На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православная ойкумена  
Версия для печати

Дорога домой

Рассказы

ДОРОГА ДОМОЙ

 

Поздний майский вечер застал меня в Дивееве. Раньше бы и не думал: остался бы на ночь, а поутру, как только забрезжит рассвет, отправился в свою родную деревню.

Сегодня не тот случай – я только что сошёл с автобуса, что привёз меня из Горького. Не просто из Горького, а со службы в армии. Два года не был в родной стороне, потому не ставил выбора: только домой. Весточки не посылал, и меня сегодня никто не ждёт. Думают, что вот-вот приеду, но служить мне оставалось несколько дней ещё.

Даже сам не знал, зачем вызывает командир роты. А тот сходу возьми и прикажи:

– Два часа на сборы, – и протягивает мне военный билет, а в нём не отпускная записка, а приказ на увольнение.

Не дослужил, получается, ровно три дня не дослужил. Как мне было радостно от этого, что быстро собрал свои походные вещички, попрощался с друзьями и на вокзал.

И вот я в Дивееве. До дома ещё целых десять километров. Через Аниковую рощу идти, а там полем, потом опять рощицей, затем мимо рузановских ключей, и считай я там, где меня ждут.

Так думал я, оставляя позади Дивеево. Обернулся. На горизонте мелькали реденькие огоньки районного центра, а над ними возвышались глазницы соборов, высоко в небо стремилась обескровленная колокольня.

Под колокольней – районное радио, оно, скорее всего, сейчас передает сельские новости, а затем кто-то другой, но не я до армии, будет читать стихи Симонова. Майские же победные праздники. В другой части под колокольней вечерняя школа – ребята из ближайших сёл готовятся к экзаменам.

Соборы на самом деле представляли фантастическое зрелище. Высокие, они занимали половину горизонта, через выбитые в одном и недостроенные в другом глазницы просматривалось почти ночное небо, но охваченное майским синеватым свечением. Сколько над ними издевались, а поди ж ты, выстояли. Тогда никто и предположить не мог, что пройдёт двадцать лет, и потекут сюда люди со всех концов земли. В Дивеево, к батюшке Серафиму.

Возле соборов, а их превратили в склады для  удобрения, разбили парк. Поставили памятники Сталину и Ленину. Первый потом снесли, и он долго зарастал крапивой, пока районные власти не убрали гипсового вождя. А Ленин остался.

Дивеево за спиной, а справа по всему горизонту горит Саров. Ночные фонари там настолько часты, что создаётся картина нескончаемого дня. Над ними, фонарями, а ещё над кромкой сплошного леса виднеется макушка саровской колокольни. Сейчас она молчалива, беззвучна, и там, где некогда высился крест, теперь установлены телевизионные антенны, они передают две программы из Москвы.

Дорога от склона к склону бежит под ногами веселее. Тишина, напоенная майским воздухом. Надо сказать, что в наших местах каждая майская ночь – это загадка. Что происходит, не сразу поймёшь, но каждое утро прибавляет себе по новому травянистому запаху: то ли цветок незаметный распустится, то ли на молчаливом дереве лопнут почки.

Но вот спутать черёмуху ни с чем невозможно. Именно она, украшенная белоснежными сережками размером с ладонь, на сони метров даёт о себе знать. А ещё напоминает, что совсем рядом дом.

Я не останавливаюсь около черёмухи, а быстро взбегаю на пригорок. Передо мной широкое поле. Оно только-только щетинится всходами ржи, а за ним – крутая гора, а там… А там уже проглядывает маяк – колокольня нашей церкви. Со всех сторон её видно, ни за что не заблудишься.

Сажусь на кромку дерновой дороги и смотрю на колокольню закрытой теперь наглухо церкви. А ведь хорошо помню, как мы буквально пропадали в ней по праздникам. Хорошо помню, как закрывали её. Люди всё равно говорили: не навсегда, силы такой нет, чтобы Бога из сердца вырвать.

Приехала тогда казённая машина, не наша, не колхозная, направилась прямо к церкви. У ограды остановилась, и из машины вышли люди – в городских костюмах мужики и ярких платьях женщины. С папками, портфелями, в очках.

– Это ваш церковный совет? – обратилась одна  к нашим, деревенским. Те закивали.

– Ну, что ж, пойдёмте в церковь.

– Как же мы без батюшки, подождать бы его надобно, негоже так.

 – Гоже негоже, – усмехнулась нарядная дамочка, – староста здесь, а попа нам и не надо,  –  и направились все к высоким ступенькам.

Широкая каменная лестница, ведущая в храм,  была выкрашена в белый цвет. Дождь ли, снег ли, а ступеньки всегда чистые, будто по ним никто сроду и не хаживал, хотя в нашу церковь шёл народ со всех сторон. Только у нас она оставалась действующей, а по округе все храмы разбиты, изуродованы.

Открыли двери и шагнули через порог.

