На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Раритет  

Версия для печати

Светлый князь

Письма из Пересыпи

"Личность этого князя не только "светлая", как его называли после смерти, но и в высшей степени интересная, содержательная, а в нравственном отношении не вообще только светлая, но действительно до трогательности прекрасная... Погибло прекрасное "обещание" для русской литературы, – это-то уже бесспорно, и можно, и должно это сказать, совершенно не считаясь с великокняжеским лицом".

В. В. Розанов

Поразительное ощущение остается от чтения зарубежных русских журналов, которые издают на благотворительные деньги дети беженцев гражданской войны. Наши материковые журналы и газеты гуще талантливостью, сиюминутным присутствием жизни, проблем, а те простенькие, собранные словно из тряпочек портнихи, но вот именно как сшитые мамой или бабушкой из кусочков настольные простыночки или наволочки для думочки они... домашнее, семейно-роднее; их отличаешь от все еще советских листов как русского патриарха от папы римского. Отчего же наши издания не согревают родством? Отчего "Литгазета" никогда не напишет о русском адмирале или великом князе так же задушевно, как "Военная быль", "Часовой", "Наши вести" или "Русская жизнь"? Почему русские иностранцы старомодно бережны к истории, коренные жители России обозленно или тупо равнодушны? Я уже только перелистываю наши газеты. Академик, очень талантливый, даже в чем-то могучий, с умилением говорит о том, как в Европе он каждый день проходит мимо памятника в честь какой-то там битвы, любуется улыбкой Девы Марии (католической), но никогда не обмолвится с чувством о родных пепелищах, гробницах в Успенском соборе в Кремле и проч. Между тем именно от этого человека, умного, бесконечно образованного, хотелось бы услышать прославление отеческих гнезд и имен. Не будет такого. Он торопится записаться в граждане мира.

В. В. Розанов предвещал, что в будущем станет читаться то, что писалось с душой. Нынче бездушные страницы привлекают нас больше всего.

Почему люди так желают родства, близости, гармонии в жизни и кого попало выбирают себе в спутники (пусть и на короткий срок) в книгах?

В одиночестве, без газет, без ультрафиолетовых вспышек телевизора, без необходимости спорить, защищать свои вкусы и "точку зрения" в кабинетах и читаешь, и чувствуешь под божеским дыханием, и зовешь к себе всех, с кем бы хотел осчастливить свои часы или разделить ясные и такие утешительные мгновения родства с русскими тенями. То песня, то фотография в журнале, то страница в книге или письмо заполнят собою немоту длинного сельского дня.

Люблю получать письма и бандероли в Пересыпи. Вчера подали мне   роскошный пакет: от составителя 4-й том философа А. И. Ильина, четыре номера неизвестного в провинции "Московского журнала", в коем Россия торжествует письмами императоров, биографиями, синодиками знатных фамилий, летописью монастырей, повестью Ильи Сургучева "Детство императора Николая II". Кто-то еще старается, добывает денежки, бумагу, есть еще русские, себя не промотавшие, и как хорошо с ними, сколько тепла в письмах! И уже не так одиноко. Мы вместе, мы в дне сущем и в веках все на одном дереве, воззвание патриарха Гермогена снова грозит призывом: "... возникните и вразумейте и возвратитеся!" К. Батюшков пишет из Парижа как будто на Кубань, в поддержку приунывших без государственной привязи казаков: "Я часто с удовольствием смотрю, как наши казаки беспечно проезжают через Аустерлицкий мост". С. Нилус опекает нас книгой своей "Великое в малом". Княгиня З. Шаховская грустит в Париже без тех, в ком насквозь советский человек высокомерно не нуждался семьдесят лет: "Говорил он негромко, тем прекрасным петербургским говорком, который навсегда отошел в прошлое". В 1989 году сказала в Москве княгиня Е. А. Мещерская: "Мой отец родился в эпоху Александра I, а умер при Николае Втором... Таким образом, моя жизнь – это...   два века русской истории..."

Как устарело, похоронно, библиотечно теперь звучит: великий князь, граф, княгиня.

Грустно.

Титул породы не вытягивал из нас чванство и высокомерие, он напоминал семье и государственным мужам о старинной службе роду и своей земле, целебно воспитывал детей в духе покорности историческому назначению и неизбежной жертвенности в грозный час России. В такое княжеское достоинство нынче никто не верит. Десятилетия ввели в достоинство плебейское принижение иерархии векового отбора. Кучер Толстого понимал историю тоньше, нежели какой-нибудь провинциальный доктор исторических наук в эпоху развитого социализма. Кучер и граф уважали друг друга за то, что один умел и знал что-то такое, чего не досталось другому. В поместьях на окраине Краснодара скоро будут раздуваться бычьими пузырями плебеи, переплюнувшие богатством графа Толстого. Кучер Толстого никогда не был плебеем. Лакеи и камеристки Зимнего дворца, великокняжеского имения в Осташеве, кухарка помещика Роккеля, приказчик магазина Черачева в Екатеринодаре – все душевно соблюдали устои и отростки благочинного древа российского гербовника.

