На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Пятиэтажник

Черкасский триптих

КАК ЛОВЯТ БЕЛКУ

 

За окном заснеженный маленький парк. И пруд – тоже маленький.

Но я о парке. В нём, как водится, круглый год выгуливают собак и устраивают пикники разного уровня; зимами подкармливают птиц и белок; кошки, понятно, гуляют сами по себе. Иной раз на весеннем абрикосе умещается до семи орущих страдальцев.

Белки обитают в скворечниках…

 

Симпатия к белкам у нас с детства и имеет, кажется, литературно-кондитерскую природу. От Пушкина и конфет.

 

Белка песенки поёт

И орешки всё грызет…

 

Занятные зверьки, которые в жизни совсем не так милы, как на детских картинках, живут своей сложной жизнью. В поисках пропитания перемещаются они непростыми маршрутами по сети пересекающихся веток разных деревьев, то надолго замирая, то сквозя по-особому, как бы пунктирными дёргаными линиями, словно бы проваливаясь во времени; могут как-то и по-крысиному бегать, но могут и грациозно, высокими синусоидами, спустившись на землю. Играя, устраивают они гонки друг за другом – будто бы двойной лентой обвивают стволы, прячась за сучки, неожиданно выглядывая…

Для некоторых обитателей парка белки желанны иначе, они – добыча!

Коты и кошки ловят их так. Приметив белку, располагаются под деревом, верно, полагая, что раз уж грызун усквозил по стволу вверх, то непременно здесь же и вернётся к корням.

Собаки в размышления не впадают, но тут же – хоть на поводке, хоть без поводка – с бешеным лаем бросаются в атаку. Опытные белки мгновенно растекаются по древу, а молодые, взмыв на самую вершину и, видя, что подниматься уж некуда, не без робости оглядываются на беснующегося страшного зверя – полного острых зубов, и, вероятно, радуются, что ужасные твари, не умея летать, не умеют и по стволам лазать.

Мудрее кошек и собак – вороны, те, которые серые: крылья с хвостом и голова чёрные, а так – серые. В лобовую атаку ворона броситься не может: опасны ей корявые, торчащие как угодно, ветки. Но и засада – не вороний метод. Узрев белку, хищница аккуратно опускается точно под белкой на ветку ниже и начинает методично, перепрыгивая, тяжело перепархивая, выше и выше, подниматься по спирали, выдавливая белку к голой вершине, как бы закручивая её в воронку. В какой-то момент молодая белка упускает последнюю возможность перелететь на соседнее дерево. Кажется, участь её предрешена: острый клюв как маленькая стальная кирка приближается, приближается, чтобы голову раскровавить...

Но в последний момент вороне не хватает терпения. Зверский голод заставляет её воспринять зёрнышком или коркой хлеба то, что хочется воспринять зёрнышком или хлебной коркой, хоть и закорючку пёсьего обеда. Она выпархивает из ветвей, чтобы клюнуть… Белка исчезает, ей опять повезло.

Так и на нас идёт охота. То в лоб атака, то из засады, а то вот, применив особую тактику, затягивают страсти в воронку, чтобы клювом душу разбить.

Белки как-то без молитвы спасаются. Хотя… Вот прямо сейчас одна, с белой пушистой грудкой (ветер пошевеливает кисточки на ушах), в нескольких метрах перед моими глазами, привстав внутри заснеженной ветки, в молитвенной позе собирает лапками зёрна со стылой акации. Да, в молитвенной.

 

ПОСЛЕДНИЙ НЕИЗВЕСТНЫЙ СОЛДАТ

 

Увидел: по лестнице наверх тянут стальную дверь. Навстречу по ступенькам – обломки старой: дермантином оббита, стекловата на брусках; подумал: не умер ли дед? В последующие дни сверху слышался рабочий шум: дребезжала дрель, стучал молоток. Точно! Мерцая вишнёвым лаком, квартиру деда прикрыла стальная дверь. Окликнул соседку, бегущую сверху: «Не умер ли дед из шестьдесят второй?». – «Да, давно, – ответила та, – месяц уж, в феврале ещё». – «…А где и кто хоронил?!»

