таки проспал.

-Взаправду, что ли, тятя готов?

-Куда ты собрался, буйная твоя головушка?

Виданное ли дело за тысячу вёрст отправиться. И мы хороши, отпустили, – откликнулась матушка.

Федюнька ржаную лепёшку уминает, вкусно так молоком прихлёбывает, а одна нога уже на пороге.

– Или охота тебе на белый свет взглянуть?

– Ужас как охота, – с лавки вскочил и на волю вылетел. – Тять, скоро ли?

– Хотел уж один в дорогу, да спожалился – не гоже обманом со двора уезжать, – отец под уздцы подхватил лошадку. – Ну, что, с матерью попрощаемся?

А мать на крылечке стоит, мокрит глаза и крестит мужиков:

– Ты Федюньку стереги.

– Не впервой, чего тут. Запрыгивай на дроги, или пойдешь пока?

– Пойду, – Федюнька ещё раз оборотился на матушку, махнул ей рукой и зашагал подле отца. Отец лошадь под уздцы ведёт, а Федюнька старается отцовский шаг не нарушить.

– Ты чего же мне не скажешь, почто тебя монахи в Москву позвали?

– Да и сам в толк не возьму. То ли груз из монастыря в первопрестольную отвезти, то ли оттуда привезти.

За разговорами и не заметили, как на большак монастырский выехали.

Дорога хоть и колеями изрезана, а ровная пошла, травянистая. Справа березы, слева березы, и теней ещё не бросают. Только кое-где в косах вплели желтоватые ленточки.

– Неужто мы долго в Москве пробудем? – Федюнька спросил радостно.

– До неё ещё добраться нужно.

Монастырская дорога Федюньке была знакома, сколько раз он по ней вышагивал то с матерью, то с бабушкой. И короткая совсем, рукой подать от деревни, а всё равно уставал. На лошадке легче.

В монастыре монахи уже подвод дожидались. Видит Федюнька, как они с отцом, мужиками другими поздоровались. Слышит Федюнька, как полушёпотом переговариваются между собой. Извозчики в кельи прошли, оттуда узлы вынесли и на дроги стали пристраивать.

– Подсобить? – Федюнька ухватил узел, напрягся. – Тяжеленный какой.

– С нами что ли? – полюбопытствовал монах. –Выдюжишь?

– Я терпеливый, – и ладненько уголок узла подтолкнул на дрожки.

 

***

Лошадь фыркала и упиралась, она ни разу на речной паром не ступала, а тот ещё покачивался на волнах, скрипел.

– Федюнька, ты чего же в сторонке стоишь? Бери под уздцы, конь и приутихнет, – отец вожжи натянул.

– Так боязно, тять.

– Если не ты, кто же мне поможет?

Мальчуган подхватил уздечку и шагнул на раскачивающийся паром, следом за ним переступила с берега на дощатый настил лошадь.

– Ну, что я говорил? – радостно прокричал отец. – Но, но, милая.

Только на левом берегу Оки Федюнька успокоился. А как не переживать – первый раз оказался посреди широкой водной глади.

Паром причалил к пристани. Перед ними песчаная дорога, а к ней жмутся рядком низенькие домики с огородами.

– Карачарово это, – обернулся на Федюньку монах. – Вот сейчас проедем чуток и возле дома Гущиных передохнём. Сказывают, на этом месте Илья-богатырь жил.

Как хотелось узнать Федюньке о богатыре, да как спросишь – чужой человек, не батюшка. От своих приятелей, что постарше, слышал про богатырей, но только мало верил им, а тут вон какой здоровый говорит, да монах ещё, точно сказок не сочиняет.

Пока двигались к дому Гущиных, много Федюнька об Илье Муромце услышал. Каким сильным был, каким бесстрашным слыл среди ворогов, как стольный Киев-град от беды спасал.

– Теперь нет таких? – воскликнул Федюнька.

– Как нет? С Наполеоном вот нынче воюют.

– С кем? – не расслышал Федюнька.

– С Наполеоном, пришёл тот с французской стороны войной на нашу землю, злобствует, деревни-города огнём палит, людей наших истребляет. Вот-вот к Москве подойдет.

– Как к Москве? – приоткрыл рот Федюнька.

На привал стали, только не ест, не пьет Федюнька. Как уселся на дроги, как в гору поднялись, как по Мурому ехали – ничего не видел. Первый раз в городе, а будто не интересно ничего. Дома большие, каменные, каких в его деревне нет, мимо пропускает. Храмы красивые, золотом разукрашенные, – и те взгляд не задерживают.

– Ты чего же молчишь, не захворал? – приобнял его отец.