"Деды и отцы наши, – писал Бунин, – не все же, конечно, "по теплым водам ездили, меняли людей на собак" да "гуляли с книжками парни в своих парках, среди искусственных статуй с отбитыми носами", как это многим кажется теперь. Они знали свой народ, они не могли не знать его, весь век живя с ним в кровной близости...".

Я копал в огороде лунки для картошки и думал, что вот как закончу посадку, так сразу же присяду у окошка к столу и возьму в руки журнал "Москва" с дневниками великого князя Константина Константиновича (поэта К. Р.). Не буду обедать, пить вино, а сразу почитаю: к вечеру душевные соки возбуждают во мне аппетит к любимому чтению: то письма Пушкина, то страница Бунина, то "Словарь XI – XVII   веков", то вот дневники внука Николая I. Публикацией дневников занялась моя давнишняя поклонница и любезно прислала мне журнал "Москва", на который я уже не могу подписаться. Что-то я потерял бы (не так, допустим, прошел бы мой день), если бы я так и не узнал, что дневники князя уже появились. (Вот вам "новая Россия", "вхождение в мировую цивилизацию": сечас даже писатели не имеют доступа к московским журналам, ни один газетный киоск их не продает, зато "Плейбой" и "Пентхауз" с голыми бабенками на обложках сверкают глянцем везде).

Но мы-то еще русские, мы еще, слава Богу, не совсем вошли в "цивилизацию" и не любим, когда нам сообщают как в Голландии или в Бельгии венчают в церкви гомосексуалистов. Мы примитивнее, нам бы что-нибудь про дворян, про князей, про монахов почитать. У нас еще немало девушек, которые чистотой своей похожи на царских дочерей – Ольгу, Татьяну, Анастасию и Марию.

Попробуйте достать журнал "Москва", почитайте несколько номеров. Вы почувствуете, что к вам пришли побеседовать близкие вам люди. Таким станет со своими дневниками и великий князь Константин Константинович. Он знатен, богат, но душа его растворена была в русском народе, в заботах об Отечестве. Нам, советским писателям, встряхнуть бы свою совесть и в год гибели русских детей на всех просторах и границах бывшей империи написать хотя бы строфу, равную по скорби стихотворению великого князя "Умер бедняга в больнице военной".

"Я слез с коня и пошел в Иверскую часовню поклониться Московской святыне... приложился к Иверской иконе, вышел из часовни и сел на лошадь, народ закричал "ура", взяли на плечо и прошли сквозь правый пролет Воскресенских ворот на Красную площадь... Вся Красная площадь пестрела местами для зрителей к будущему вступлению Государя. С нами шла густая толпа, кричали "ура" и кидали шапки в воздух. И вот Святые ворота. Музыка смолкла, мы обнажили головы и вошли в Кремль – сердце России..." (1896 год, 28 марта).

"Поклонился мощам супруги Дмитрия Донского...   На прощанье с Москвой, перед тем, как сесть на лошадь, пошел поклониться московским чудотворцам:

Михаилу Черниговскому с его боярином Федором и Дмитрию Царевичу в Архангельском соборе; трем святителям в Успенском и четвертому в Чудовом монастыре..." (2июня).

Было ли с нами такое и будет ли? На прощание с Москвой, куда мы ходили? Я помню все писательские съезды в Кремле. Много раз прошли мы по холму, где умом и силою вырастала Россия, но "от юности своея и доныне" не оплакивали душою опороченные родные ее черты. Дочь великого князя, умершего в 1915 году, еще жива в Америке, жалею, что в 1990 году не повидал ее, а был близко. Прислали мне "Наши вести", на первой обложке вся семья Константина Константиновича, там и она, Вера, и брат Олег ("Светлый князь"); пережила всю царскую родню, дождалась дня, когда на родине вышла книга стихов его отца и добрые патриоты станут вспоминать брата Олега.

Князь Олег погиб в начале войны 1914 года.

Подруга сестры Чехова, переводчица Т. Л. Щепкина-Куперник, на торжестве освящения лазарета имени князя Олега прочитала свое стихотворение:

О, юный витязь, князь Олег,

Герой невинный и прекрасный,

С душой, еще по-детски ясной

И чистой, как нагорный снег.

Ты мирных дней оставил дело,

Что совершал ты в тишине,

И, как Георгий на коне,

В ряды врагов врубился смело.

И первым очутился ты,

Герой, средь вражеского стана;

Потом – зияющая рана

И мрак могильной темноты.

Смерть как цветок тебя скосила

На пажитях родной земли...

А сколько б дать еще могли

Твоя душа и ум, и сила...

В Витебске отец положил перед умирающим сыном крест св. Георгия, принадлежавший сыну его, Константину Николаевичу.