Всё-таки я был поражён. Хотя не он первый, кто в доме безвестно умер и тихо похоронен.

Ответ уловил сквозь исчезающий стук подошв: не знает ничего, сама была в командировке, но квартиру уже продали…

Продали?.. Проворно! Тёмное дело…

 

Этот старик – к ряду четвёртый среди соседей, о смерти кого я узнал много позже похорон. До него также по тихому наследники схоронили трёх женщин, причём живших на одной лестничной площадке, старух по возрасту, которых я знал много-много лет: терзаемую невесткой и сыном Марию Дмитриевну, Катю-трудоголика и давно лежачую Ольгу Петровну…

 

В советскую старину в нашем доме люди умирали часто: магаданский кооператив – изначально пенсионерский. Дом был ковчег: вынес людей из омертвелых колымских туманов на древние океанские пески, к Днепру, под каштаны, катальпы и сосны. Прожив на Колыме четверть века+плюс бывая в отпусках редко, люди, надолго окунувшись в камфорный климат, теряли жизнестойкость, как свечки на раскалённом солнце вдруг быстро догорали дотла. Но другие, кто смог отцепиться от магаданского магнита в пятьдесят-шестьдесят – «молодыми пенсионерами», как тогда говорили – те хорошо акклиматизировались и жили потом десятки лет…

В 1970-80-е хоронили с музыкой – ухал горохом слёз барабан, гудели солнцем иглы медных труб. Выставлялись награды. Из шести подъездов

выходили проститься. Цветы, венки. Вся округа слышала: похороны в магаданском, у пруда… Наш прудок с тополями и ивами, отделяющий дом от шумной магистральной улицы – городская достопримечательность. «Дом у пруда, магаданский», – говоришь таксисту, знает.

Слово «пятиэтажка», как и словцо «хрущёвка» почему-то не по нутру. Пренебрежительный суффикс кажется подловатым.

Пятиэтажник? Ладно. Пусть так.

 

Множество раз помогал, если просили. Не отпевали: советские люди оторваны от Церкви, если кто в детстве и был приобщён; на Колыме церквей не было.

Мама приобщена: около Храма Христа Спасителя детство провела, гоняла обруч палочкой по песчаным дорожкам, тем же путём с бабушкой в Пасхальные ночи носила полыхающую свечу, укрепив огонь в кулёчке, боясь ветра…

Все они были плюс-минус мамино поколение, пережившие войну взрослыми – на фронтах и в трудах; по календарным срокам годился я им во внуки: позднее дитя. Никого из них я не знал в период их расцвета, всех видел – впадающими в немощи, идущими на запад солнца. Собственные их дети жили в других городах, давно отучившись в вузах…

Скорбные трубы исчезли в 1990-е, накатило обнищание. Но начали отпевать. Вскоре пришлось интересоваться: какой церкви батюшка? На раскольника б не нарваться.

Возвращаясь из странствий, спрашивал маму, какие в доме новости. Начинала с того, кто умер.

В доме жили инженеры, горняки, геологи, управленцы… Не было, сколько знаю, работяг золотодобытчиков. Те селились ближе к Краснодару и Сочи. Не было и старых зеков и матёрых охранников, те выбрались с Колымы раньше, чем дом был построен, максимум в шестидесятые. Впрочем, три бандеровца точно жили. Двое из них на Западную Украину, на родину свою малую, и носа не казали: наворотили там дел. А один из двоих – пока в силе были ветераны войны, жил тише воды ниже травы. Я и не знал о его существовании, хотя мимо двери его каждый день проходил…

 

Уходили на моих глазах.

