На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

В схватке. Исконный враг меняет тактику (продолжение)

Фильм 19-й (вторая половина 2001 года). Фрагменты киноповести - политического детектива "В схватке"

Фаина Зиновьевна и Кругляк медленно идут по аллее Измайловского парка.

- И как давно вы знаете Огрызкина? - спрашивает Фаина Зиновьевна.

- Давно, Фаина Зиновьевна! - отвечает Кругляк. - Очень даже давно! Пожалуй, с первых дней его появления в Москве, когда он только-только женился на столичной диве. И по сию пору, Фаина Зиновьевна, с Огрызкиным поддерживаю теснейший контакт! К примеру, вчера вечером заходит он ко мне на огонек, садится в кресло и просит поставить ему <Аве Марию>. Просьбу его я, естественно, выполнил. А он, молча, задумчиво прослушал песнопение и грустно говорит мне: <Вот я сейчас возвращусь домой в так называемую семью, а там у меня ни с кем ничего общего: великовозрастный сын-гомосексуалист, дочь - законченная наркоманка и к тому же еще практикующая лесбиянка, а жена с тещей всеми своими помыслами уже на земле обетованной, где, надо полагать, арабские боевики достойно встретят их по высшему разряду:> Кстати, Фаина Зиновьевна, будущую жену Огрызкина поначалу мне тоже предлагали в жены, когда я задумал поселиться в Москве. Но я, как и многие другие периферийные женихи-соискатели московской прописки, напрочь отверг ее тогда. Огрызкин же оказался непритязательным при выборе себе невесты. Он решительно подхватил отвергнутую всеми перезревшую, намалеванную куклу и поволок ее в ЗАГС. И Огрызкин не прогадал! Тут же он поселился в шикарной московской квартире со всеми современными удобствами, мгновенно получил желаемую столичную прописку и устремился делать карьеру.

- Расскажите, что вы знаете об этом Огрызкине. - велит Фаина Зиновьевна. - Я хочу знать о нем всех.

- О, об Огрызкине я знаю многое! - говорит Кругляк. - Наверное, все знаю, Фаина Зиновьевна! Огрызкин мне десятки раз пересказывал при наших многочисленных встречах во всех подробностях перипетии своей жизни. Особенно он впадает в воспоминания каждый год в день смерти матери. И каждый раз винит себя, что именно своей скоропалительной женитьбой на московской еврейке он свел родную мать в могилу. А в последнее время Огрызкин и вовсе объявил себя верующим, посещает регулярно церковь, отвешивает низкие поклоны, ставит бесчисленное количество свечек в память матери и завел себе даже духовника: Между прочим, Фаина Зиновьевна, мать Огрызкина так и не посетила квартиру столичной избранницы сына, где он поселился после женитьбы.

- Мать Огрызкина что, антисемитка? - брезгливо бросает собеседница Кругляка.

- Нет, нет, Фаина Зиновьевна! - запальчиво заверяет Кругляк. - Ничего подобного! Сам Огрызкин, я бы сказал, даже откровенный русофоб, начисто ненавидит своих соплеменников и все русское, почем попало поносит среду, из которой вышел, и искренне восхищается умом и талантами представителей избранного народа. Так что тут, Фаина Зиновьевна, все в порядке! А мать Огрызкина просто тяжело переживала потерю единственного любимого сына, который из-за карьеры и в поисках роскоши, очертя голову, подался в унизительные для каждого уважающего себя мужчины примаки: Мать Огрызкина и побывала-то в Москве, после того, как ее сын женился, всего один-единственный раз. А вот посетить московскую квартиру, где поселился ее сын, так и не по-желала.

- Это ж почему? - с сарказмом восклицает Фаина Зиновьевна. - Снова проявились какие-то плебейские причуды матери Огрызкина?