– С чего же начнём? – сказал в очках.

– Я, как музейная работница, – проговорила строгая дама, – предложила бы начать с описи икон. Вон хотя бы с той.

Она как-то нервно указала на икону Серафима Саровского.

– А детей надо отсюда убрать, – и ткнула меня своим длинным пальцем.

– Ну, ну, не хозяйничай, – вскрикнула бабушка. – Наши деды на свои гроши церковь ставили. Золотаря из Владимира приглашали, видишь, как он наш храм изукрасил. Дети наши тут повырастали, а она тыкать взялась. Приехали поганить, так поганьте, последнее у человека отобрать хотите.

– Ты, старуха, тут не шуми, – это тот, что в очках. – И так вы со своим пристанищем задержались. Ни в одной самой большой деревне ничего не осталось, а у вас всё попы служат.

– Служат в конторах, а тут молитву вершат, и за вас тоже, – подал голос староста.

– Шуметь нечего,  – это уже та, что пальцем мне в бок ткнула. – Опись произведём, всё ценное погрузим и в область отправим. Остальное сжечь придётся.

Мы с бабушкой вышли из храма. Первый раз в жизни увидел я на её лице злую морщинку. Складка залегла на переносице и целый день потом там так и держалась.

У рузановских ключей напился воды, умылся, и усталость пропала.

Часы перевалили за полночь. Шаг ускорялся и всё быстрее и быстрее мчался к дому. Что это? Кто-то шёл мне навстречу. Один. В темноте. Лихих людей здесь отродясь не хаживало. Может, кто в райцентр по делам спешит. Может, кто в гостях задержался и теперь направляется домой в соседнее Рузаново.

И только на коротком расстоянии узнаю: мать.

– Ты откуда? – спрашиваю её и обнимаю.– Как узнала, что иду я домой?

Она прижалась к груди:

– Ждала каждый день, молилась, чтобы всё хорошо было, а час назад будто подтолкнул кто: чего сидишь? Сын у тебя к дому подходит.

 

Фруктовый кисель

 

– Здравствуй, Марья Андреевна, здравствуй, голубушка!

– Подожди-ко, подожди-ко, голос припоминаю, а видеть я совсем ничего не вижу.

– Вот уж не думал, что ты меня не узнаешь. Как была артисткой, так и осталась

– Ну-ка, ну-ка, меня во всю жизнь артисткой только один человек называл… Ваня, ты ли это?

Мария Андреевна Фатина только к старости для всех стала Андреевной, а так её запросто звали Марусей, Машенькой или тётей Марусей. Это кто к ней обращался: человек постарше, или ровесник, или малыш совсем.

– Не торопишься? – оторвалась от объятия Мария Андреевна.

– Смотри на неё: думал, что ты плачешь, а она улыбается.

– Это с чего же мне досталь глаза портить? От радости не плачут, от неё смеются. Уж как я рада, что ты не прошёл мимо. Не торопишься? Тогда посидим чуток.

Я помог ей спуститься с крылечка, и мы сели на лавочку.

– На солнышко погреться вышла?

– Да нет, к Леонтию собралась.

Леонтий – её муж. Она давно его похоронила. Леонтий Никифорович – мой учитель физики, милейший человек.

– Дойдёшь ли одна до кладбища, ведь говоришь, что не видишь совсем.

– Как одна? Я не одна. Я с Ангелом. Он доведёт.

И потекла беседа. Ей было интересно, как я живу. Зачем, подумал, рассказывать Андреевне о проблемах? Всё и свелось к коротким радостным эпизодам.

– Уж как я рада, как рада, что всё хорошо…

Мы простились, как и встретились: обнялись, поцеловались. Пообещал, что непременно в следующий раз к ней загляну. Только не знал тогда, идя по дороге и оборачиваясь, что вижу Марию Андреевну в последний раз. Она стояла у палисадника и махала мне рукой. Повернул за угол крайнего дома, и Андреевна скрылась из вида.

Шёл и вспоминал, как тётя Маруся появилась у нас в школе. Она не учителем, как муж, пришла, а стала работать в школьном буфете.

Обедов настоящих для нас никто не варил, но чтобы нам не было голодно, готовили или чай с кусочком белоснежного батона, или фруктовый кисель. В большую перемену Мария Андреевна с подносом обходила классы и по списку отмечала, кому выдавала нехитрую еду. Только тем, кто мог заплатить за неё деньги.

Не все в деревне жили справно, и часто случалось, что кто-то из ребят не сдавал денег на завтраки. Но никто не оставался без чая и киселя. В короткую перемену Андреевна обязательно находила таких и приводила в столовую.

Набиралось с десяток ребят. Они стеснялись, толпились около двери, готовые вот-вот выйти. Да только тётя Маруся, улыбаясь и обращаясь к каждому, всех приглашала подойти к столу. А не нём – все те же нарезанные ломтики батона и стаканы, полные фруктового киселя.