Соседка снизу – Алевтина, из геологов, бодрая и сильная, на лыжах и в возрасте бегала на пару с кошатницей Лидией Фёдоровной… умирала жутко, кричала от боли: не помогали обезболивающие. Её муж, Володя-геолог, как и многие мужчины, умер вмиг, от изнеможения. Дверь ключом отворил, впустил собачонку после прогулки, и рухнул поперёк площадки, на кафель… Борис Александрович, сосед за стенкой, после обеда прилёг и не проснулся. Перед тем – через балкон –подарил мне набор инструментов, когда-то бесценных. «Вам же пригодится!!» – стал я отказываться. Он усмехнулся так горько, что я понял, ему уже не надо, прощается с жизнью, смирился. Это было непонятно. Когда-то он рассказывал о керченском десанте, но не о том, знаменитом, о другом, когда все погибли – остался жив он и ещё паренёк. Я читал над ним Псалтырь. Потом брал для ритуальной службы на него справку, врачиха хмыкнула: «Бабушка болела, а умер дедушка». Стариков иногда забирали дети – умирать к себе. Так в Киев уехала навсегда мамина лучшая подруга всей её жизни – Зоя Борисовна, жена Бориса Александровича. У Марии Ивановны из пятьдесят восьмой вдруг развилась фантастическая мнительность, жаловалась: кто-то приходит в квартиру, ворует – пенсию, вещи! Я поначалу объяснял: ведь не может быть, вы дома, квартира изнутри заперта… Она прятала и перепрятывала деньги. Потом находила, уверяла: подбросили! Потихоньку вошли и подбросили… Увезла родня, в квартире её появились другие жильцы.

 

Дед был могуч, прям фигурой, в костью широк, лицом силён. За все многие-многие годы, что мы с ним ходили по одной лестнице, говорил я с ним только несколько раз. Мне нравилось, что он закончил Великую Отечественную. Буквально. Выстрелил один раз из миномёта – немцы и капитулировали, дело было в Норвегии, в мае 1945-го. Выстрел – и тут же над немецкими позициями белый флаг…

Потом была у него огромная жизнь, о которой я мало что не знаю. Почти ничего.

Была жена – худенькая печальная женщина; было два сына, оба изрядно старше меня. Одного видел только в гробу, хоронили от нашего дома, жил где-то в другом. Зеленоватый китель, две звезды советского подполковника. Мать его чёрная в чёрном стояла тихо, в кожу её лица словно б траурные кружева вплелись. Второй – Миша: бесформен, толст, часто пьян, глаза живые, белки белые с кровью сверкали, когда рассказывал что-то. Однажды я видел во дворе, как он вволок свою мать в соседний подъезд, оттуда несколько секунд слышались удары и её сдержанные крики. Я понял так, что она умоляла сыночка не уходить из дома, не пьянствовать, о здоровье его беспокоясь. Выскочил с красным лицом, точнее рожей… Миша с годами умом двинулся. Дед его вылавливал по району, притаскивал домой, лупил нещадно как пацана. Но тот опять исчезал, пил неведомо с кем. Однажды обезножил… К тому времени дед давно уже овдовел, схоронил свою скорбную жену. Дед был уже в немощах, ухаживал за Мишей как мог. Мне было видно, как он вывешивал с балкона на выдвижных верёвках тяжёлые жёлтые простыни. В летнюю жару они источали чудовищный запах. Такой же дикий запах прогорклой мочи и пота стоял в подъезде, когда дед отворял квартирную дверь для проветривания. Соседи ругались, перешёптывались, кто-то собирался жаловаться.

 

Однажды я, вернувшись из какой-то поездки, услышал: Мишу похоронили. В квартире деда скоро появилась расторопная бабёнка. Готовила, стирала. Говорили: из-за квартиры и пенсии его. Мол, пенсия-то у деда огого, ветеранская! А дед повеселел. Ожил!..