- По сему поводу Огрызкин поведал следующее: - поясняет Кругляк. - К сожалению, в тот единственный приезд матери в Москву Огрызкин задержался на сутки в командировке и не смог встретить на вокзале, как было ранее условлено. Мать, не дождавшись сына на вокзале и имея на руках его адрес, решила сама добираться. Взяла такси и разыскала улицу, дом и квартиру, в которой сын поселился. Нажала на кнопку у двери и стала ждать. Минут через пять дверь распахнулась и перед ней предстала оплывшая, пожилая, заспанная, патлатая, с сальными волосами женщина, с огромным крючковатым носом, в замусоленном креп-сатиновом халате теща ее сына. Но не это особо мутило мать Огрызкина. Из открытой прихожей на нее резко пахнуло специфическим, характерным исключительно только для еврейского местечкового очага, букетом запахов: псины, чеснока и духов <Красная Москва>. Это-то окончательно и сразило мать Огрызкина. Рефлекторно отпрянув от двери и к ужасу своему, представив, что ее единственный, любимый сын обречен ежедневно и такую вонь, она, извинившись, назвала вымышленную фамилию того, кого она якобы разыскивает.

- Мать Огрызкина так и не повидала своего сына? - подивилась Фаина Зиновьевна.

- Повидала, - сказал Кругляк. - Мать Огрызкина остановилась у своих дальних родственников-москвичей. Туда сын и подъезжал пару раз: Да только не долго мать Огрызкина оставалась в Москве. А вернувшись к себе домой, она скоропостижно скончалась: сердчишко окончательно сдало.

- Сам-то Огрызкин откуда прибыл в Москву? - интересуется Фаина Зиновьевна.

- Из Днепропетровска, - говорит Кругляк, - там родился, там окончил металлургический институт:

- И сразу по окончании вуза Огрызкин устремился в Москву? - спрашивает Фаина Зиновьевна.

- Никак нет! Поначалу, как молодой специалист, по распределению попал на Новокузнецкий металлургический комбинат помощником мастера. Там-то он, по его собственному признанию, просветился и прозрел. Впервые оторвавшись от маминой юбки и вкусив прелести рабочего общежития, а также едва выстояв две смены у пышущей жа-ром мартеновской печи, он сказал себе: <Ну, нет! Это не для меня! Не знаю еще, как я буду выбираться из этой ямы, но с этим быдлом мне не по пути. С ними я жить не буду!> Огрызкин был потрясен раскрывшейся перед ним реальной стороной жизнью и ужаснулся тому, что ему предстоит испытать, оставаясь там, на комбинате. Слишком долгим и тягостным путь к высшему благу ему показался. А хотелось, ой как хотелось, чтобы сразу было все: и цветной телевизор с магнитофонной приставкой, и холодильник, и все такое прочее из современной бытовой атрибутики. А в придачу к роскошной квартире еще хотелось и забугорного автомобиля. И тут впервые в своей жизни, говорит Огрызкин, он проявил волевой, решительный характер. Всякими правдами-неправдами, ссылаясь на болезнь престарелой матери, месяц спустя, он рванул из Новокузнецка в Днепропетровск в родные места и устроился в какое-то конструкторское бюро. Но и там душа его не находила покоя. Не мог Огрызкин вечно прозябать вместе с матерью в семнадцатиметровой комнате коммунальной квартиры. Вот тут-то у него и созрела мысль решить все свои житейские проблемы, женившись на какой-либо уродливой московской еврейке. Они, мол, все могут, рассуждал Оргызкин, а с лица воды не пить. И так он увлекся реализацией спасительной для него задумки, что вскоре нашлись и сговорчивые посредники, которые за сносное вознаграждение и подыскали ему в Москве из еврейской диаспоры эту самую перезревшую диву. И сколько родная мать в слезах не уговаривала Огрызкина не делать опрометчивого шага, не губить свою жизнь и нейти в примаки из-за карьеры, но все оказалось тщетным. Огрызкин был непреклонен в осуществлении своей мечты!

- С этим все ясно! - обрывает Фаина Зиновьевна. - А теперь скажите: Огрызкин действительно ненавидит Корнева?

