На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Ангел белокрылый

Рождественский рассказ времён Первой Великой войны

– Тссс... – остановил Шурик, гимназист первого приготовительного класса, трёхлетнюю Леночку, с шумом вбежавшую в комнату. – Ты забыла, что мама нездорова. У неё очень болит головка.

Леночка при­смирела. Её тёмно-карие глаза сделались большими и серьёзными. Взглянув за ширмы, где лежала мать, она протянула:

– Бе-едненькая, – и, подумав, добавила, – а кто зе нам купит ёлку?

Шурик в ответ только печально опустил голову. Он на цыпочках подошёл к пяльцам, стоявшим возле ширм, и откинул полот­няную тряпку, покрывавшую вышивку. С тёмно-синего сукна на него глянул прекрасный, белокрылый ангел, несущий в руке пушистую ёлку, с горящими свечами. Ангел летел над домиками, выглядывав­шими из-под глубокого снега. Над селом возвышалась церковь, на колокольне раскачивались колокола. Шурик закрыл глаза. Точно наяву, поплыл, уносясь вдаль, радостный, рождественский звон. Мальчик знал каждую черту, каждый стежок этой вышитой картины.

Татьяна Владимировна (так звали маму) последние дни до глубокой ночи была за работой. Мать говорила Шурику, что за эту вышивку она получить много денег и купит такую же, как и у ангела, пушистую, кудрявую ёлку. На её ветви они набросят серебряный и золотой дождь, повесят сверкающие, разноцветные шары. На тоненьких ножках-пружинках будут покачиваться лёгкие, стеклянные птички. Со шкафа в передней достанут картонную коробку и вынут звезду, ещё купленную папой, когда он последний раз приезжал с фронта. «Милый, весёлый папа», – с грустью подумал Шурик. Третьего января будет год, как он уехал на позиции и больше не вернулся. Мать часто читает, плача, вырезки из газеты, где в списках «Пропавших без вести» поме­щена фамилия, имя и чин её мужа. В разговоре со знакомыми Татьяна Владимировна произносила дрожащим голосом три страшных слова: «Может быть, убит». У Шурика тогда холодило и сжималось сердце. «Значит, я никогда не увижу папочку?», – с отчаянием думал маль­чик.

Шурик посмотрел на стоявшую на письменном столе фотографию штабс-капитана с открытым, прямым взглядом, с густыми волосами. «Вот какой у меня был красивый, храбрый папа, – прошептал он и тут же поправил себя. – Не был, а есть, есть, есть!».

Татьяна Владимировна вчера, вернувшись из пассажа, где она под­бирала золотисто-кремовый шёлк для кудрей ангела, почувствовала силь­ный озноб. Всё же до сумерок она просидела за работой, но, не кончив крышу колокольни и нескольких занесённых снегом коричневых деревьев, слегла. Весь сегодняшний день она прометалась в жару и только к вечеру забылась тяжёлым сном.

Наступили морозные, синие сумерки. Леночка, со свисшими на лоб кудряшками, водила пальцем по стеклу, сдвигая тоненьки льдинки, собравшиеся около рамы.

«Дзууу... дзууу…», – передразнила она пробежавший мимо дома трамвай.

Шурик прислушивался к звону посуды на кухне квартирной хо­зяйки, Дарьи Тимофеевны, которую дети боялись и не любили. «Брысь, проклятая! Под ногами вертишься!», – доносился её злой, хриплый голос.

– Бедненькая косеська Муроська, её гонят, – прозвенел Леночкин голосок, и мать застонала во сне.

– Тссс... – Шурик погрозил сестре пальцем.

В комнату вошла с охапкой дров молодая, краснощёкая Груня, которая прислуживала и Татьяне Владимировне

– Барыня-то заснули, что ли? – спросила она.

Шурик утвердительно кивнул головой.

– Хоть бы за доктором сбегать, а то сгорит, как есть сгорит, – шептала Груня, осторожно складывая возле печки дрова. – И как на грех, ни одна знакомая не заходит, все к празднику приготовляются.

Шурик тронул Груню за плечо и решительно сказал:

– Ты за мамой посмотри, а я поищу доктора.

Груня удивлённо посмотрела на мальчика.

– Ты рехнулся. Да разве я тебя пущу? Мамаша бранить будет, что я не доглядела. Разве ты куда один ходишь?

