На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Подвижники благочестия  
Версия для печати

История одной иконы

Страницы святой жизни

Люблю я старинные семейные иконы. Сколько слышали они молитв, сколько видели слёз, переходя из рода в род; сколько раз умирающие родители передавали их детям с последним благословением, и часто к этим живым воспоминаниям предков относятся трогательные предания.

Есть и у меня икона, перед которой я молилась ещё ребёнком – икона Иоанна Воина. Угодник Божий стоит с копьём в руке, и тёмный его лик резко отделяется от позолоченной ризы. Нам внушали с детства особое уважение к этому изображению воина Христа и рассказывали не раз, по какому случаю оно было написано.

Г-н Норов, один из родственников моего дедушки, Александра Борисовича Новикова, обещался соорудить церковь, и в продолжение многих лет откладывал на её постройку часть своих доходов. При наших дедах очень уважали родство, и потому дружеские связи были надёжнее и прочнее, нежели в наше время. Дети двоюродных и даже внучатых братьев росли вместе, точно так же, как их отцы; в одной и той же среде, на одних и тех же преданиях, с мыслью, что о ни члены одной семьи, делили радость и горе, и отношения, завязавшиеся в колыбели, крепли с каждым днём. По праздникам и воскресениям старшие из родственников и принимали поочередно к обеду всех других, и эти собрания, иногда в несколько десятков человек, отличались простодушием и простотою. Они не обременяли хозяина: он принимал своих и угощал их без чванства чем Бог послал. Тогда одинокая и сиротская жизнь была весьма редким явлением: человек, имевший несчастье пережить своё семейство в тесном смысле этого слова, находил у родственников сочувствие, опору, помощь, а иногда и кров.

Что касалось одного, касалось более или менее всех. Многочисленная родня Норова смотрела на его обет как на общее дело, и каждый жертвовал свой посильный вклад на церковь. Наконец, необходимая сумма была пополнена, и Норов уже собирался приступить с помощью Божией к благому делу. Деньги его хранились в шкафчике, стоявшем в спальне его жены. Никто не переступал через порог этой комнаты, кроме самих хозяев дома и доверенной женщины, которую звали Анной. Спальня была всегда заперта, и кроме Анны никто не знал, где спрятан ключ. Норова не подозревала в бесчестности никого из своей прислуги, но придерживалась того правила, что бережёного и Бог бережёт, что нечего вводить людей в искушение, и наконец, разве не мог забраться в дом непрошеный гость?

Всё родство готовилось к торжественной закладке храма. День был уже назначен, когда Норов бледный и расстроенный приехал к моему дедушке.

– У меня беда, Александр Борисович, – сказал он, входя, – украли вчера церковные-то деньги.

Дедушка всплеснул руками.

– И мы знаем вора, – продолжал Норов, – вообрази, наша Анна.

– Быть не может!

– И нам не верилось, да улика налицо. Ведь уж сам знаешь, что Анне всё доверяли. Послал я её вчера поутру вынуть бумаги из шкафчика, и по этим бумагам сводил счёты. Вечером я их ещё проверил и хотел положить опять счётные книги в шкафчик. Отпираю его и вижу – выдвинут немного ящик, где деньги лежали; глядь – а ящик-то пустой. У меня просто в глазах позеленело. Я сейчас за Анну принялся – ну, разумеется, знать, говори, не знаю. А кто же мог кроме неё? Рассуди ты сам. Она уверяет, что забыла запереть спальню, когда приносила поутру бумаги. Так как же, я спрашиваю, она была заперта, когда я пришёл вечером? Я, говорит, уж после обеда хватилась, что дверь-то не на ключе, тогда и заперла. Клянётся, божится, а как ни говори, кроме неё – некому.

– Как знать, – заметил мой дедушка, – мало ли что бывает? Я за Анну готов поручиться. Не обижай её, не бери греха на душу.

– Нечто ты думаешь, мне самому-то легко? Дорого бы я дал, чтоб её оправдать, да уж, видно, не оправдаешь. Все мышьи норки перерыли; я людей велел обыскать: при мне сундуки открывали; у нас до рассвета никто не ложился. Видно, по моим грехам мой обет не угоден Богу. Опять же, Анна-то очень нас смутила. Ты знаешь, как мы её любили. Жена бедная плачет, да делать нечего: вора при себе держать не станешь.

– А что же ты думаешь с Анной сделать?

– В степное имение её отошлю.

– Ей, не греши, – повторил мой дедушка. – Да что же она-то сама говорит?

– Разливается плачет. Ни на кого, – говорит, – показать не могу, а не я. Хочет она отслужить молебен Иоанну Воину: за меня, мол, угодник Божий заступится. Просит, чтоб все за неё помолились. А уж мне следует больше всех молиться, коли я точно на неё грешу; может, Господь и откроет истину ходатайством своего угодника. Завтра поутру пригласил священника. Не приедешь ли ты?

