На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Раритет  

Версия для печати

В ночь перед расстрелом

Отрывок из книги «Свидетельствую»

… Но вот и Сергей Лыкошин, прихрамывая, спускается к посту. Представляю, как за две недели вынужденной затворнической жизни он натрудил здесь без лифтов ноги. Слышу, пытается что-то внушить неколебимому капитану: это, мол, писатель, член правления Союза писателей России... общественный комитет по защите Конституции...

Капитан будто ничего не слышит. Сергей пожимает плечами, говорит не­громко, через голову стражника:

– Ну, подожди ещё немного... Попробую сейчас кого-нибудь найти.

Всё-таки не могу взять в толк, отчего вдруг такая перемена. Казалось бы, всё должно быть сегодня наоборот. Если Дом разблокирован, осада снята, то к чему ужесточать здесь пропускной режим? Или я не понимаю каких-то самых простых вещей в сюжете нынешнего противостояния? Может, тут как раз элементарная предосторожность, чтобы не поддавались люди этой самой эйфории?

Вот ещё один знакомый прошёл мимо наверх. Обернулся, широко улыбаясь, развёл руками: не могу, мол, не имею полномочий...

Ужасно неловко торчать здесь как столб. Капитан явно упрямится. Привык на ком-то постоянно тренировать свою неколебимость – и вот на сей час выбрал меня. Неохота раздражаться, но я бы ему без труда доказал, что его бдительность не стоит и ломаного гроша, потому что на разных этажах этого зданьица нынче вечером шурует, думаю, с полсотни разносортной братии, которую я бы к этим стенам и на выстрел не подпускал. Ну, давай, капитан, покуражься! Ты, видать, не знаком с малороссийским упрямством – самым тугоплавким упрямством на свете.

– О-о, здравствуйте! А что вы тут, какие проблемы? – высокий, веселый, в очках, он так мчался сверху, что едва успел остановиться передо мной. Он сегодня в гражданском.

–   Да вот – не пускают. Куда-то список у них задевался, по которому пускали.

– Ка-ак?! Вас – не пускают? Минутку.

И оборачивается к капитану. Объяснение длится всего несколько секунд.

– Всё в порядке. Идёмте! Вам на какой?

– На четвёртый.

Он смотрит на часы.

– Я очень тороплюсь. Но провожу вас до четвёртого. Поболтаем хоть чуть-чуть... Творится что-то невообразимое. Ужас! Не сплю уже две ночи...

...На четвертом этаже я, как всегда, когда приходится здесь искать путь одному, слегка тушуюсь: лабиринтообразная планировка несуразнейшего из зда­ний никак не хочет запоминаться. Но в этот раз почему-то без труда нахожу длиннейший коридор, который должен вывести к перекрёстку, откуда уже срав­нительно просто попасть в башенную часть здания. Поначалу настолько темно, что поневоле начинаешь покашливать, чтобы не столкнуться с кем-нибудь лбами. Единственное существо, с которым бы я тут хотел столкнуться, – это архитектор, если он ещё жив. Уж тут бы я с удовольствием проверил прочность черепной коробки, под сводами которой прочертились однажды эти бессчетные коридоры и тупики власти.

Похоже, что за неделю полной блокады Дом изрядно обезлюдел. Справа уже начались окна с видом на башенный корпус, а навстречу – никого. И здесь от белизны стен или оттого, что кое-где всё же посвечивают окна, шагается веселей. Сейчас за большой дверью – тут снова темень, хоть глаз выколи! – будет холл, и в нём надо забрать вправо, там ещё большая дверь и за ней – ещё коридор, совсем уж тёмный, в нём неделю назад прямо передо мной два человека очень крепко столкнулись и потом в комнате, при свече, долго стонали и охали, растирая ушибы. Но зато уж за тем коридором, если только до сих пор я нигде не сбился, – зато уж за тем будет одна замечательная путеводная примета: этакая выпуклость, изгиб ковровой дорожки, закругление в четверть овала, будто вольный взмах руки, плавное приглашение войти в комнату, где тебя заждались друзья.