- Очень, Фаина Зиновьевна! - восклицает Кругляк. - Я не встречал созданья в образе людском, чтобы так жадно желало человека погубить или хотя бы поспособствовать этому и быть свидетелем его жизненного краха. Огрызкин в душе злейший враг Корнева. На словах Корнев для него все и вся, а в душе другое. Его заветная мечта увидеть Корнева повержен-ным и в полнейшей немощи! Личное озлобление Огрызкина на любые ша-ги может толкнуть. Огрызкин не простит Корневу и то, что он его, ответработника ЦК КПСС, опозорил, приняв у него экзамен в своем заочном юридическом институте лишь с пятого или с шестого захода, и то, как чуть позже его, уже добравшегося до кресла заместителя заведующего отделом ЦК КПСС, огрел зубодробильным фельетоном, в котором представил Огрызкина изощренным, многолетним покровителем воров из золотодобывающих артелей. После этого фельетона Огрызкин на глазах одряхлел, поседел и еле удержался в ЦК на вторых ролях. Но особенно Огрызкин ненавидит Корнева за то, что он такой вот всегда идейно-бескомпромиссный бессеребренник-идеалист, прагматик, реалист и ему все сходит с рук. А Огрызкину-то с его сомнительными делишками приходится довольствоваться своей вечной ничтожностью, которая понятна всему его окружению и не только.

- А что, Корнев, регулярно общаясь с Огрызкиным, такого вот потаенного негативного настроя к себе со стороны Огрызкина не чувствует?

- Не сомневаюсь, что Корнев видит Огрызкина насквозь!

- Я не понимаю, - недоумевает Фаина Зиновьевна, - зачем же Корнев тогда подпускает к себе Огрызкина?

- Для чистоты непрерывно проводимого Корневым естественного психологически-социологического эксперимента, - поясняет Кругляк. - Корнев не хочет упрощать жиз-ненную ситуацию и действует по принципу: с какой бы стороны не грозила ему опасность, он идет ей навстречу.

- Итак, по-вашему разумению, Корнев - хороший человек? - спрашивает Фаина Зиновьевна.

- Да, Фаина Зиновьевна, Корнев - хороший человек! - подтверждает Кругляк.

- А вы знаете, что пишет он о нашем движении? - возмущается Фаина Зиновьевна.

- О, нет, нет, нет, Фаина Зи-новьевна, я не точно выразился! - мгновенно реагирует Кругляк. - Словами <Корнев - хороший человек> я хочу лишь сказать, что Корнев, поймите меня правильно, человек основательный. Однако весь капитал его в надеждах. У него одно произведение создается, второе - в планах, а третье - уже печатается: Но при всем при том он жил и живет, по сути, в нищете, в коммунальной квартире: Несмотря на это, он человек основательный:

- Но вы ведь тоже ненавидите Корнева? - ядовито замечает Фаина Зиновьевна.

- Да, Фаина Зиновьевна, - соглашается Кругляк, - зная, что Корнев меня воспринимает не иначе как отпетого приспособленца к любому режиму власти, я в душе тоже ненавижу Корнева. Но не до такой степени, как Огрызкин! И я по-прежнему готов возглавить производство фильмов Корнева, как только таковое начнется.

- Не стройте себе иллюзий! - бросает Фаина Зиновьевна. - Производство этих фильмов уже идет полным ходом. И, как видите, Корнев обошелся без вас.

- Не может быть, - потрясенный, восклицает Кругляк, - как это могло случиться? А как же я? Ведь Корнев никогда не возражал, когда я в его присутствии говорил, что хочу быть генеральным директором производства его фильмов. Получается, что я ему напрасно регулярно носил всякие книги, газеты и по несколько раз в день сообщал о всяких новостях? Как же после этого можно верить людям, надеяться и ждать? Господи, где же порядочность?..

 

Корнев входит в редакционный кабинет Матвеева. Подняв голову от раскрытой перед ним книги, Матвеев говорит:

- Послушай, Валерий, что писал в середине девятнадцатого века Иван Сергеевич Аксаков о проблеме, которая вроде бы и сейчас для России актуальна.