– Это как же мы с тобой в Москву едем, ежели там война?

Федюнька испуганно взглянул на отца, а потом на монаха, что про французов рассказал да про Илью Муромца.

– А ты не думай о плохом, никто в Москву чужаков не пустит, – монах дорогу перекрестил и на поклажу облокотился. – Господь с нами.

 

***

А Москва-то и взаправду преогромная. Куда ни кинет взгляд Федюнька, кругом дома большие да народу несчетно. Нарядного, оборванного, все бегут-торопятся.

По широкой мостовой едет обоз нижегородский, а на него никто и внимания не обращает. Сколько телег выстроилось – не сосчитать Федюньке, к ним на владимирском большаке ещё из Нижнего Новгорода извозчики примкнули.

– Так что же это, тять, мы в Москву, а все из Москвы? – крутит головой Федюнька.

– Да как понять – не знаю, – отвечает ему отец.

Монах с телеги спрыгнул, к булочнику подбежал. Тот ему связку баранок на плечо накинул и всё долго рукой в правую сторону показывал.

– К Новодевичью сворачивай, – прокричал монах, и обоз цепочкой повернул туда, куда булочник указывал.

Только повернули, как зацокали копыта лошадей, а на них военные. Нарядные, золочёные сабли в закате поблёскивают.

– Гусары это, видно, прямо отсюда да на поле бранное, – монах отцу сказывает. Слышит всё Федюнька, а страха нет. Уж так ему по сердцу красивые всадники!

Поравнялся с Федюнькой один, пальцы к виску приложил да громко, что все обернулись, спрашивает:

– Эт куда же ты, малец, пробираешься? Неужто с французом драться?

– Что ты, дяденька, – отвечает ему Федюнька робко, – я драться не могу.

– А почто же в столицу едешь? С двух сторон от неё одни вороги. Её сейчас стар и млад защищает. Смотри вон.

Гусар Федюньку подхватил и пристроил впереди себя на седло.

– Видишь?

– Народу-то много, у нас в деревне столько нету.

– Эко, какой нерасторопный, – военный губы надул. – Неужели тебе ни почём пушки с ядрами?

И только теперь взгляд Федюньки выхватил большущую толпу, что катила тяжеленные пушки, кто вручную, кто тяглово.

– Неужто они стрелять будут? Прям по людям?

Улыбнулся военный, в усы хмыкнул:

– Не по людям, малец, по врагам нашим.

– Это почто же француз к нам войной пришёл?

– Злой человек лютее беса, слышал про Кощея бессмертного, ему при своём богатстве всё злата-серебра хотелось. Вот и эти кощеями себя возомнили, только шеи мы им свернём. Веришь ли?

Как не верить Федюньке, если он видит, как крепка рука всадника, как прямо, по-богатырски, держится в седле военный.

– Уж не Илья ли ты богатырь? – спрашивает гусара Федюнька.

– Вот дает! – рассмеялся всадник. – Меня Денисом зовут, а для тебя я просто дядя Денис. А богатыри вон пушки тянут, ядра и пищали тульские льют, по деревням собираются вместе. Не сдюжит Наполеошка, сдохнет.

– Так что же, по деревням и бабы, и ребята, что ли, воевать готовятся? – Федюнька пристально смотрит в глаза Дениса.

– А ты как думаешь? Собираются, ведь у них француз землю родную отнимает.

– Вот бы мне с ними! – воскликнул Федюнька и испугался. Показалось ему, что насмешливо военный на него глядит.

– Тебе другое дело дано, вот его и исполняй. Эй, на первом обозе, вправо сворачивай! Вот вам и Новодевичий монастырь, квартируйте, – гусар Федюньку на землю поставил, руку к виску приложил. – А ты расти да не тужи, все хорошо будет. Бог даст – свидимся.

Глядит Федюнька, как конные в ладный ряд выстроились и поскакали в сторону реки.

Только теперь рассмотрел мальчуган белые с красным каменные стены монастыря. Монахи группкой в калитку монастырскую проскочили, а отец с мужиками торбы с овсом с поклаж достали, на лошадиные морды навесили.

– Здесь заночуем? – спрашивает отца Федюнька.

– Отдохнём чуток и в Кремль направимся, – отец от ржаной краюхи ломоть отломил и сынишке протянул. – Поешь пока.

Не слышит ничего Федюнька, хлеб ест и мамку вспоминает. Как она там одна? Поди, истосковалась вся.

А от хлеба и впрямь домом пахнет, матерью.

Не заметил Федюнька, как в ворота монастырские прошёл, как сел на траву-мураву возле широкого крыльца храма.