– Да у вас тут и лампочка теперь – вместо свечи... Здорово живёте! – я щурюсь, узнавая родимые лица.

Объятия, поцелуи...

– Отощали вы тут, заточники мирового капитала. Это надо же, две недели

без гуманитарного сервелата!

      – А ты бы принёс, угостил товарищей.

– Да я его и сам не ем – в знак солидарности с вами, коммуняками.

– От фашиста и слышим.

– Ну вот, полюбуйтесь на моего друга! Я его сорок минут прождал у зоопар­ка, а он уже здесь.

– Прости, старина... Ты же знаешь, я тебя никогда не подводил, но тут нервы не выдержали, помчался сразу к ребятам, привёз им мешок жратвы, а то они всю неделю одним стратегическим кефиром питаются.

И точно, в углу, над корзиной, целая горка пустых пакетов из-под кефира.

Поглядеть, так не очень у них победительный вид. Вымотанные, бледноли­цые, в мятых пиджаках и рубашках. Правда, те, что без бород, чисто выбриты, а иные и при галстуках. На широких подоконниках, поверх вентиляционных решёток, просыхают чьи-то носовые платки и носки. (Я раза два спал на этих подоконни­ках, без всякой подстилки, и снизу заметно поддувало.)

–   Ну, а что думаете? Победа – не победа?.. Что-то как-то не очень, а? Слишком уж вроде бы просто, чуть не задаром...

– Это как посмотреть. Задаром? А сколько костей они наломали – за одну только неделю.

– Нет, он прав. Мы привыкли, что победа России никогда легко не даётся... А тут – вроде бы поверх всяких предположений. По щучьему веленью.

– Ладно, мужики, чего гадать. Завтра всё покажет. А что там в Останкине, что на улице говорят?

–   Да то же говорят, что и здесь: поехали брать... передачи прерваны. А последняя новость, что уже и взяли.

Выхожу с Сергеем в коридорную темень. Алый уголёк его сигареты прочер­чивает плавные линии, вверх-вниз, вверх-вниз. Как будто мы снова в окрестно­стях Кандагара, ночью на заставе Гундиган, как в апреле 1988-го.

– Я твоим позванивал. Держатся они хорошо, виду не подают.

Не знаю, привыкли домашние Сергея к опасным его отлучкам – за последние годы дважды летал в Афганистан, побывал в Азербайджане вскоре после кровавых событий в Баку и Сумгаите, ездил в Приднестровье – или не привыкли до сих пор, но держатся они, действительно, невозмутимо.

– А как радиостанция? – спрашиваю. – Мы в начале недели ещё пробовали ловить. Ну, ничего почти не слышно! Глушение идёт мощное.

– Это в Москве. А по всей европейской части слушают. И передают за Урал. Ребята добыли ещё один аккумулятор. Но всё равно экономят, поэтому станция с паузами работает. Сейчас как раз перерыв. Хочешь, поднимемся? Хоть погля­дим, что в городе делается.

– Пешком? Ноги-то не болят?

– Ничего, я уж натренировался. Раз по пять-шесть за день бегаю. A c егодня запасной лифт в башне ходит.

На шестнадцатом Сергей стучит условным стуком в запертую изнутри дверь. Нам открывает парень, охраняющий станцию. Судя по осевшему голосу, он спал. Городское зарево за распахнутым окном мягко вылепливает контуры его головы, плеч. Нет, раньше я его здесь не видел.

Радиостанцию устанавливали в прошлое воскресенье, ровно неделю назад. Говорят, в первый же день осадного положения выяснилось: то ли по оплошности здешних охранных служб, то ли по чьей заблаговременной "услуге" (скорей, второе) во внутренних дворах Дома не оказалось двух военных машин с подвиж­ными радиостанциями, которые теперь, ох, как были нужны. Не красноречивое ли свидетельство того, что руководство Верховного Совета вовсе не готовилось к силовому развитию событий? Пока чиновники выясняли, куда, когда и по чьему разрешению отбыли машины, самодеятельно включилась служба народной вы­ручки: в час икс к одному из подъездов Дома, благополучно миновав кордоны, на которых ещё не общупывали и не заворачивали "несунов", подошли двое, он и она, с увесистым багажом, состоящим из радиопередатчика, кабельной антенны и аккумулятора.