– Если ты меня не пустишь, всё равно убегу, – угрожающе зашептал Шурик.

– Вишь, какой прыткий! Подожди, я у Дарьи Тимофеевны попрошусь, а ты пригляди за мамашей.

Через несколько секунд в коридоре громко хлопнула дверь.

– Так я тебя и пущу! Держи карман шире. К празднику надо готовить, а она норовит убежать. С этой барыней ничего не сделается, не помрёт, – так бранила Груню Дарья Тимофеевна.

У Шурика сжалось сердце.

Татьяна Владимировна застонала, приподняла голову, невидящими глазами посмотрела на сына и пробормотала:

– Отгоните, отгоните от меня эту чёрную собаку!

Мальчику стало страшно.

– Мама, мама, что ты говоришь? Что с тобой? – наклонившись над матерью, спрашивал Шурик.

Но Татьяна Владимировна, тяжело дыша, опять откинулась на подушку.

«Я побегу за доктором. Буду на улице спрашивать, где он живёт. Маме плохо, Господи, мама может умереть», – с отчаянием думал мальчик. Леночка тихонько тянула его за курточку. Шурик слегка оттолкнул сестру и, указывая на скамейку возле кровати, приказал:

– Сиди здесь. К печке не подходи, понимаешь?

Шурик направился к дверям, но почему-то обернулся. Его взгляд упал на вышитого ангела. В сумерках он казался живым. Его золотисто-белокурые волосы слегка по­блёскивали, синие глаза смотрели на мальчика долгим, ласкающим взором. Шурик опустился на колени, сложив на груди тоненькие руки: «Милый, милый ангел, помоги мне найти доктора. Мне не надо ёлку, не надо игрушек, я хочу только, чтобы мамочка была здорова». По детским, розовым щекам текли крупные слёзы...

Склонив головку на бок, на него смотрела Леночка и повторяла:

– Сурик умник, Сурик умник, он молится Бозеньке.

Шурик поднялся, бесшумно прошёл в переднюю, снял с вешалки светло-серое форменное пальто, – его гордость! – надвинул фуражку до самых бровей, нажал задвижку английского замка – и очутился на площадке лестницы...

Только он хотел отворить тяжёлую дверь подъезда, как она от­крылась сама. Перед ним предстала высокая, молодая дама, закутанная в тёмно-серый мех, вероятно, её удивило серьёзное, сосредоточенное лицо Шурика. Она улыбнулась ему. Мальчик в ответ неожиданно для себя отчеканил:

– Пожалуйста, скажите, где живёт доктор? Мне надо найти его.

– Где, в этом доме? – спросила дама.

– Нет, я сам здесь живу... но у меня очень, очень больна мама, и я иду искать доктора.

– Ты идёшь один, не зная куда? Неужели некого послать за докто­ром?

Вдруг какая-то мысль осенила её.

– Стой, малыш, как твоя фамилия?

– Зорин, – ответил мальчик, – Александр Евгеньевич, но меня все зовут просто Шурик.

– Так я же ищу твою маму. Она вышивала для моих ребяток летящего ангела.

– Да, да, она, она! – обрадовался мальчик.

– Шурик, – приказала дама, – сейчас же возвращайся к маме.

– Нет, нет, я иду искать доктора, – чуть не плача, запротестовал мальчик.

– Постой, слушай, – успокаивала его незнакомка, – я пойду в сосед­нюю аптеку и вызову по телефону доктора... Впрочем, подожди. Вот же телефон.

Мальчик с бьющимся сердцем, с горящими щеками слушал, как «добрая дама» (так он мысленно назвал незнакомку) разгова­ривала с врачом:

– Я вас очень прошу, – звучал её низкий, мягкий голос. – Больная, видимо, оставлена на произвол судьбы. Значит, через не­сколько минут приедете. Благодарю вас.

Дама повесила трубку, взяла мальчика за руку и проговорила:

– Ну, малыш, познакомимся: меня зовут Лидия Александровна. Веди меня к маме.

Они поднялись на третий этаж. Шурик робко нажал кнопку звонка, подумав: «А вдруг дверь откроет не Груня, а Дарья Тимофе­евна». Он просиял, когда услышал шлёпающие шаги. Груня открыла дверь и ахнула, увидев мальчика с незнакомой дамой:

– Ах, батюшки, да как же это ты...