- И что же он писал? - улыбаясь, произносит Корнев.

Матвеев читает:

- <Невольно ужасаешься такому иудейскому пленению Руси; невольно спрашиваешь себя: где же мы, в России или действительно в жидовской Палестине?> - перелистав несколько страниц, Матвеев продолжает читать: <Если мы хотим довести народ до отчаяния, мы должны честно, строго, откинув в сторону всякое доктринерство, посмотреть положению прямо в глаза, приступить к разрешению самой задачи об устранении еврейского гнета. Это теперь необходимее, чем прежде, безотлагательно необходимо: Тысячу лет строил русский народ свое государство, костьми и кровью слагал его, принес в жертву государственной идее и местную свободу, и достояние. Достроил, наконец, и с недоумением начинает усматривать, что допущенные им жильцы вытесняют его чуть не за порог, да еще и здание хотят перестроить: За хозяйский стол, конечно, могут быть допущены гости, но только как гости, и в качестве гостей пользоваться почетом: во главе же стола все-таки должен сидеть и распоряжаться хозяин. А хозяин в России - русский народ, и никак не инородцы>.

- И это писалось, Женя, полтора века тому назад! - восторженно говорит Корнев. - И какая при этом объективность, какой всеобъемлющий воистину научный анализ первопричин грозящей России катастрофы! И как всесторонне представлен образ исконного, многовекового врага России, который только сейчас, обнаглев, отбросил от себя личину вечно всеми незаслуженно гонимого и притесненного талантливейшего народца.

- Думаю, Валерий, что напрасно они поспешили <личинами> разбрасываться! - произносит Матвеев.

- Это верно, Женя, - соглашается Корнев. - Грядет день, когда они вновь бросятся на свалку искать эту самую <личину> и попытаются снова предстать перед нашим народом обездоленными и несчастными!

- Послушай еще: - продолжает Матвеев и читает: - <С развязностью людей, которые чувствуют себя дома чуть не хозяевами и сознают за собой пред коренным населением ни малейшей вины, да и никаких, кажется, особых обязанностей, - они во имя <культуры и цивилизации> встречают резкою бранью всякий укор евреям в эксплуататорстве и дерзко отрицают самую неподдельную действительность: Евреи, очевидно, смотрят на себя и теперь как на народ избранных и Божий, а на все христианские народы, среди коих имеют жительство, как на своих данников, обязанных услаждать им жизнь; народы должны даже почитать себя осчастливленными их присутствием, потому что Господь специально препоручил их попечению израильское племя! Обвинение же евреев в алчном стремлении к наживе провозглашается бессовестным, и во всех современных грехах евреев виноваты и ответственны сами христиане: Еврейские органы печати не даром следят <за прогрессом> и довольно ловко пользуются модной доктриной космополитизма. Она им на руку; во имя либеральных доктрин и гуманизма требуют они для евреев равноправности с господствующим населением государства, не только гражданской, но и политической, а во имя <прогресса> стоят за космополитический принцип, благодаря которому освобождают себя от уважения к принципу национальности, следовательно, и от национальной связи со своей христианской родиной>:

Раздается телефонный звонок. Матвеев берет трубку.

- Да! - произносит Матвеев. - Корнев здесь: Хорошо, Кирилл Антонович: Мы сейчас зайдем.

Матвеев кладет трубку и смотрит на Корнева:

- Главный редактор приглашает нас к себе:

 

Милашевич в гостиничном номере-люксе Фаины Зиновьевны.

- Мне хотелось бы знать ваше мнение о возможности использования Огрызкина для ликвидации Корнева, - продолжает Фаина Зиновьевна.

- Я хочу быть уверенным, что можно, - говорит Милашевич. - А чтобы быть уверенным, мне нужно обдумать. Могу я поговорить с Огрызкиным?

- Отобедайте с ним: - предлагает Фаина Зиновьевна.