– Что это вы как не родные? А ну-ка быстренько всё в рот. Промодничаете, на урок опоздаете, вот вам учителя зададут.

Мне несколько раз приходилось быть в числе таких. Мне также было совестно, но я с удовольствием хлебал чай или кисель и был несказанно рад этому.

Однажды буфетчица громко так, чтобы слышали, отчитала Андреевну:

– У тебя самой целый эшелон дома. Ты когда же перестанешь свои кровные деньги тратить на них? Леонтий, поди, тоже ругается. Давай-ка заканчивай, их хоть постоянно бесплатно корми.

А та ничего не сказала, ничего не ответила, а только улыбнулась нам, как-то по-особенному озорно и приветливо. И на следующий день опять привела ребят обедать.

 

ГЕРАНЬ НА ОКОШКЕ

 

С детства люблю герань – и как растёт, и как цветёт, и как пахнет.

У нас в каждом доме на всех подоконниках она – у кого розовая, у кого бордовая, где-то белоснежная, даже голубоватые шапки бывали. Начиная с ранней весны, как только на склонах оврагов появлялись проталины, и до глубокой осени, пока люди не брались за вторые, зимние, рамы, этот домашний цветок радовал всех.

Будучи взрослым, не переставал ухаживать за геранью. Но вот в чём дело: она росла на моих подоконниках, но не цвела. Когда пришёл работать в школу, определили мне класс с большими многочисленными окнами.

Первое, что сделал, насажал в горшки герани. Всякой, разноцветной, и она прижилась. Распушилась, разветвилась, и что особенно было приятно: выпустила  бутоны, но ни одного цветка так и не раскрыла.

– Что ты её держишь? – спрашивали коллеги-учителя. – Для чего на подоконниках стоит, если ни разу глаз не порадовала? Избавься.

Мне жалко было растений, так любимых с детства. Всё надеялся: придёт весна, и  зацветёт герань. Только одна весна наступала, за ней другая, третья – молчат цветы.

Уходя на летние каникулы, в отпуск, просил женщин приглядеть за геранью, поливать время от времени, не дать засохнуть.

– Да не тревожься ты, – бросала мне всегда Поля Култыгина. Она трудилась техничкой и одновременно по вечерам пекла просфоры во вновь открывшейся церкви. Мастерица была, только это и скажешь. – Непременно исполним, будет ли толк?

А в это время по России шествовал необычный крестный ход – в Дивеево возвращались святые мощи Преподобного Серафима Саровского. Мы его ждали. Если кто-то только-только обретал это святое имя, мы возле батюшки Серафима выросли. Каждый дом любовался его ликом. Дети с малых лет, не разумея ещё всех родственников, знали, кто такой Серафим. Наш, родной, близкий.

За день или два до встречи мощей Преподобного в Дивееве под утро приснился мне сон. Стою я у звонницы Дивеевского женского монастыря. Он ожил. Запущенная когда-то территория засажена молодыми яблонями, цветёт розами и медовой травой. Главный храм, Троицкий, где и будет установлена рака, отремонтирован и восстановлен. Трудится большое число народа – и местные, и приезжие. Все паломники.

Снится, сто стою я у звонницы. Прямо – дорожка к Троицкому собору. Налево – дорожка к Хлебному корпусу. Это монашеское здание, там в свою бытность хлеб пекли, потому с тех пор и зовется Хлебный.

Вот по этой самой дорожке идёт мне навстречу женщина. Подошла и спрашивает:

– Не подскажете, у кого в Дивееве герань растёт? Поеду домой и увезу с собою этот цветок, отсюда, как подарок.

– Нравится герань? – спрашиваю её.

– Да слов нет, с самого раннего детства люблю.

– Цветёт?

– Буйным цветом всегда. Не знаете, у кого мне отростков попросить?

Объясняю женщине, как дом найти, где на окнах даже зимой герань цветами красуется. Это рядом, каменный дом, с палисадником. По этой самой дорожке идти, как раз парк Победы будет, и дом нужный она сама увидит. Не пройдет мимо.

И посетовал я, что вот уже сколько лет не цветёт у меня герань на окнах – ни дома, ни в классной комнате.

В этот самый момент меня кто-то похлопал по плечу. Оборачиваюсь, рядом стоит монах. Невысокий, с горбиночкой за плечами, улыбается. Понимаю: он мне сейчас по плечу и похлопал.

– А в этом году зацветёт герань. Ты уж поверь мне, – перехватил он мой недоверчивый взгляд. Опять улыбнулся. – Зацветёт, зацветёт. Не сумлевайся.

Так и сказал: не сумлевайся…

Семнадцатого августа вышел на работу после отпуска. Открываю дверь в класс и замираю на пороге: на всех подоконниках буйными красками цветёт моя герань. И розовая, и бордовая, белоснежная есть, даже голубоватые шапки.

Иван Чуркин (Саров)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"