Отец и сын не застали краха России. В дневниках не было даже намека на предчувствие этого. А разве мы предчувствовали в 1991 году заговор в Беловежской пуще?!

Князь Олег мечтал стать писателем. От любви к Пушкину поступил в Царскосельский лицей, в лицейские годы подготовил к печати автографы Пушкина, уповал издать все уцелевшие рукописи поэта, но офицерский долг сорвал его на войну с немцем.

В моем романе "Наш маленький Париж" Манечка Толстопят шепчет его стихотворение:

Гроза прошла...

Как воздух свеж и чист!

Под каплей дождевой склонился  

                                   скромный лист.

Не шелохнет и дремлет упоенный,

В небесный дивный дар влюбленный.

Ручей скользит по камешкам кремнистым,

По свежим берегам, по рощицам тенистым...

Отрадно, в сырости пленительной ручья,

Мечтами унестись за трелью соловья...

Гроза прошла... а вместе с ней печаль,

И сладко на душе. Гляжу я смело вдаль,

И вновь зовет к себе отчизна дорогая,

Отчизна бедная, несчастная, святая.

Готов забыть я все: страданье, горе, слезы

И страсти гадкие, любовь и дружбу, грезы

И самого себя. Себя ли? Да, себя.

О Русь, страдалица святая, для тебя .

27 сентября 1914 года он во главе своего взвода влетел в немецкий разъезд и после рубки и пленения немцев был убит пулей смертельно раненного врага, нажавшего на курок напоследок. Через сорок лет вспоминал его, простого и милого человека, драгун в Америке, а через восемьдесят в журнале "Военная быль" все еще жалела его чья-то душа и слышала слова: "Перекрести меня...", – сказал он брату Гавриилу Константиновичу". Сберег бы его Господь в 14-м, то в 18-м сброшен был бы он вместе с братом в глубокую шахту большевиками под Алапаевском.

"Боже! Как мне хочется работать на благо России!"

Кто из нас в юности записал такое в свой дневник? Кто сейчас, когда полонена Россия, утруждает себя муками сопротивления? "Смерть брата, – пишет княжна Вера Константиновна кадетам в Сан-Франциско, – особенно тяжело отразилась на отце, она ускорила его кончину. Олег был единственным из нас, кто пошел по стопам отца в литературе...   Я была кровно обижена, когда меня не взяли на похороны. Это было первое в моей жизни горе – его, брата, смерть и то, что не могла присутствовать на его похоронах у нас, в имении Осташево...".

– Что ты так возносишь их? – издавна упрекает меня старый Друг, совершенно равнодушный к царедворской, аристократической, дворянской России.

И не он один ставил мне в вину, даже принижал меня, почитал это какой-то ущербностью.

– Это было давно, развалилось, и не так все блестяще, как тебе кажется, выглядело. Зачем это тебе, крестьянскому сыну?

Я бы мог ответить тебе томами самых умных, самых замечательных сочинителей, светочей, поднести тебе веер фотографий, и сами лица, глаза и отблеск достоинства рассказали бы тебе обо всем. И я только   спрашиваю: разве тебе это поклонение мешает? Кому мешает еще? Вам, господа советские, не мешают статьи о любовных похождениях Берии, исповеди любовниц других вождей, тайны подвалов ЧК, рожи террористов, пакости волчьей борьбы за власть после 17-го года? Ну, оставьте нам утешение: были в России князья, которые на прощание с Москвой ушли поклониться мощам вдовы Дмитрия Донского, укреплялись перед ратной битвой словами императора Николая I: "Мы, князья, обязаны высоко нести свой стяг, чтобы оправдать в глазах народа свое происхождение". В Екатеринбурге, в Алапаевске, в изгнании они умирали, думали о России с тем же чувством. Не будет счастья в стране, где до сих пор в духе 30-х годов какая-то читательница (наверное, учительница) проклинает дворян, офицерство и, бедняжка, с упоением толкует фальшивые старые карикатуры: "бежали как крысы с корабля". Это называется "идейностью". Дорого она обошлась России. И мы ничего не поняли. На что тогда жалуемся сейчас? Царь во время войны отдал все свои сбережения. Эти, продав наши леса, нефть, золото, металлы, переправили двести миллиардов на Запад и заставили нас просить на коленях у американского президента всего только шесть. Давайте читать "Московский журнал", а не газетенку "Легкий флирт". Инокиня Марина (Черткова) с вершины Елеонской горы расскажет вам, что говорили праведники, подвизавшиеся в подвигах на Святой Земле, об Императорской семье, на личные средства купившей участок в Гефсиманском саду, за свое благочестие заслужившей поклон архимандрита: "Да пребудет с ними и в них неотступно благодать Божия!" Не в барах и в ночных клубах проводили время, а за неделю пять ночей молились у Гроба Господня.

Так жили русские люди – от царя, великих князей и до калики перехожего с котомкой.

Пора нам выбирать: кого помнить, кому кланяться и чьи высказывания и стихи переписывать.

Виктор Лихоносов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"