- Чтобы некошерное мясо нюхать? - брезгливо восклицает Милашевич. - Увольте, Фаина Зиновьевна! Я буду покупать у таких как Огрызкин, продавать им, ходить с ними, говорить с ними и прочее, но не стану с гоями ни есть, ни пить:

 

В редакционный кабинет Матвеева входит Корнев.

- Главный редактор просил тебя спросить: нельзя ли будет посмотреть, хотя бы частично, уже отснятый материал? - говорит Матвеев.

- Почему <нельзя ли> и почему <частично>? - на вопрос вопросом отвечает Корнев.

- От нашего главного у нас секретов не может быть! Он все увидит.

 

 

Милашевич и Огрызкин медленно идут по аллее Суворовского бульвара.

- Вот вы обозвали свой народ <быдлом>: - продолжает разговор Милашевич.

- А что? - вспыхивает Огрызкин. - Быдло - оно и есть быдло! Я-то уж знаю.

- И все же: - замечает Милашевич.

- Я готов сказанное подтвердить! - восклицает Огрызкин. - По глубочайшему моему убеждению: народ этой страны - быдло. И мало его еще попрыжали демократы!

- Странно как-то слышать это вас: - произносит Милашевич. - Ведь вы выходец из этого народа.

- Я - думающий выходец! - гордо парирует Огрызкин.

- А не напоминает ли случай с вами ситуацию, изображенную Мольером в его известной комедии <Мещанин во дворянстве>? - продолжает Милашевич. - Когда главный герой этой комедии Журден, порвав со средой, из которой он вышел и, возомнив себе, что он выше ее, нелепо бахвалился даже тем своим открытием, что, мол, он <и не подозревал, что вот уже более сорока лет говорит прозой>.

- Не вижу аналогии, - с обидой в голосе говорит Огрызкин.

- Понятно: - протягивает Милашевич и меняет тему разговора: - И что же, вы действительно Корнева терпеть не можете?

- Можете мне верить: Корнева - не терплю, - подтверждает Огрызкин. - Он ведь поглощен только своими мировыми проблемами. Ему говоришь о сугубо личном, а он снова и снова замыкает на судьбы страны. Едва выслушав, пускается поучать, доказывая между слов, что ты полное ничтожество. Разве это не обидно? У этого дождешься понимания! О, нет, мне Корнева не за что любить.

- Но у вас, наверное, есть и более приземленные мотивы не любить Корнева? - продолжает Милашевич.

- Корнев много раз и часто в своем юридическом институте, в редакциях и в ЦК КПСС поносил меня за то, что я сделал карьеру, женившись не по любви, из-за выгоды на еврейке, - поясняет Огрызкин. - Меня звал карьерным прохиндеем и расчетливым пронырой. И это за то, что я лишь воспользовался своими мужскими достоинствами и распорядился ими так, как посчитал нужным. Корнев опозорил меня и тогда, когда у меня, ответработника ЦК КПСС, принимал экзамен в своем заочном юридическом институте пять раз, и тогда, когда разгромил меня в совсем документальном фельетоне, чем помешал мне получить очередное повышение в ЦК - стать заведующим отделом. Корнев постоянно насмехался надо мной, называл меня приспособленцем, препятствовал моим делам, охлаждал моих друзей, разгорячал моих врагов: И я все сносил с покорным пожатьем плеч! Кстати, мое разумное терпенье - одна из многих замечательных черт избранного народа, с которым я породнился. Но внутри у меня кипит жажда мести Корневу за снесенные от него обиды и надругательства. И только эта месть успокоит меня! Он ведь нищий этот Корнев, а привык таким щеголем расхаживать в обществе. Ох, если б мне вцепиться Корневу в бок! Уж я вражду свою давнюю насыщу. Будь трижды проклят я, если я ему прощу.

- Тогда б, на вашем месте, я бы уже давно бросил дружбу с Корневым, - замечает Милашевич.

- А зачем? - говорит Огрызкин. - В этой дружбе я служу себе.

- То есть? - уточняет Милашевич.