– Непременно, – отозвался дедушка.

– А теперь я объеду наших, – продолжал Норов. – Ведь вы все вносили вклады на эту церковь, пусть и помолимся вместе.

Понятно, что наш народ особенно чтит святых русской церкви. Они ему ближе, их имена ему знакомее, потому что их жизнь сливалась с их жизнью. Но он питает также тёплую веру к некоторым святым первых времён христианства, и между прочими – к Иоанну Воину. Знают, что бывши ещё тайным христианином, он обходил тюрьмы, где томились повелением римского Цесаря поборники Евангельской проповеди, и поддерживал их словами упования и любви. Знают, что когда он был впоследствии заключён также в темницу, то приносил страдальцам, разделявшим его заточение, утешение в скорбях, опору в минуты слабости и уныния. Знают ещё, что после возвращения свободы он был постоянным покровителем угнетённых и сирых. Потому сирые и угнетённые земли русской молятся ему и призывают его на помощь в тяжких испытаниях.

На следующий день мой дедушка поехал к Норовым, где ждали уже священника. В зале на столе, покрытом скатертью, стоял образ Иоанна Воина, и возвышались в подсвечниках церковные свечи. Родственники хозяина дома толпились в комнате и толковали о случившемся, поглядывая на Анну. Бедная женщина бледная, с глазами, распухшими от слёз, забилась в угол, устремляя на икону отчаянный взор. Из отворённых дверей можно было видеть домашнюю прислугу и дворовых, теснившихся в передней.

Наконец, скрипнула сенная дверь, и говор мгновенно умолк. Священник вошёл в сопровождении причта, облачился и громко промолвил: «Благословен Бог наш».

Вдруг среди молебна раздался звук тяжёлых шагов, и повар, пробравшись сквозь толпу, подошёл к одному из гостей и сказал ему вполголоса:

– Батюшка, Нил Андреевич, ваш человек умирает, вас к себе просит.

– Как умирает? Да где он?

– У меня в кухне.

Нил Андреевич вышел в переднюю и спросил, надевая наскоро шубу:

– Что с ним случилось?

– Господь его знает, – отозвался повар, отворяя широко наружную дверь и пропуская барина вперёд. – Уж я и сам ума не приложу, – продолжал он, вступая на тропинку, которая вела широким двором от дома к кухне. – Вот, извольте видеть, как дело-то было: пошли все на молебен, только мне отойти от огня нельзя, и остался я один. Вдруг вижу: идёт ко мне ваш Иван и сел на лавку. Говорю я ему: «Что же ты это, Иван, просила бедная Анна, чтоб все за неё помолились, а ты сюда пришёл? Ведь неизвестно, чья молитва до Бога дойдёт». А он говорит: «Больно мне неможется». Взглянул я на него и вижу: лица на нём нет; словно его мукой обсыпали, и сам он весь дрожит, так что зуб на зуб не попадёт. Видно, говорю, очень уж ты назябся. Влезь-ка на лежанку и обогрейся. Он встал, ступил шаг, другой да зашатался. Не успел я к нему подбежать, а он грянулся об пол, и во весь рост растянулся. Так я испугался, что чуть кастрюлю из рук не выронил; бросился к нему, а у него холодный пот на лице выступил, руки и ноги свело. «Что, мол, с тобой, Иван?» А он уж еле языком шевелил: «Умираю, – говорит, – попроси скорей барина ко мне». Я за вами и побежал.

Они вошли в кухню. Больной лежал бледный и изнеможенный на полу. Нил Андреевич к нему нагнулся.

– Батюшка, – проговорил слабым голосом Иван, – простите меня Христа ради и развяжите мою грешную душу: я украл деньги.

Нил Андреевич взглянул на повара и сказал почти шёпотом:

– Он бредит.

– Нет, – начал опять Иван, – я в памяти; я украл деньги: вот меня угодник Божий и карает. Умираю. Хоть бы христианский долг исполнить, да пред Анной повиниться.

Он переводил дух с трудом, однако начал рассказывать, как его попутал грех; но барин, убедившись, что он действительно в памяти, перебил его словами:

– Бог тебе простит. Успокойся: я сейчас приглашу к тебе священника.

