На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православная ойкумена  
Версия для печати

Почему сооружён в Москве храм Христа Спасителя

Рассказ

26 мая (а по новому стилю - 7 июня) 1883 года в Москве был торжественно освящён Храм Христа Спасителя, строительство которого продолжалось почти 44 года.

В преддверии этого знаменательного для всей России события написала свой рассказ «Почему сооружён в Москве храм Христа Спасителя» замечательная русская писательница Екатерина Владимировна Новосильцева (1820-1885), свои сочинения она подписывала псевдонимом Т. Толычева. Рассказ впервые был издан отдельной брошюрой Обществом распространения полезных книг в 1882 году с подзаголовком: «Чтение для народа». И действительно, написан он увлекательно, простым языком, понятным любому русскому человеку – и взрослому и ребёнку, и учёному и малограмотному, чтобы каждый мог ощутить значимость предстоящего события – освящения Храма, ощутить свою причастность к героической истории России.

Рассказ Т. Толычевой был переиздан в 1903 году. К новой публикации подготовлен М.А. Бирюковой.

 

Уж верно, православные, ваши старики рассказывали вам не раз, на зимних посиделках, о двенадцатом годе, что называется в народе французским годом. Пришёл к нам тогда Наполеон Бонапарт с несметной силой, да помог нам Господь и одолеть. Лишь только прогнали мы врага, император Александр Павлович, - двоюродный дед нынешнего Царя, - обещался, в благодарность Богу за спасение родной земли, соорудить в Москве храм Христу Спасителю.

Недаром выбрал Царь Москву, когда у него Петербург и другие города. А выбрал он её потому, что погибла она тогда за матушку-Россию - выручила Россию собой. Дело вот как было.

Когда появились к нам непрошеные гости, Александр Павлович прибыл в Москву и приказал оповестить жителей, что будет держать речь всем сословиям в своём Слободском дворце. В назначенный день сошлись все во дворец. Стал говорить царь, что пришли на нас сильные враги, и что он положил всё своё упование на Бога и на верность своих подданных. И вдруг он прослезился, дрогнул его голос. Все вокруг него заплакали и крикнули: «Отец наш! Бери, что хочешь! Веди нас! Умрём или истребим злодея!» Тут же купцы обещали денежное пожертвование, а дворяне объявили, что составят ополчение из своей среды.

И закипели приготовления к войне. Сушили по деревням сухари для армии, заготовляли лошадей и телеги для перевозки раненых, был объявлен сильный рекрутский набор, и ополчились семнадцать губерний.

А Наполеон, лишь к нам вступил, так послал сильный отряд на петербургскую дорогу, - потому что думал и Петербургом завладеть, - а сам пошёл другим путём. Подступил он к Смоленску. Наши войска защищали грудью город, вышли из него, когда он уже был до половины разрушен неприятельскими ядрами, и отступили на московскую дорогу. Наполеон назначил своё начальство в Смоленске и пошёл за ними.

А мы всё разрушали на своём пути, чтоб ничего не оставить неприятелям и сокрушить их голодом. Крестьяне выносили нашим солдатам, что было под рукой, хлеба ли, квасу ли, и когда уходило войско, угоняли скотину в леса, спасали, что могли, из своего добра и зажигали сёла. И не одни только сёла истребили мы тогда сами на Смоленской дороге, а сожгли ещё два города: Дорогобуж и Вязьму.

Главнокомандующий наш, Барклай-де-Толли, был из немцев, а человек преданный, и своё дело знал. Однако царь должен был поставить на его место князя Михаила Илларионовича Кутузова, потому что войско бывало уже с ним в походах и любило его, опять же свой брат: русский. Князь приехал из Петербурга, нагнал нашу армию в полутораста верстах от Москвы и принял команду. Отступил он ещё немного и остановился в Можайском уезде, около села Бородина. Тут он сразился с Наполеоном в самый день Владимирской Божией Матери [1]. Целых пятнадцать часов бились не на живот, а на смерть. Не видно было солнца сквозь дым, а земля дрожала и стонала, что живая, вёрст на сто кругом. Что у неприятелей, что у нас легло тысяч по сорока на мать сыру-землю. Да мы-то были дома и могли пополнить наши войска; Бонапарту некем было заменить своих убитых.

Главнокомандующий дал вздохнуть солдатам и подвинулся ещё к Москве, а Наполеон пошёл опять за ним. Под самым городом князь собрал своих генералов на военный совет, как в сёлах собирается мирская сходка, и решили, что не будут отстаивать Москвы, что отдадут её врагам, на спасение России, потому что Наполеон попадёт в Москву, как волк в капкан. Но то и стало.