- Могу пояснить, - продолжает Огрызкин. - Видите ли, в этом мире не все рождаются господами, героями и идейными борцами. Не все и служат хорошо и достойно. Конечно, есть такие, которым полюбилась кабала и нравится ослиное усердие, жизнь впроголодь и без угла старость. Но есть другие! Они как бы хлопочут для господ, лебезят перед героями и идейными борцами, всемерно кивая и поддакивая им. А на поверку - все для своей наживы. Такие далеко не дураки. И я горжусь, что я из них племени! Я, Огрызкин, а не Корнев! И стараюсь для себя, а не для его прекрасных глаз. Нет, дорогой мой, не то я, чем кажусь! А открывать настоящее свое лицо перед Корневым не собираюсь. И хоть Корнева я смертельно ненавижу, - вы сами теперь понимаете, - вынужден выкидывать для виду перед Корневым дружеский флаг. Это, разумеется, личина, но она мне нужна. Я и встречаюсь с Корневым и выслушиваю озвучен-ную им посредством диктофона его писанину с одной единственной целью. Отслеживаю: не вставил ли он меня в непотребном изображении в эти свои писания? Ведь было уже однажды, как я вам говорил! На весь мир мое имя Корнев опозорил в одной из своих публикаций! А что касается моего истинного отношения к Корневу, то я часто говорил себе и повторяю: я ненавижу Корнева! У меня с ним свои счеты, не хуже ваших:

- Что ж, сольем нашу ненависть к Корневу воедино! - приподнято произносит Милашевич.

- Я готов! - восклицает Огрызкин. - Он это заслуживает.

- Коль так, - продолжает Милашевич, - то на вас выйдут наши люди и проинструктируют вас, как вы, учитывая вашу близость к Корневу, должны профессионально нейтрализовать его, а, по-простому говоря, обеспечить ему летальный исход.

- <Летальный исход>? - дро-гнувшим голосом повторят Огрызкин.

- Конечно же, - твердо под-тверждает Милашевич. - С Корне-вым надо кончать раз и навсегда!

 

Корнев и Матвеев в кабинете главного редактора газеты Кулешова.

- И какое ваше, Кирилл Антонович, впечатление от просмотра уже отснятого материала? - спрашивает главного редактора Корнев.

- Потрясающе! - восторженно произносит Кулешов. - Можно только представить как будет восприниматься кино-эпопея <В схватке> после окончательного монтажа и озвучивания!

- Такого в мировом кине-матографе еще не было! - подхватывает Матвеев.

 

В прихожей квартиры Кругляка раздается звонок. Кругляк, посмотрев в глазок, отворят дверь. На пороге - Огрызкин.

- Вы позволите? - произносит Огрызкин.

- Да, конечно! - суетливо говорит Кругляк. - Вы же знаете: я всегда рад вам. Прошу, пожалуйста.

Огрызкин и Кругляк проходят в гостиную.

- Боже, как вы бледны! - пристально глядя на Огрызкина, обеспокоено продолжает Кругляк. - С вами что-то происходит? У вас недомогание?

- Нет, нет, ничуть, - отмахивается Огрызкин. - Просто на-строение:

- Но я вижу!.. - не отрывая взгляда от лица Огрызкина, говорит Кругляк.

- Не обращайте внимания! - усаживаясь в кресле, произносит Огрызкин. - Лучше поставьте <Аве Марию>. Прошу вас.

- Да, да, конечно!.. - суетливо бросает Кругляк и выполняет просьбу Огрызкина.

Слушая песнопение, Огрызкин задумывается и вспоминает свое далекое беспокойное прошлое, когда он, выпускник Днепропетровского металлургического института, едва отработав месяц из трех положенных лет для молодого специалиста по месту распределения - на Новокузнецком металлургическом комбинате, с тягостным осадком на душе от увиденного там рванул, обратно в Днепропетровск к родной матери. Но и перспектива прозябать и мытарствовать вместе с матерью в семнадцатиметровой комнате коммунальной квартиры и бесконечно тянуть лямку рядового инженеришки на каком-либо из местных заводов его явно не устраивала и он отправился жениться на богатой перезрелой уродливой иудейке-москвичке, дабы решить все свои насущные проблемы.