Вот в чём состоял прерванный рассказ виновного. Накануне Нил Андреевич Новиков обедал у Норовых, и Иван его сопровождал, так как в это время выезжали не иначе, как в карете, заложенной четвернёй, и с лакеем, а для парадных визитов их требовалось два. В обычный час люди пошли обедать, и Иван за ними. Шедши мимо спальной, которую Анна забыла действительно запереть, ему вздумалось заглянуть в эту комнату, отлично убранную, по рассказам норовской прислуги. Он любовался в продолжение нескольких минут роскошью, окружавшею его, и вдруг смутил его лукавый. Пришло Ивану на мысль попользоваться чужим добром. Спальня была в конце длинного коридора, так что можно было слышать издали приближавшиеся шаги, и объяснить своё присутствие в этой комнате чувством любопытства, которое его действительно туда завлекло. Это соображение пришло ему мгновенно в голову. Он бросился к столу и выдвинул ящик, в котором не нашёл ничего, кроме ключа. Иван всунул его наугад в замок шкафчика и повернул. Замок щёлкнул, рука вора дрожала, и кровь бросалась ему в голову; но, не давши себе времени одуматься, он выдвинул первый попавшийся ему ящик и схватил лежавший в нём бумажник, сунул его в карман, потом он запер шкафчик, положил ключ на место и выбежал из комнаты.

Приехав домой, он открыл бумажник и испугался при виде капитала, который в нём нашёл. Иван рассчитывал на десятки рублей, а там лежали тысячи. Норов не поднял бы, вероятно, тревоги, если б у него пропала ничтожная сумма, но теперь, нет сомнения, что он не оставит дела втуне, а употребит все средства, чтоб отыскать вора. Опять же, куда деваться с таким богатством? Как пользоваться им, не выдавая своей тайны? И сердце Ивана замирало при мысли, что она может быть обнаружена. Неужели он продал совесть, пошёл в первый раз на бесчестное дело для того только, чтоб нажить себе вечный источник тревоги и страха? Он рассказывал впоследствии, что были минуты, когда он боялся сойти с ума. Ему пришла, наконец, мысль сжечь эти деньги, чтобы положить конец своим мучениям, но трудно было принять такое решение. «Или я даром взял грех на душу? – думал Иван. – Надо оставить хоть сколько-нибудь из этих денег у себя. Но сколько? Он долго торговался сам с собой: то назначенная им сумма казалась ему слишком мала, то слишком велика, и, не решивши ничего, он спрятал бумажник в свой сундук и лёг спать. Но не мог он заснуть во всю ночь. Ему всё казалось, что кто-нибудь крадётся к его сундуку, и он старался напрасно успокоить себя мыслью, что в доме не было никогда воровства; но сам Иван был до тех пор честен, а ведь попутал его грех; почему же кто-нибудь из его товарищей, честный до тех пор, не польстился бы также на чужое добро? И когда, наконец, утомление брало верх над его тревогой, то глаза его смыкались, но тревожные сны мучили его, и он вскакивал, дрожа от страха. Новая пытка ожидала его на следующий день, когда Норов приехал к его господам и объявил о своей пропаже. Тут Иван узнал, что он украл церковные деньги, и что за него страдает горемычная Анна. Он был так поражён этим известием, что хотел не раз покаяться в своём грехе, но страх и стыд останавливали его. Наконец, когда Нил Андреевич собрался к Норовым и приказал Ивану сопровождать его, бедняк, страдавший действительно не только нравственно, но и физически, думал отговориться болезнью, но побоялся навлечь на себя подозрение. Высадивши барина из кареты у подъезда норовского дома, он сел в переднюю, куда уже сошлись дворовые и толковали о пропавших деньгах. Ивану стало чересчур жутко среди этих людей, собравшихся молиться с надеждой, что Иоанн Воин выручит из беды Анну и укажет на виновного. Он сидел в уголке ни жив, ни мёртв, не смея и на кого взглянуть, боясь, чтоб кто-нибудь не взглянул на него, и при появлении священника скользнул в дверь и пришёл, еле держась на ногах, в кухню.

Нил Андреевич, выслушавши признание своего слуги, вернулся в дом, когда молебен уже отошёл, и все прикладывались к иконе.

– Анна, – воскликнул он, входя быстрыми шагами, – услышана твоя молитва: вор нашёлся!

Анна вскрикнула и упала на колени пред образом:

– Заступился великий угодник! Выручил мою сиротскую головушку!

Поднялась общая суматоха: иные окружали Нила Андреевича, другие бросались к Анне, обнимали и поздравляли её. Хозяева дома подошли к ней, и Норов поклонился ей, промолвив:

– Прости меня, Христа ради, обидел я тебя.

Она просила, чтоб был отслужен немедленно благодарственный молебен, но Нил Андреевич объявил, что надо повременить, потому что Иван желает повиниться перед ней и просит священника пойти за дарами.

Но Иван оправился. Исповедавши свой грех и приобщившись, он почувствовал немедленное облегчение. Барин не наказал его за проступок, говоря, что наказание взял уже на себя угодник Божий.

Мой дедушка велел списать образ Иоанна Воина и благословил им мою мать. Но в чьих руках теперь икона, пред которой молилась так горячо бедная Анна, того я не знаю.

 

Публикацию подготовили Маргарита Бирюкова и Александр Стрижев

Т. Толычева (Екатерина Новосильцева)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"