Интересно как, думает Федюнька, вот совсем недавно дома был, а теперь в Москве. Народу сколько встретил, а в душу запал военный, что подхватил да к себе в седло усадил.

Никак не мог Федюнька знать, что бравый да весёлый военный – знаменитый гусар Денис Давыдов, который страху наводил на французов да героически очищал землю русскую от нашествия ворогов.

И уж совсем неведомо Федюньке, что на этом месте, куда ступили сейчас его лапоточки, найдет потом упокоение герой Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года Денис Давыдов.

 

***

Ночь глухая на дворе, а народу не спится. На площади Красной то с одного конца, то с другого то и дело раздается: «Поберегись!» Конники и пешие, в зипунах и при параде снуют люди.

– Вот тебе что война делает, никому покоя нет, – вздыхает отец. – Не подремал, Федюнька?

А Федюнька глаз не сводит с нарядного собора, что уперся луковицами в тёмное небо. Во все глаза глядит на зубчатые стены Кремля, а как подводы нижегородские подобрались к главному входу, так все, и извозчики, и монахи, и Федюнька вместе с ними, встали на молитву.

Ничего парнишка из монашеских слов не понял, только услышал, как просили они у Спасителя помощи в ратных делах и освобождения Земле Русской.

Въехали подводы за кремлёвскую стену. Монахи с военными, что не отступали от обоза ни на шаг, направились к собору. Таких Федюнька не видел – широкий, с решетчатыми окошками, с тёмными высокими дверями.

– Ты с дрог не слезай, – приказал ему отец. – Не путайся под ногами, не ровен час, пропадёшь в суете.

И Федюнька сидел, держал в руках вожжи, кутался в мамин шерстяном платок.

Вот извозчики и монахи из тёмного пространства храма один узел вынесли, второй, третий…

– Да сколько же всего? – сбился со счёта Федюнька. Занимательно ему, что же такое носят к подводам люди. Как ни всматривался, ничего не увидел, а люди, разложив поклажу на подводу, вновь ныряли в тёмный проём храма и вновь выходили из него с ношами.

– Живой ты тут у меня? – подбежал к сыну отец и снова к собору заторопился. Заторопиться-то заторопился, только поклажа его накренилась и грохнулась оземь. Тугой узел растянулся, и посыпались на землю желтоватые комочки – кое-какие побольше, кое-какие поменьше.

Спрыгнул с дрожек Федюнька и ну собирать. Да не комочки это – иконки маленькие, подсвечники, ангелочки с крыльями. Тяжёлые, показалось парнишке.

– Тятя, тятя, – вскричал Федюнька, только на голос его подбежал незнакомый, из ездовых тоже.

– Давай вместе соберём.

Смотрит Федюнька, будто подбирает добро мужичок, только несколько иконок за пазуху себе сунул.

Сказать? Закричать? А ну как прибьёт?

Отец быстренько назад возвернулся, он вместе с монахом тяжеленный узел тащил.

– Чего тут у вас? – шепотком спросил отец, и все вместе стали подобранные иконки с подсвечниками в узел запрятывать.

– Да вот бросили неудобно, он и рассыпался, – проговорил задорно незнакомый. – С малым всё подобрали.

– Не всё, – прижался к отцу Федюнька. – Ты, тять, посмотри у него за пазухой.

– Да нет у меня ничего, – взъерепенился мужик. – Что вы этого недомерка слушаете.

Все, кто был поближе, все к ездовому подступили. Монах же Федюньку за руку подхватил и увлёк за собой к храму. По ступенькам пробежали скорехонько и во внутрь зашли. А там…

Реденькие свечи горят, отблески по стенам покачиваются. Иконостас без икон, книги большущие в стопки сложены. Около них грудятся люди, в холщовые мешки их собирают.

– На-ка вот, неси, – подал монах Федюньке сверток. – Только бережно неси, стекло здесь золочёное.

Федюнька рад услужить, да больно хочется на храм посмотреть.

– Чего встал, неси, пусть отец в мою суму запрячет, – шепчет монах, – а как спрячет, ни на шаг от узла не отходи.

Хоть и охота Федюньке всё разглядеть, да как супротивиться.

Осторожно сверток на улицу вынес, а отец у крайней подводы с другими мужиками воровского извозчика вожжами к телеге привязывают.

– Слаб человек до добра чужого, – протянул руки к Федюнькиной ноше бородатый монах, – да ничего, обошлось. Хорошую ты службу сослужил на войне.

– Это на какой же войне, дедушка? – отступил на полшага Федюнька. – На войне, чай, воюют.

– Да мы с тобой сейчас самые что ни на есть государевы люди, такое богатство спасаем.