Давно уж говорили, что, может, Москва попадёт во вражьи руки, и как только прошёл этот слух, все стали из неё выбираться. Никому ведь охоты не было служить Бонапарту и оставаться в городе, где бы он распоряжался хозяином. А потом уж духовенство и чиновники получили от своего начальства приказание спасать всё казённое и церковное имущество. Поднялась везде суматоха: в домах, во храмах, в присутственных местах и в лавках. Иные зарывали в землю своё добро, другие своё вывозили. Столько потребовалось подвод, что под конец их нельзя было достать ни за какие деньги. По улицам тянулись день и ночь экипажи и обозы, и сновали пешеходы с узелками либо корзинами в руках.

Женщины несли детей. Все покидали город. Оставались в нём лишь бедняки, которым некуда было уходить, прислуга в господских домах, да часть братии в святых обителях. Около застав была страшная давка. У них стояли часовые и пропускали вперёд казённое добро, а уж потом частное. Многим приходилось ждать своей очереди по целым часам.

В Семёнов день [2] архиепископ служил обедню в  Успенском соборе, а после обедни молебен Владимирской Божией матери. Он увозил с собой икону. Когда он молвил: «Спаси от бед рабы Твоя, Богородице», народ зарыдал. Лишь только все приложились, вынесли образ в карету архиерея, и толпа бросилась его провожать по Красной площади. Тогда же увезли икону Иверской Божией матери.

На другой день, с утра, наше войско проходило Москвой, и солдаты плакали, когда шли с опущенными знамёнами мимо Кремля. К вечеру Наполеон вступил в город. Его французы стали голодать, лишь только перешли за нашу границу, и кормились одними грабежом. От границы до Москвы они шли около трёх месяцев, то и дело приходилось им отстреливаться от наших, и совсем изнурились солдаты. Но вспомнили они себя от радости, когда заняли Москву. Думали бедняки, что тут им готовый провиант и покойные квартиры, и рассыпались по пустым домам. Потаскали они из погребов, что было съестного, наелись досыта и улеглись спать. Да ненадолго привёл их Бог у нас отдохнуть. В ту же ночь вспыхнул в нескольких местах пожар, а гасить было некому. Отчего загорелось - неизвестно. Кто говорит, что мы сами жгли Москву, да жечь-то её нужды никакой не было: провизии в ней оставалось совсем мало, так и думать нечего было о том, чтоб прокормить целую армию, и пришлось бы французам погибать здесь голодной смертью. А скорей надо полагать, что солдаты, когда варили себе ужины, в разных концах города не позаботились об огне. На первых-то порах пожар никого не встревожил, ни французов, ни наших. Думали, что в Москве было много садов и пустырей, да на беду поднялся ветер, а на другой день превратился в бурю, так что огонь разлился настоящим морем и стал охватывать улицу за улицей.

Наполеон расположился квартировать в Кремлёвском дворце. Как уж очень разыгрался пожар, то посыпались головни градом на Кремль. Солдаты влезли на дворцовую кровлю, чтоб их заливать, а как они ни бились, становилось от часу не легче. Полопались все стёкла в дворцовых окнах, а жара так усилилась, что дышать трудно было. Пришлось Наполеону спасаться, а уж не было ниоткуда выхода. Ещё хорошо, что его генералы успели оглядеться в Кремле и вспомнили, что есть ход под горой. Бросились они к Тайницким воротам, да как вышли к реке, так и подумали, что настал их смертный час. На речном берегу всё горело, и летели со всех сторон головни. Мостовая так раскалилась, что обувь тлела. Наполеон и его генералы закрывали лица руками, а руки рдели и пухли. Опять же, никто дороги не знал, и шли на авось. Да вдруг наткнулись беглецы в каком-то переулке на своих солдат. Эти солдаты вызвались довести своего императора до безопасного места. И тогда провели они его Тверской заставой в Петровский парк.

Там он провёл трое суток, по ночам не спал, а всё смотрел на пламя, и вернулся в Кремль, когда стал пожар утихать, и уже выгорели три четверти города. Жутко было Бонапарту. Он воображал, что, как войдёт в Москву, наш царь попросит у него мира, а царь и не думал с ним мириться. Между тем, осень наступала, солдаты совсем износились, им нечем было прикрыться, а какая оставалась провизия в Москве - почти вся погибла во время пожара. Стал Наполеон посылать по окрестностям своих полковых начальников  отыскивать пищи людям и корму лошадям. Да наши крестьяне зарывали в землю свои запасы овса и ржи, а сами жили в лесах. Французы к ним захаживали и отбивали у них скотину, да этой малостью прокормиться было невозможно. Опять же, наши казаки показывались то и дело около Москвы, нападали зачастую на французов и истребляли их.