– Молчи, молчи, Грунечка. После расскажу, – зашептал Шурик. – Лидия Александровна мамочку знает и доктора позвала.

– Слава Те Господи! – с облегчением вздохнула Груня.

Комната слабо освещалась мерцающим огоньком лампады, теп­лившейся перед тёмным, серебряным образом. Шурику на мгновение показалось, что длинные, золотистые стрелы-лучи протянулись от лам­пады к кудрявым волосам ангела и легли светящимся ореолом вокруг его головы.

– Мама здесь, за ширмами, – шептал мальчик.

Лидия Александровна подошла к больной.

– Кто это? – раздался взвол­нованный голос. – Почему темно? У меня голова раскалывается от боли. Пить!

Лидия Александровна взяла из дрожащих рук мальчика стакан с водою и поднесла его к пылающим губам Татьяны Владимировны. Больная утолила жажду и, заметив склонившееся над ней лицо, спросила:

– Кто, кто вы?

– Успокойтесь, – ласково говорила Лидия Александровна, поливая во­дою полотенце и кладя его на горячий лоб больной. – Это я, Харитонова, ваша заказчица. Я не знала, что вы заболели. Проходя мимо вашего дома, я решила взглянуть на вашу работу. А в подъезде встретила Шурика...

Татьяна Владимировна плохо слушала, что ей говорили, но, почувствовав на лбу прикосновение чего-то холодного, сказала:

– Ах, как хорошо!

Зазвенел звонок. Прошлёпали Грушины туфли. Вскоре прозвучал её приветливый, протяжный голос:

– Сюда-с, барин. Да что это, как темно? Ты, Шурик, не догадался электричество зажечь?

– Ах, Груня, сейчас, сейчас, – заторопился мальчик.

Матовый, ровный света, блеснувший из-под шёлкового абажура лампы, осветил высокого, плотного старика с румяными щеками и белой пушистой бородою...

Мальчик с волнением слушал густой бас, доносившийся из-за ширмы:

– Так, так, вдохните глубже.

«Маму слушает: трубочку приставляет, молоточком стучит, – думал Шурик. – А вдруг скажет что-нибудь страшное?».

– Ну-с, Лидия Александровна, пугаться не надо, – снова забасил доктор. – Сильная простуда. При хорошем уходе, можно остановить начи­нающийся процесс в правом лёгком.

– Как я вам благодарна, Лидия Александровна, – вдруг с радостью услышал Шурик слабый голос матери. – Я в потёмках вас не узнала. Я, кажется, спала. Какие-то страхи чудились. Точно...

– Не мудрено, сударыня, – прервал её доктор. – Жар у вас порядоч­ный. А вот как мы вас ночью одну оставим?

– Не беспокойтесь, – послышался голос Лидии Александровны. – Мне, как бывшей сестре милосердия, было бы стыдно не подежурить ночь у Татьяны Владимировны. Предписания же исполню в точности. Я потелефонирую мужу. А завтра, пожалуйста, навестите Татьяну Владимировну.

– Как же, как же непременно. Итак, до свидания, – говорил доктор, выходя из-за ширм. – Смотрите, дорогая Лидия Александровна, ведь это просто художественное произведение! – вдруг воскликнул он, останавли­ваясь перед пяльцами. – Что за тона, что за выражение глаз!

– Прекрасно... точно живой, парящий ангел. Мои ребята в восторге будут, – любуясь панно, проговорила Лидия Александровна.

– Мы все о Леночке забыли, а она заснула, – громким шёпотом произнёс вдруг Шурик, наклонившись над сестрёнкой, сладко спавшей на плюшевой подушке между толстым, старым диваном и выступом печки. На розовой ладони покоилась кудрявая головка. Другая рука об­нимала фланелевого зайку с оторванным ухом.

– Вот вам и вторая картина, не менее прекрасная. Заглядеться не мудрено. Только мне ещё надо двух больных навестить. До завтра, – сказал доктор и вышел из комнаты.