И услышал Федюнька, зачем же они с батюшкой сюда, в Москву, пришли-приехали.

Вона оно как! Знал отец, да не сказал, не случайно он в дороге нет-нет и заводил разговор про потаёнку. Может ли Федюнька тайны хранить? Выпытывал, выпытывал, а правду приберёг про себя.

– Да ты не горюй, отец, может, и взаправду не положился на тебя, а я вот проболтался, – приобнял его седой монах. – Да вижу справедливый ты, если не побоялся про вора сказать. А воевать… Что же, по-разному люди воюют. Кто голову за землю кладёт, кто умственно сражениями располагает, кто в отряды схронные собирается всем миром да на врага, а кто, вон видишь, разбойничает, а мы с тобой да батюшкой твоим вековое добро спасаем. Право, не дадим лютому французу над образом православным поиздеваться, книгу нашу потоптать, казну драгоценную разграбить.

 – Скажешь ли кому? – прижал к себе монах Федюньку.

– Вот тебе крест, никому.

 

***

Как ни старался Федюнька, а Москву-то он так и не разглядел. Прибыл обоз по закату, обратно отправился и вовсе по темну.

Только и запомнил разноцветный храм на площади Красной, булыжники на ней да игристый цвет Новодевичьего монастыря. Правда, ещё в потёмках двор Кремля.

Что же он матушке по приезду расскажет? Обещался же.

Как что? Как гусар встретил. Как играли на солнце сабли. Как лоскутным одеялом стелился возле реки монастырь. А ещё поведает, как тревожно сейчас в стольном граде – народ совсем не улыбается.

Пушки большущие видел? Видел. Военные на улицах были? Были. А раненые, коль рядом с Москвой война? А вот раненых не видел Федюнька.

– Может, и нет никакой войны? Напридумывали, поди, – лежит на тулупе Федюнька. Фыркает лошадь, скрипят под тяжёлой поклажей дроги, расплакалось небо звёздами.

– Ты чего же не спишь? – заторопился к возу старый монах. – Ну-ка, сынок, подвинься, рядом с тобой присяду.

Федюнька уступил место.

– О чём так задумался? О доме, поди, заскучал?

– Да нет, вот всё думаю, что я маме про Москву расскажу, ничего же не видел. А обещался…

– Как так? Али мало мы с тобой повидали? Кремль-красавец нас принял, в соборе достославном сколько дел хороших сделали.

– В каком, каком, дедушка?

– Так в старинном-престаринном, веками народом намоленном. Ты, поди, не успел разглядеть, а ведь мимо царских надгробий бегал. Не каждому дано сподобиться здесь быть, а тебе вот пришлось.

– Да ты скажи-ка мне, дедушка, зачем мы иконки да подсвечники из церкви увезли?

– Спасителями мы с тобой стали. Ты, поди, и думать не думал, как Господь позволил тебе в историю войти. В Кремле-то нашем не только дворцы да терема понастроены, здесь не только бояре да цари жили. Тут украшатели со всей нашей матушки трудились. Уж где иконописцы всласть потрудились? Здесь. Где кузнецы-ковальщики в радостном труде в перегонки играли? Здесь. А сколько книг православных тут со всего мира собрано, и не перечесть. Византийские есть, киевских много, от руки монахами писаных. Вырастишь вот, читать научишься, всё сам поймешь.

Ты вот, поди, и не ведаешь, какой клад у нас с тобой на подводе лежит. Мы с тобой аккурат на царском моленном месте сидим, на нём еще самый грозный царь Иоанн сиживал. Русские мастера-резчики его из дерева мастерили. Такого по узорочью во всём мире нет. Неужто над ним ворогу позволим надругаться? Вот пройдет война, он на своё родное место и вернётся. Пускай потом русские люди им любуются, и невдомёк им будет, кто эту красоту спас от гибели. Да и не то важно.

Занятно Федюньке слушать старика, только никак он в толк не возьмёт: зачем они на подводы такое добро погрузили и везут в такую даль.

– Потому и везём, – прикрывает полой тулупа монах Федюньку, – что француз рядом. Не пощадит он нашего православного добра, в огонь пустит или увезет в свою недобрую сторону.

– Неужто он в Кремле будет?

– Молимся Богу, он поможет нашему воинству с супостатом справиться, но ведь сам слышал: бережёного Бог бережёт. Вот сохраним добро наше вековое, а потом возвернём всё в Кремль, на свои места все иконы, подсвечники поставим, книги положим. Разве мало доброго от нас? А ты говоришь, что тебе и рассказать матери нечего.

Смотрит монах: спит во всю Федюнька.