Говорили тогда в народе, что наш казацкий атаман, граф Платов, был у Наполеона в Кремле. Уж не знаю, православные, правда ли оно, нет ли, а что слышала от старых людей, то и вам передаю. Сказывали, что Платов надел зипун да лапти, пришёл в Москву и попался нарочно в руки французов. А Наполеон велел его допрашивать при себе через переводчика. Допытывались от него, где стоят казаки и где их атаман, а он им рассказал всякие небылицы. Наполеон говорил: «Попадись мне только в руки этот Платов, я его повесить велю». А Платов ему на это: «Не попадётся он вам, потому что больно хитёр, и как сокол - нынче направо летит, а завтра налево. Нынче он в одном виде, завтра в другом. Вы рядом с ним стоять будете, и то он вам в руки не дастся». Когда отпустил его Наполеон, да после узнал, что говорил с самими атаманом, так не вспомнил себя от досады и велел оповестить своему войску, что подарит бочку золота тому, кто возьмёт Платова в плен. А солдаты говорят: «Как мы его возьмём? Сам сказывал, что он нынче в одном виде, а завтра в другом. Ведь он с Дона пришёл и, должно быть, всякие заговоры знает, и глаза отводить умеет».

После об этом в народе песенку сложили:

Ворона ты, ворона,

Заморская простота,

Не умел ты, ворона,

В клетке сокола держать!

Где ж тебе, ворона,

На лету его поймать?

Немало натерпелись в Москве наполеоновские солдаты. Они с раннего утра отправлялись на добычу, обходили огороды, погреба, лавки, отыскивали в народе бедных москвичей и отбирали у них всё съестное и тёплые одежды. В богатых домах они грабили ценные вещи и предлагали, иной раз, нашим горсть золотых за кусок хлеба, да неоткуда было его достать. Часто из-за добычи они подымали между собой драку среди улицы, и начальники не могли их унять. Горемыки уж не боялись начальства, а боялись одного только голода.

Страшно было взглянуть на Москву. Везде лежали грудами горячие угли да почерневшие кирпичи, а под ними торчали обгоревшие столбы. На улицах валялись человеческие и лошадиные трупы. Во многих церквах устроены были бойни или конюшни. Над городом стоял такой густой дым, что выедал глаза, и оборванные, босые солдаты бродили всюду, чтоб отыскать себе пищи.

А наши бедняки, которые здесь оставались, приютились, куда попало: в погребах, в подвалах, даже в церквах. Тут сидели и спали, вповальную, больные, старики, женщины и дети. Ночью они ходили по соседним погребам или по огородам, чтобы вырывать мёрзлый картофель. Сотни людей сидели у Крымского брода, на Орловом лугу, где кипели постоянно самовары, да разогревались таганчики, и чего-чего тут не было! Стояли детские колыбельки, ящики, корзинки, сундуки, лежали узелки, подушки, и бродили собаки около своих хозяев. Французы приходили нередко и сюда на поживу. Эта бездомная толпа москвичей питалась тоже от соседних огородов и погребов. Кроме того, иные ходили на гостиный двор; он выгорел, но можно ещё было найти кое-какую провизию. А иной раз и то случалось, что наш и добудет, да повстречается на пути с неприятелями, и они его оберут.

Горемычные жители Москвы искали себе утешения в молитве. В нескольких церквах, где уцелели престолы, шло богослужение. Французские начальники не запрещали нам совершать службы. Они приставляли даже караул к храмам во время обедни и по просьбе священников присылали красного вина для литургии, а пшеничную муку на просвиры; ладан, свечи и масло мы добывали в погребах и лавках; лишь только раздавался благовест, москвичи, которые приютились по соседству, спешили в церковь. Бледные, исхудалые, они становились на колени и изливали своё горе перед Богом. Матери подымали детей на руках и восклицали сквозь слёзы: «Пресвятая Богородица, спаси невинных младенцев!» А когда на эктении дьякон молился «о царствующем граде», то рыдания раздавались во храме.