 

*

 

Из-за крыши двухэтажного дома вынырнуло морозное, низкое солн­це и озарило алым светом крошечную комнату Шурика – «закоулочек», как её называла Татьяна Владимировна. Мальчик вскочил. Первой мыслью было: каким образом он, решивший дежурить всю ночь возле матери, очутился здесь? Вчера принёс он из кухни таз с ледяной водою, чтобы смочить мамино полотенце. Потом со страхом смотрел он на Лидию Александровну, когда она касалась пылающей ватой, горевшей на конце железной палочки, дна маленьких стеклянных баночек и тут же наставляла их на больной бок матери. Помнил он, как Груня раздевала спящую Леночку и укладывала спать в её постельку с высокою, голубою сеткой. Он присел на ковёр возле маминой кровати... Боже, какой стыд! Неужели он заснул, и его, как и Леночку, раздевала и укладывала спать Груня?..

Шурик взглянул в окно. Горел и сиял крест храма. Розовели оснеженные, золотые купола. С голубого, немного туманного неба падали редкие, лёгкие звёздочки-снежинки. Расцветало солнечное, прекрасное ут­ро Сочельника.

«Вчера мне ангел послал доктора, – вдруг вспомнил Шурик, – а я так обрадовался, что и не поблагодарил его».

Мальчик быстро оделся. На цыпочках войдя в комнату матери, он прислушался и осторожно глянул за ширмы. Татьяна Владимировна тихо, казалось, безмятежно спала. Её лицо слегка розовело. Лидия Але­ксандровна сидела с закрытыми глазами, откинув голову на спинку кресла. «Верно, тоже заснула. Какая она добрая, эта тётя», – подумал Шурик.

Он подошёл к пяльцам. Утренний свет скользил по блестящим шелкам. Лицо ангела было праздничным, озарённым. Крылья отливали серебром.

Мальчик встретил ангела с ясною, весёлою улыбкой, как своего старого, верного друга. «Спасибо! – сказал он ему. – Ты спас маму. Не знаю, чем тебя отблагодарить. Для меня всего дороже мои столярные принадлежности. Маленькие, но совсем как настоящие, пилки, рубанок, всякие доски, длинные и короткие. Но я знаю – они тебе не нужны. Ты летаешь и поёшь Богу прекрасные песни, которых не слышат люди. Я прошу тебя ещё об одном. Ты знаешь, что у меня пропал папа, найди мне его! Верни его маме! Ты слышишь? Милый ангел? Ведь ты слышишь! Исполни». И в ответ, – Шурик даже вздрогнул – тысячи ярких лучей брызнули из глаз ангела, алые губы расцвели ласковой улыбкой, и кудрявая голова тихо наклонилась. Шурик закрыл лицо руками. Он плакал тихими, радостными слезами.

 

*

В ясный Сочельник, вдоль снежных, необозримых равнин, мчался тяжёлый, грохочущий, чёрный поезд, нарушая безмятежную ти­шину спящих, зимних полей, выпуская к синему небу клочки тёмно-серого, едкого дыма.

В купе второго класса несколько офицеров, ехавших с фронта в отпуск, с возрастающим интересом слушали штабс-капитана, ещё молодого, но уже с проседью в густых, каштановых волосах. Он рассказывал о своём побеге из австрийского плена – о пережитых мытарствах, о голоде, о том, как он едва не замёрз, просидев, спасаясь от преследования, целый день в занесённом снегом овраге.

– Да, – заметил, после минуты всеобщего молчания, один из офицеров, – редко, кто отважится бежать зимою.

– Никто, как Бог, – ответил штабс-капитан и добавил:

– У меня семья. Мысль о ней укрепляла меня. Лишь бы моих найти живыми и здоровыми. Через несколько дней будет ровно год, как я расстался с ними.

День тянулся бесконечно долго. Надвинулись, наконец, сумерки.

Вдали показалось огненное сияние. Родной город мерцал миллионами огней. Он обещал усталым покой, уют, счастье...

 

*

 

– Ба, кого я вижу! Маруся, Серёжа! – удивился доктор, входя в комнату Татьяны Владимировны. Навстречу ему бросились стройный, смуг­лый мальчик лет шести и тоненькая, смуглая девочка, года на два стар­ше брата.

– Тише, – остановил их Михаил Степанович, бросив взгляд в сторону больной, он увидел вместо ширм открытую кровать. Татьяна Владимировна лежала в кружевном чепчике, с толстою косою на плече.

– Да это просто чудеса! Вы совсем молодцом. Только почему у вас такая весёлая компания? Она же вам мешает.

