На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Раритет  

Версия для печати

Грех земле

Письмо к другу

В монастыре ударили к вечерне. Я пишу тебе, сидя в своем мезонинчике в две комнаты, с розовою геранью на окне, с привычной, старой тишиной, дополна наполняющей мои две комнаты. До меня здесь жила какая-то старушка. На стенах висят старые генералы в синих рамках и пожелтевшая олеография «Буря» в золотой блеклой раме. Стенные часы одни хрипло шумят в комнате. Колокол зовет к обычной воскресной вечерне, а я вспоминаю то, что рассказывал мне недавно кладбищенский священник. Слушаю колокольный звон и вспоминаю.

В покаянные дни у него на кладбище была всенародная общая исповедь. Кто пойдет исповедоваться к кладбищенскому батюшке? У всякого свой приход. Но пришли все-таки и каялись: это были – или кто к кладбищу привыкли, частые хаживатели на милые могилы, или кто знает, как идет общая исповедь. Батюшка перечислял грехи по заповедям, объясняя, как и чем кто прегрешает против заповедей – и все каялись.

Завидовали? – Да, конечно, завидовали: как не завидовать – у одного много, у другого нет ничего.

Осуждали? – И осуждали. Грешны. Помним, все помним: «Не судите, да не судимы будете», но не можем, не можем не судить. Осуждали, и какая-то проклятая легкость закрадывается в душу, как осудишь: точно что сбросишь с души, и полегчает. Конечно, это обман, это от дьявола, но падка душа на эту легкоту от осуждения. Грешны. Осуждали.

И говорили, и роптали на Бога, и отчаивались в Его силе, и лгали, и гордились. Всякому греху было место, было время, была воля. И все, все, сколько ни было в церкви, как в одном.

До чего подлинно и, несомненно, это бесспорнейшее из равенств, – равенство, действительно, достигнутое, прочное, всеобщее – равенство в грехе.

Как тяжело! Вот общность, вот объединение, – и в какой тоске смотришь на себя. Вспоминается горькое слово Апостола: «Единем человеком грех в мiр вниде и грехом смерть. И тако смерть во все человецы вниде, в нем же вси согрешиша» (      ) [2] , – вспоминается с тоской, с отчаянием. О, как чувствуется это горькое братство по греху с каждым, – вот с этой плачущей старушкой в штопаном платке, вот с той худой женщиной с грудным ребенком, вот с тем замкнутым, почти угрюмым мужиком в поддевке, что стоит у старого Николы и смотрит в землю! Все, все в грехе – и всё одно и то же, одно и то же.

И всякому греху свое место: в заповедях тысячелетние и нерушимые даны ему определения. Мера греха определена – и в течение тысячелетий его мерит своим падением человечество.

Тут нет власти истории: одно и то же, одно и то же.

Первая заповедь – и плачь, и кайся, что нарушил ее. Вторая – и опять время слезам твоим и сокрушению.

И третья, и четвертая, и все десять.

Так шла общая исповедь – и кончалась, и вдруг один из исповедников – солдат, еще молодой, красивый, сильный, и одет чисто и складно, – встал на колени у левого крилоса и сказал с тоской, со скукой тяжкой и давящей в голосе:

– А я еще, батюшка, грешен.

– Так кайся, – отвечал священник.

– Я без заповедей грешен. Я земле грешен.

– Может быть, отдельно скажешь?

– Нет, я тут же, где уж все. Со всеми.

Положил фуражку на пол.

– Я земле грешен. Слушал я – в заповедях об этом не сказано – а грех у меня этот есть. Каюсь.

Священник не понимал, не понимали оставшиеся в храме исповедники, какой это грех, а солдат мучился, все пытался объяснить и не мог, а все твердил упорно:

– Я земле грешен. Каюсь.

И было видно: это-то и томило его, это-то и есть главный грех, а те, другие грехи: крал, обидел, завидовал и проч. – только добавок к этому главному греху.

Покаешься в этом – и отпадут все остальные.

Священник не знал, как ему помочь. Потом догадался:

– Ну, рассказывай, как жил: на земле жил, на земле грешил. Все, что тебя мучает, тут и обнаружится. Говори все по порядку.

– Вот, вот, – обрадовался солдат. И стал рассказывать свою жизнь – с тех пор, как ушел из деревни на войну.

Его жизнь – совсем не его жизнь, т.е. в ней не было ничего отдельного, ничего своего, особого, с другими не общего.

Солдат рассказывал обыкновенную русскую солдатскую жизнь последних четырех лет.

Ты помнишь строчку современного поэта:

Мы – дети страшных лет России?

Вот это и рассказывал один из таких детей. Назови его как хочешь: для Церкви он – просто грешник, как я, как мы, как все мы.

Он был на войне. Он ушел с войны в деревню и опять в город для войны. Он убивал и мог быть убит. Он ненавидел и его ненавидели. Он зарился на вещи, на легкую, богатую жизнь и добывал ее себе, что-то пел, что-то кричал, от каких-то побед ликовал, чьим-то слезам радовался – и вот теперь тоскует на каменном церковном полу, и в заповедях, на тысячелетия отмеривших меру грехам человеческим, не находит места своему греху, и мучается бессловный, бессильный сказать, что же он сделал такого, что самое слово не вскрывает томящего греха, и только объявляет с тоской:

– Я землю обидел. Я земле согрешил.

Что же он сделал?..

(1918)

Публикации подготовили А.А.Аникин и А.Б. Галкин



[1] РГАЛИ, ф. 2980, оп. 1, д. 185, л . 31–34. Печатается впервые.

[2] В рукописи оставлены пустые скобки; источник – Рим. 5, 12 (публ.)

Сергей Дурылин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"