В иных монастырях стояли французы; другие погибли во время пожара. В Зачатьевском сгорели все кельи, и монахиням пришлось жить в одной из церквей, но в другой не прекращалась служба. Каменный соборный храм не был ещё достроен, и в нём укрывались более ста мирян. Нисколько человек из них ходили каждый день по огородам и собирали в общую пользу картофель и капусту. В это скорбное время делились всем, что посылал Господь. Монастырский священник молился с жителями обители и поддерживал их в горе. К нему приходили, что ни день, исповедники, и за каждой обедней были причастники. Все ожидали смерти и торопились исполнить христианский долг.

Французским солдатам становилось час от часу не легче, а Наполеон всё не решался оставить Москву. Не хотелось ему признаться перед всеми, что дела его плохи, и что пришлось ему на попятный двор. Зло его разбирало, так что генералы боялись к нему являться с докладами. Приказаний он никаких не отдавал, а его начальники тоже мало чем распоряжались, потому что в войске была страшная неурядица. Солдаты их не слушались и грабили, где только могли. Иной раз кто-нибудь из наших заходил в Кремль, и сердце его сжималось при виде поругания нашей святыни. Около Ивана Великого была устроена кузница, где французы переливали в золотые и серебряные слитки кресты, иконные ризы, сосуды и все драгоценности, которые мы не успели вывезти из соборов перед занятием Москвы. В Вознесенском монастыре была не достроена одна церковь; там устроили хлебню. В Архангельском соборе была кладовая, лежали мешки овса и ржи, в углах был навален картофель, и стояли бочки с солониной.

Уже больше месяца стоял Наполеон в Москве. Он боялся, чтоб князь Кутузов не напал на него врасплох, и послал своего зятя разведать, где стоит русская армия. Зять-то его наткнулся на наш лагерь по старой Калужской дороге, и один из генералов Кутузова напал на него, да так его разбил у села Тарутина, что французы бежали без оглядки. Как узнал об этом Наполеон, то увидал, что податься ему больше некуда, и тотчас же велел оповестить войскам, чтоб они были наготове, потому что на другой же день он выступает из Москвы.

И точно, вывел он сам свою армию из города. Которые из наших видели тогда его несчастных солдат, говорили, что больно было на них взглянуть. Изнурённые, в лохмотьях, они походили на нищих. Кто прикрывался женской юбкой, кто поповской ризой, у кого одна нога была в дырявом сапоге, а другая босая. За ними шли пушки, фуры и множество повозок с награбленным добром, так что армия и обоз тянулись на целых тридцать вёрст.

Весть об отступлении французов разнеслась, что молния, по городу, и обрадовались несказанно бедные москвичи. Но их ожидало новое ещё горе. Наполеону хотелось, со злости, истребить совсем Москву, чтоб не оставалось в ней камня на камне. Сам-то он ушёл, а оставил здесь несколько отрядов и приказал начальникам, чтобы они взорвали Кремль и все здания, что уцелели от пожара. И стали начальники всё приготовлять ко взрыву. Иные здания они наполняли соломой и втыкали в неё зажжённые свечи, а под Кремлёвские стены копали рвы, куда ставили бочки с порохом. Вдоль рвов протягивали канаты; один-то конец был воткнут в бочку, а другой неприятели зажигали и уходили, пока огонь не успел ещё добежать до пороха. Вся Москва и её жители должны были погибнуть. Да не без добрых людей на свете: у нас не поминают лихом французов: с голода да с холода они обирали наших, а не обижали их даром. Приказания своего императора они исполняли поневоле, но где только встречали русских, показывали им знаками, что Москва взлетит на воздух, и что надо поскорей из неё выбираться. Лишь только они ушли, наши бросились всё осматривать, и помог им Бог во многих местах затушить пожар.

Но Кремль сильно пострадал. В ночь с 10 по 11-е октября жители Москвы были пробуждены страшным взрывом. Все вскочили и выбежали на улицу. За первым взрывом прогремели ещё два других, и вспыхнул местами пожар. Да пошёл, на счастье, дождь  и не дал огню разыграться. Москвичи пробродили всю ночь по улицам или среди дворов, молились и ожидали смерти, а что ещё погибло в несчастном городе, того никто не знал. Когда начало светать, все взглянули на Кремль: золотая глава Ивана Великого блестела на солнце. Многие бросились к Кремлю и такое увидали страшное разрушение, что сердца их замерли. Повалились одни из крепостных стен; Москворецкую башню перебросило целиком на другой берег реки, дворец сгорел; Ивановская колокольня дала страшную трещину сверху донизу, а верх Никольской башни был оторван. Но икона Чудотворца, что стоит и теперь на ней, осталась невредима, и не разбилось даже стекло киота.