Под звуки <Аве Марии> перед Огрызкиным возникает во всех подробностях последний разговор с матерью перед самым его отбытием в Москву и оставшийся в глубинах памяти его на всю жизнь.

- : Как же ты, сынок, едешь жениться, когда ты ее, свою будущую супругу, даже не видел на фотографиях, - горестно вздыхает мать.

- Это меня не колышет, - парирует Огрызкин. - Не я первый. Зато посредством этой женитьбы я решу все свои проблемы.

- Какие же это свои проблемы, сынок, собираешься ты решить?

- С этой женитьбой я получу то, что многие желают, - говорит Огрызкин. - И получу то, чего я достоин!

- Запомни, сынок: тот тень поймать хочет, счастья тень - удел того, - сокрушается старушка. - И не выйдет ли так, что ты все отдашь, рискнув всем, что имеешь?

- Что же это такое, мама, я могу отдать, что имею?

- Душу свою побереги, сынок! - проникновенно в сердцах говорила мать. - Не отдай душу дьяволу!

Огрызкин с пылающим лицом нервно вскакивает с возгласом:

- Я не отдам душу даже самому дьяволу, мама, а не то, что злобному сионисту Милашевичу!.. Я не стану убийцей, мамочка!..

Резко выключив песнопение, встревоженный Кругляк бросается к Огрызкину:

- Что с вами? О каком убийстве вы говорите?..

Не обращая внимания на Кругляка, Огрызкин устремляется к телефонному аппарату, проговаривая в смятении:

- Я должен позвонить Корневу: Сейчас же...

Набрав дрожащим пальцем нужный номер, Огрызкин запальчиво напористо говорит в трубку:

- Валерий Иванович? Вы мне срочно нужны!.. Сейчас не можете? Тогда я буду у вас дома завтра утром!

Бросив трубку и по-прежнему не замечая Кругляка, Огрызкин быстро идет к выходу, бормоча про себя:

- Духовник может быть в храме: Он должен меня выслушать!..

Из прихожей раздается грохот захлопнувшейся двери. Кругляк тут же берет телефонную трубку и набирает номер:

- Фаина Зиновьевна?.. Извините, Кругляк беспокоит: срочная дополнительная информация об Огрызкине. Он только что заявился ко мне в предельно возбужденном, нервическом состоянии, что с ним происходит - отвечать не стал. Попросил, как обычно, поставить ему <Аве Марию>. Но, недослушав песнопение, вдруг лихорадочно вскочил с кресла, как бы в озарении, со словами: <Я не отдам душу даже самому дьяволу, мама, а не то, что злобному сионисту Милашевичу!.. Я не стану убийцей, мамочка!..> И бросился звонить по телефону Корневу, заявив, что он, мол, ему срочно нужен. Корнев, вероятно, не смог Огрызкина тут же принять. Тогда Огрызкин сказал, что будет у него дома завтра утром. И не обращая никакого внимания на меня, даже не посмотрев в мою сторону, Огрызкин быстро удалился, проговаривая про себя, что, мол, духовник может быть еще в храме и должен его выслушать: Вот, собственно, Фаина Зиновьевна, и вся дополнительная информация об Огрызкине, которую я посчитал своим долгом немедленно вам доложить...

 

Корнев и Матвеев идут по редакционному коридору.

- Странный какой-то телефонный звонок был от Огрызкина, - рассказывает Корнев Матвееву, - попросил срочной встречи со мной, а когда я ему сказал, что сейчас с ним встретиться не могу, он заявил буквально следующее: <Тогда я буду у вас дома завтра рано утром!>

- И ты ему позволил? - спрашивает Матвеев.

- Не успел, - отвечает Корнев. - Огрызкин бросил трубку.

 

Милашевич быстро входит в гостиничный номер-люкс Фаины Зиновьевны.

- Ваш приказ, Фаина Зиновьевна, о проблеме Огрызкина выполнен, - докладывает Милашевич. - Ему не удалось добраться до своего духовника. Наши люди перехватили его у самой церквушки и доставили в контролируемую нами психклинику.