Спокойные, с чувством собственного достоинства, малоразговорчивые, уже не очень молодые люди. Мне в тот час повезло поглядеть немножко, как они устраивались здесь, на шестнадцатом этаже. Правда, поглядеть не с самого начала. Когда я вошёл и выглянул в окно, один конец антенны уже был закреплен в нижней позиции, над крышей семиэтажного корпуса. Не прошло и четверти часа, как радиолюбитель – он сейчас, говорят, был на крыше башенного корпуса – подтянул антенну, и она заняла горизонтальное положение ровно по линии нашего подоконника.

Комната, где мы расположились, вовсе не была чьим-то рабочим кабинетом. Обычное складское помещение, наполовину загромождённое большими картон­ными ящиками. Озираешь их, и невольно закрадывается в душу подозрение, что в Доме очень даже много помещений завалено таким вот полухламом. Тут про­сто-напросто уже некого было размещать, комнаты использовались в качестве подсобок. Зато снаружи впечатление, что именно в башне кипит самая напряжен­ная мозговая работа, и за каждым окном творят лучшие умы Федерации. О родная показуха, о бедная Россия!.. Кажется, на подоконнике покоилась пыль ещё от времен Соломенцева и Воротникова... Парадокс, но именно сейчас мы впервые могли искренне поблагодарить архитектора за чрезмерность его детища, – в этой подсобке никто не мешал устраиваться по своему усмотрению.

Радиолюбитель принялся пододвигать ящики к одному из окон, на нижние громоздит ещё два ряда, – выше человеческого роста, – и лишь теперь в этом закуте размещает свою аппаратуру.

Отсюда прекрасный обзор – видна чуть не половина Москвы: деревья зоо­парка, останкинская игла, высотный дом на площади Восстания, Дружинников­ская улица, люди идут и идут по ней, просачиваясь сквозь кордоны, зеленеет из-за деревьев стадионное поле, и на нём – надо же! – мелькают белые и красные футболки. В какой-то полусотне метров от них – дзержинцы в касках и броне­жилетах, а эти, как ни в чём не бывало, играют! Золотится над Москвой вечереющее небо, на площади перед Домом колышется митинг, курятся дымки от двух или трёх костерков, разведенных казачьими патрулями, и – футболисты... Да нет же, ничего не будет, развеется эта политическая завеса, т е   отзовут свой опрометчивый и неумный указ, здесь – тоже дадут отступного, не впервой, и Зорькин выступит, помирит, и дзержинцам хорошо, не зря прибыли со всех концов страны на "учёбку", она состоялась, и футболисты на твёрдом ещё, не раскисшем от дождей поле набегались вволю, – по академику Павлову это назы­вается "мышечная радость", хорошее, всем доступное состояние.

– Не стойте у окна, – кладет мне руку на плечо наш радиолюбитель. Он к этому времени уже включился, вышел на связь, попросил по-дружески, чтобы уступили ему место на какой-то из коротковолновых точек.

–   А что?

–   Да тут кого только нет. Начиная с американского посольства. Они уж наверняка мою паутину заметили. И запеленговать нас не составит труда. А там и гранатомётом саданут по антенне. Как раз и угодят в окно.

Теперь только соображаю, почему он отгородил свою аппаратуру от окна тремя этажами ящиков.

У микрофона уже сидит ведущий. Дрожащими пальцами раскладывает на столике несколько листов с текстами, рукописными и печатными. Набирает пол­ную грудь воздуха, крестится.

–   Говорит Москва! Говорит Москва! Работает радиостанция "Дом Сове­тов"... Мы ведём трансляцию из осажденного Дома Советов... Говорит Москва! Говорит Москва! Работает...

...И вот она работает уже ровно неделю и – никаких покушений. Не считая, конечно, того, что глушат нещадно. Может, наш радиолюбитель преувеличил опасность затеи?