А наполеоновским солдатам выпали на долю неслыханные бедствия. Наша армия их преследовала с боков и с тылу. Они гибли тысячами, что от холода, что от голода, что от наших сил. Снег валил хлопьями, а приютиться было некуда на дороге, где не оставалось ни кола, ни двора. Несчастных сокрушили окончательно битва под городом Красным, а несколько дней спустя - переправа через реку Березину. Только успела она стать, тонкий лёд ломался под тяжестью обозов, и много, много трупов похоронила река. Вошли в Москву сто пятьдесят тысяч человек, а вернулись к нашей границе всего тысяч шесть. Из всей армии Наполеона уцелел лишь тот отряд, что он послал на Петербургскую дорогу. А сам Наполеон чуть не попал к нам в плен и спасся, переодетый, в санках, которые отнял на пути у какого-то помещика.

Лишь только проводили мы за порог незваных гостей, император Александр Павлович выдал в самый день Рождества грамоту, и было в ней сказано, что обещался царь соорудить в Москве храм Христу Спасителю. С тех пор на Рождестве служат у нас благодарственный молебен за спасение России от неприятельского нашествия.

Стала Москва отстраиваться, а государь повёл нашу армию во Францию, чтоб одолеть окончательно врага. А Наполеон уж успел набрать новое войско. Но мы его разбили и прогнали Наполеона с престола.

Не забыл царь обета, данного Богу, и лишь только вернулся в Россию со своей армией, заложил собор на Воробьёвых горах, и приступили к постройкам. Да оказалось, что не надёжен грунт Воробьёвых гор. После кончины Александра Павловича воцарился брат его Николай и в 1839 году перенёс закладку храма на другое место, к берегу Москвы-реки. Император прибыл тогда из Петербурга со своим наследником, с братом и иностранными принцами. Вся Москва съехалась на церемонию. К назначенному месту шли крестным ходом из Успенского собора сто дьяконов, двести священников и протоиереев в белых с золотом ризах, девять архимандритов и три епископа. Перед ними шли инвалиды двенадцатого года и гражданские чины, а за духовенством шёл митрополит Филарет, и около него царь со своим семейством и со свитой. Иконы Иверской и Владимирской Божией матери провожали ход. По всему месту, где он проходил, были расставлены полки.

После закладки начались работы. Теперь они окончены. Храм стоит на тысяче пятистах саженях, а вышиной он в сорок восемь слишком сажень. В нём могут молиться до десяти тысяч человек, и стоит он пятнадцать миллионов казне.

Он весь выложен снаружи белым мрамором, и горят на нём пять золотых глав. Храм в два яруса. Тридцать шесть столбов поддерживают его наружный карниз, а на карнизе высечены, из белого же мрамора, изображения святых. Внутренний купол отворяется на четыре громадных столба, соединённые наверху друг с другом. Между ними и наружной стеной идёт около всего здания широкий коридор. Так как собор сооружён во славу Богу и в память о том, как наши отцы ложились костьми за землю родную, то на беломраморных стенах коридора вырезаны золотыми буквами описания каждого сражения во время войны против французов и имена всех раненых и убитых воинов, которые в нём участвовали.

Как снаружи, так и внутри на иконах изображены всё больше святые русской церкви: князь Владимир, прозванный равноапостольным, потому что обратил наших предков в христианскую веру, преподобный Сергий Радонежский, мученики Борис и Глеб, святой князь Александр, который победил врагов наших на реке Неве, и называется потому Невским, и много ещё других. Все они послужили России, либо мечом против врагов, либо молитвой перед Богом, и молятся теперь в Господнем раю о своей земной родине.

Из коридора две лестницы ведут в другой ещё коридор, или вернее в галерею, устроенную в верхнем ярусе. Она огорожена вызолоченной решёткой и освещена шестьюдесятью окнами. С её высоты видна вся внутренность нижнего храма. Наверху два придела: один во имя Св. Александра Невского, другой во имя Чудотворца Николая, а главный, нижний престол посвящён празднику Рождества.

Москва готовится теперь к освящению собора. Мы помолимся за его завещателей и соорудителей, за воинов, что честно пали в бою, помолимся, да спасёт Бог Россию от неправды и крамол, да сохранит Он Белого Царя, да благословит его державу.



[1]26 августа.

[2] 1-го сентября, церковный Новый год.

Т. Толычева (Е.В. Новосильцева)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"