– В этом вините меня, – послышался голос Лидии Александровны. – Мы в точности исполнили ваши предписания. А Татьяна Владимировна настолько хорошо себя почувствовала, что не хотела лишать детей ра­достей Сочельника и разрешила мне подарить им эту маленькую ёлку.

Она указала глазами на кудрявое, блестевшее украшениями деревце, стоявшее на круглом лаковом столе.

– А что мои ребятишки здесь, так я взяла с них слово, что если они будут громко выражать свои восторги, то будут отправлены домой.

– Доктор, – приподнявшись от подушки, заговорила Татьяна Владимировна, – я настолько хорошо себя чувствую, что не вправе считать себя больной.

– Те, те, те... – прервал её Михаил Степанович. – Вы, кажется, сожалеете, что с вами ничего серьёзного не произошло. Если вы, слава Богу, чувствуете себя лучше, так это не значит, что вы здоровы. Вот видите, – заметил доктор, когда Татьяна Владимировна закашлялась.

Выслушав больную, он сказал:

– Я вам запрещаю раньше четырёх-пяти дней вставать с кровати. Хотя Лидия Александровна и чудеса сделала, ваш правый бок ещё не благополучен. Вам нужен покой, – взглядывая на четырёх детей, добавил доктор.

– Не думайте, доктор, что ребятишки мне мешают – мне так ве­село на них смотреть.

– В таком случае разрешите мне распорядиться ими. Визиты я свои кончил, спешить домой мне, старому холостяку, незачем. Ну, ве­сёлая компания, – обратился он к детям, – давайте ёлку зажигать.

Вскоре комната озарилась тёплым, мерцающим блеском свечей... Когда Шурик стал поджигать «прыгающие звёздочки», как он называл маленькие ёлочные ракеты, то Леночка, было, не выдержала и за­визжала от восторга, но тут же получила такой гневный взгляд брата, что мгновенно затихла.        

Доктор, Лидия Александровна и дети составили хоровод и под нежную музыку игрушечного органа, со счастливыми улыбками закру­жились вокруг ёлки.

Шурик посмотрел на тёмное окно. Поблескивали звёзды чистые, почти немигающие...

«Сегодня ангелы должны летать низко-низко над землей. А вот я их не вижу. Но зато здесь с нами ангел, который мне помогает, – с любовью думал Шурик. – Он дал мне даже то, чего я и не просил – игрушки, ёлку, конфеты. Всё у меня есть. Вот только папа... Папы, папы нет», – мелькнула горькая мысль. Он вдруг встретился взглядом с матерью. В её больших, грустных глазах он прочёл ту же тоску. Он понял, как ей должно быть грустно среди счастливых, улыбаю­щихся лиц...

Мальчик украдкой взглянул на своего ангела. Его губы были полу­открыты: вот-вот он скажет ликующее, торжественное слово.

Кто-то стукнул в дверь. Шурик, вздрогнув всем телом, обер­нулся, оставил хоровод и быстрым движением ринулся к двери. Он увидал статного, высокого штабс-капитана с густыми каштановыми волосами, с проседью на висках... «Папа!.. Папа!..». Сзади себя он услышал крик матери. Татьяна Владимировна без чувств откину­лась на подушку. Через несколько минут, с помощью доктора при­ведённая в чувство, она обменивалась бесконечно-счастливыми взглядами с мужем, сидевшим у неё в ногах, на кровати. По её бледным щекам струились невольные слёзы, и она шептала: «Не знаю, живу я, или сплю».

Шурик, молча покрывавший поцелуями загрубевшую, сильную руку отца, вдруг горячо, взволнованно заговорил:

– Мама, мама! Ты знаешь, это – ангел, да это ангел, которого ты вышила, вернул нам папу. Когда ты заболела, и я не знал, что делать, я просил у него, чтобы он помог мне найти доктора, и я встретил добрую Лидию Александров­ну. Потом... я молился ему о папе, и ты видишь – он услышал меня.

Татьяна Владимировна, прижимая к груди темнокудрую головку сына, говорила:

– Глупый, мой глупый, мой маленький. Не вышитый мною шёл­ковый ангел исполнил твою просьбу, а Господь, Который слышит каж­дое биение твоего детского, чуткого сердца, Тот Который сошёл с неба, чтобы спасти нас, бедных, грешных людей. Он пришел к нам в тихую, торжественную Рождественскую ночь...

* «Православная жизнь», 1957 г.

Монахиня Варвара (Суханова)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"