… Вдвоём с Сергеем подходим к окну. Крыша семиэтажного корпуса загораживает от нас площадь митингов, и непонятно, есть там ещё кто-нибудь или уже разошлись. Зато как на ладони видны все транспортные маневры на Конюшковской и по Девятинскому. Какие-то лег­ковые автомобили – один, другой, третий, – включив ближний свет, как бы на ощупь приближаются к баррикадам, стоят минуту, две, упершись фарами в сторону Дома, нехотя разворачиваются, медленно уходят вверх по Девятинскому.

– Ты смотри-ка, странные передвижения, – говорит Сергей. – Что-то они тут прощупывают. Видишь, две остановились у гостиницы, а там у них штаб.

– Разве гостиницу не взяли вместе с мэрией?

– Нет.

Условный стук в дверь. Это Эдуард Володин пришел. Теперь уже втроём стоим у окна.

– Что там внизу? Какие новости?

– Пока никаких.

И, помолчав немного, добавляет:

– Знаешь, какая у нас сегодня самая большая новость? По благословению патриарха здесь утром, внутри Дома, церковь была освящена. Отслужили обед­ню, исповедовали и причащали. И мы с Сережей – тоже причастники.

– Ну! Поздравляю – с принятием Святых Тайн... Дайте поцелую вас… Надо же, какие всё-таки перемены: в Доме Советов – православная церковь!.. Теперь нас тут и ногтем никто не посмеет тронуть.

– Как-то ночью на той неделе стоим здесь, тоже с Сергеем... Помнишь, что творилось в Москве? Дождь, снег, мгла внизу ходит клубами... Тоскливый вид, и настроение соответственное. Холодно, от всех отрезаны. И вдруг Сергей меня подталки­вает: "Погляди-ка на церковь!" И было на что поглядеть. Будто видение... Или предзнаменование, что ли? Будто дождь над нею прекратился и светлый столб падает сверху на золочёные маковки... Понимаешь, всё кругом – в мерзости непогоды, в клубах болотных паров, а тут – ясность, чистота, сияние...

Вниз мы спускаемся не на лифте, а пешком, и странно: никого не нагнали, никого не встретили. Хоть бы какой патруль остановил, всё, кажется, было б веселее.

Зато у нас в комнате – особое оживление, словно не говорят люди, а стихи выпевают. Ну, это понятно: гостья навестила мужское общество, усажена в единственное кресло так, чтобы свет не слепил ей глаза, ублажена общим внима­нием, галантным остроумием, даже шоколадкой, пока не тронутой, угощена. Тиха, покойна, немногоречива, в мягком сером шерстяном платье, изредка плав­ное движение усталой руки. Никогда не видел её вблизи, а телевизионщики показывают совсем иную – угловатую, резкую в жестах спорщицу, поздно спох­ватившуюся, что уворован СССР. Тут же, право, другая, знающая красоту и достоинство молчания, весомость грустной беззвучной улыбки... Жанна д'Арк Советского Союза, саженец запоздалый, муза безоблачной дружбы народов – Сажи. Кто бы мог подумать, что именно дочь Кавказа первой воскликнет: хочу туда, там – наш дом, где мы пели общие песни, радовались полёту космонавтов, накрывали столы для всех гостей, не спрашивая, кто какой крови...

Мы с нею не знакомы, и не время теперь для пространных бесед, но прогулки и по самому короткому из коридоров Дома мне хватило бы, чтобы произнести для Сажи и моё стихотворение в прозе.

Спасибо, Сажи, за отвагу, достойную амазонок, но СССР – за холмом!

За теми столами уже никогда, Сажи, не услышим мы здравиц.

Дороги заказаны в тот Унион, где пили и пели без Бога в душе, без царя в голове. Располосовали державную ширь. Угодливо славили старшего брата – всежертвенного тельца. Славянская кровь запеклась как руда. В советский опять каганат? Нет, вместо свистящих и режущих слов скажите: "В Россию!", скажи мне, Сажи... А, Сажи?

Юрий Лощиц


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"