- И все? - удивляется Фаина Зиновьевна.

- Нет, Фаина Зиновьевна, не все, - отвечает Милашевич и смотрит на часы, - в эти минуты с Огрызкиным уже случился инфаркт, и, как вы заказывали, с летальным исходом.

 

На другой день Корнев входит в редакционный кабинет Матвеева.

- Ну и с чем же, Валерий, приходил к тебе домой Огрызкин? - спрашивает Матвеев.

- Не было его, Женя, - отвечает Корнев.

- Странно как-то все это: - протягивает Матвеев. - Но уверяю, Огрызкин от тебя не отстанет.

 

Милашевич входит в гостиничный номер-люкс Фаины Зиновьевны.

- Что в психоклинике? - интересуется Фаина Зиновьевна. - Есть какие-то для нас осложнения в связи со скоропостижной кончиной Огрызкина?

- Никаких, Фаина Зиновьевна, - заверяет Милашевич. - Наши врачи тщательно задокументировали факт скоропостижной смерти Огрызкина. А его семейству нами подсказано, как нужно себя вести в данном случае. Так что, уверен, Фаина Зиновьевна, до прокуратуры дело не дойдет.

- И все же случившееся с Огрызкиным мы должны расценивать, как наш крупный идеологический провал, выбивающий фундамент из нашей стратегии за последние пятнадцать лет! - в раздумье продолжает Фаина Зиновьевна. - Казалось бы, русачок Огрызкин, привлеченный нами для ликвидации Корнева, по всем параметрам соответствовал тем требованиям, которые мы предъявляем фигурантам, избираемым нами для этих целей: полностью развращен нами золотым тельцом, женат на нашей соплеменнице, понимая свою нравственную ущербность, поносит все славянское, постоянно напоминающее ему о свершенном им мерзком предательстве и, наконец, физиологически, патологически люто ненавидит этого самого Корнева, как своего социального и политического антипода: Но наступает решающий момент, когда надо незамедлительно действовать по нашей подсказке и происходит необъяснимый сбой! Наш фигурант поступает так, словно его подменили. Безусловно, мы снова столкнулись с глубинным проявлением в решающий момент русскости, которую мы ныне не в состоянии преодолеть. И мы снова воочию убеждаемся, что наша технология поко-рения России и наш интеллектуально-идеологический базис при реальном столкновении с русскостью терпит сокрушительный крах. И это при всей нашей неустанной, тотальной, непрерывной идеологической обработке аборигенов.

- И можно только представить, Фаина Зиновьевна, - вставляет Милашевич, - что произойдет в массовом сознании, когда на экраны выйдут фильмы Корнева, разоблачающие и изобличающие истинные стратегические цели мирового ветхозаветного сионизма.

- О том, как пресечь выход в свет фильмов Корнева, мы и поговорим сейчас, - решительно заявляет Фаина Зиновьевна, - а заодно - и о его судьбе.

Вадим Цеков


 
Ссылки по теме:
 

  • В.ЦЕКОВ. В схватке. Исконный враг меняет тактику. Фильм 19-й (вторая половина 2001 года)
  • В.ЦЕКОВ. Тверье приходит домой к Старовойтову... Фрагменты киноповести "В схватке"
  • В.ЦЕКОВ. Исповедь Глеба Старовойтова. Фрагменты киноповести "В схватке"
  • В.ЦЕКОВ. Зловещий ритуал. Фрагменты киноповести "В схватке"
  • В.ЦЕКОВ. Беседа с афонским старцем Паисием. Фрагменты киноповести "В схватке"
  • В.ЦЕКОВ. Август 1997 г.. Фрагменты киноповести "В схватке"
  • В.ЦЕКОВ. На краю. Фрагменты киноповести "В схватке"
  • В.ЦЕКОВ. Запоздалая явка с повинной. О событиях августа 1991 года. Фрагменты киноповести "В схватке"

  •  
    Поиск Искомое.ru

    Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"