 

***

Времени-то с года два с того прошло, никто уже и не вспоминал, как Федюнька Звонарёв в Москве побывал. Попытали его ребятишки сначала, поспрашивали, а потом забыли. Да он и сам-то уже запамятовал.

Только вечером как-то к ним в избу батюшка зашёл. Службу в сельской церквушке справил и прямо к Звонарёвым. О чём с отцом говорили, не ведомо мальчишке, только после ухода, сидя за самоваром и подкладывая Федюньке комового сахара, сказал отец:

– Давай-ка, мать, новые рубахи нам с Федюнькой доставай да порты стираные, по утру в Саров, в монастырь пойдем. Меня с ним вот туда приглашают.

– По что? – спросила матушка.

– Знал бы – сказал бы, – коротенько ответствовал ей отец.

Утром отец Федюньку разбудил рановато, солнышко ещё из-за бугра не выглянуло. Приоделись и прямо по лесной дороге пошли. Пешком, не на лошади.

– Видишь, как вовремя успели, только-только к заутрене ударили, – отец на колокольню помолился, откуда лился звон, и где играл в утреннем луче крест.

Монастырская площадь шумела народом. Кто в храм входил, кто лошадей к пряслам привязывал, кто милостыню просил. Крестьянки, что живут поближе, лукошки на землю ставили, а в них и чёрная, и красная смородина. Паломники, что издалека пришли, на крутой бережок усаживались, из жбанов водой умывались, на белые платки огурцы и хлеб раскладывали.

Федюнька с отцом прямо в храм прошли.

– Ты смотри-ка, тять, эт же наш дедушка, – указал малец на стоящего у алтаря монаха. А тот их заприметил и быстрым шагом направился к Звонарёвым.

– Вот молодцы, что пришли. С крестным ходом пройдём, ко мне в келью на чуток заглянем. Ладно уж, Федюнька?

– Да как же, дедушка, обязательно зайдём.

А монах улыбнулся широко и скорёхонько к иконе заторопился, свечу поправил и скрылся в боковой двери алтаря.

Шустрый, думал о монахе Федюнька. Как тогда в Саров из Москвы вернулись, он всю ночь никому не давал покоя. Поклажу драгоценную по узелку в подземелье перетаскали, а он не только носил кремлёвские драгоценности, сверял по бумаге. Всё тогда сошлось: иконка к иконке, подсвечник к подсвечнику, книга к книге.

Интересно, рассуждал Федюнька, говорили же, что супостата французского с земель наших выгнали, а добро-то московское возвернули или как?

– Ты чего, Федюнька, бормочешь? – наклонился отец.

– Да вот, тять, а книжки из подземелья увезли обратно в Москву?

– Увезли, монахи и увозили, нас на этот раз не нанимали. Ты уж помолчи, видишь, люди на нас оборачиваются.

Служба закончилась, крестный ход прошёл, а перед папертью остановился. Священник заглавный развернул бумагу и стал вычитывать народу: «За участие в Отечественной войне наградить нагрудным крестом…». К нему монахи стали подходить один по одному, все они были знакомы Федюньке, вместе в Москву ездили. Каждому на шею по могучему кресту повесили.

Слышит Федюнька, как по народу молва потекла: «За что же монахов награждают? Не воевали же!»

Стоит Федюнька, и как ему интересно: никто ничегошеньки не знает. А он знает, за что. Знает, да только помнит: на то она и потаёнка, чтобы её хранить до поры до времени.

В келье монашеской тихо и покойно. Лампада горит-потрескивает, иконы мирно глядят. На полу у печки половичок нарядный съежился.

Сидит Федюнька за столом рядом с отцом и монахом. Большую просфору на троих делят – жуют и квасом холодным запивают.

– Ты бы, дедушка, дал мне твой крест большущий в руках подержать. Он, наверно, тяжёлый, я же видел, как он плотно на грудь твою лёг.

– Подержи, он и тобой заслужен.

Держит Федюнька крест, с руки на руку перекладывает, и не ведает разумком своим отрок, в какой истории побывал, к какой великой жизни своей малюсенькой жизнью прикоснулся.

 

СЛОВАРИК диалектных и устаревших слов

большак – широкая дорога

гусар – военнослужащий частей легкой кавалерии (в царской армии)

зипун – верхняя крестьянская одежда

лукошко – ручная корзина из лыка

не гоже – не хорошо

недомерок – мал ростом, неразумный

неужто – неужели

пищаль – старинное огнестрельное оружие, подобное ружью

супостат – противник, враг, недруг

ядро – старинный орудийный снаряд в виде шара.

Иван Чуркин (Саров)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"