Как-то в лютую непогоду обнаружил её пьяной на скамейке, у первого подъезда, замерзающей. Приволок, еле управился: тяжела, сыра телом. Поставил к двери, кнопку нажал… Услышал уже снизу его встревоженное: «Ну, где ты была?»

Так я и Мишу кок-то приволакивал.

Но сына он встречал иначе. Я слышал, спускаясь к себе, удары и безропотное бормотание: «Ну не надо, ну не надо…»

Всё это было от меня далеко, совсем за окраиной моей жизни.

Дед был аккуратен. Хоть и старое на нём, затёртое, но когда-то явно задорого купленное. Во время выборов внушал мне: «В Европу надо, в Европу! Я – видел…» Однажды сказал, что две внучки у него есть, взрослые, но знать его не хотят, как не хотели знать и отца своего… Кого-то из двух его сыновей.

А чья жизнь – не руины? Не каждая ли судьбина – хроника катастрофы?

В последний раз видел его зимой в дверях подъезда; предложил сумку поднять на четвёртый; он отказался, как и прежде: сам.

Он пропустил меня вперёд, тяжело дыша; из распахнутого ворота старого коричневого пальто пахнуло перепревшим потом. Помыть бы его, подумал.

Потом как-то слышал наверху шум и вопли бабёнки, дверь ломали, полиция приезжала. Выгнал её, а она назад ломилась?.. Не знаю: жизнь в параллельном пространстве, на миг отвлекла и отпустила.

Всё! Красивая лакированная дверь. Новая жизнь за ней. А я и имени его не знаю; не удосужился, казалось неловким спросить.

Новые люди в доме, множество маленьких и разных детей и молодых женщин; во дворе украинская речь, село перебралось и обживает старый магаданский ковчег.

Был ли его выстрел из миномёта в Сорок пятом – главным событием его жизни? Может, и не был. Но и многое другое могло бы вывести ко спасению.

Последний неизвестный солдат.

 

КАК УБИЛИ УТОК

 

Пруд близ нашего пятиэтажника – негромкое произведение гидротехнического искусства! Собственно, он – главный элемент системы. Ещё один пруд – для подстраховки, через дорогу, он почти всегда сух, в советскую старину в его заросшем травами котловане делали собакам прививки. И ещё один, совсем небольшой прудок, через квартал, в частном секторе. Там камыши и домашние утки. Все три пруда связаны между собой подземными каналами. В городе пруд называют по-разному. Кто попроще и погрубее – «лужей у шиномонтажа на Смелянской», кто поироничней: «озеро Рица». Таксисты понимают и так и этак.

Десятками лет было: во время ливней, когда пруд, переполнившись, выйдя из берегов, грозил затопить подвалы, специальная служба притаскивала тяжёлый компрессор и полный прицеп алюминиевых труб – сборный трубопровод. Воду сбрасывали за перекрёсток, за холм, откуда она уж сама по асфальтам и водостокам уносилась к великой европейской реке, ведущей из варяг в греки. Теперь, после реконструкции, с откачкой воды – без рабочих и ночного дизельного рёва – справляется бесшумная подземная помпа.

В прежние годы водились в пруду черепахи и лягушки, надрывно концентрировали лимонными ночами. После переустройства системы рептилии и земноводные пропали, появились дикие утки – зеленоголовые селезни, радующие взор, и по-воробьиному пёстрые их жёны, радующие взор и самих селезней, в сезон – с утятами.

Окрестности обильны рабочими общежитиями и, конечно, берег издавна стал местом выпивок разного уровня. Случались пикники с кострами и шашлыками, но это уж по праздникам и редко. Чаще же совсем по-простецки – с пивом на каменных глыбах. По пятницам же чуть сложнее: на тех ж глыбах, под теми же берёзами, вишнями и тополями, но с подстеленной газеткой. Теперь, после реконструкции, каменные глыбы собраны в горку – получился как бы парково-архитектурный каприз, по подобию хаоса Воронцовского парка. И ещё одна новинка – вдоль берега поставлены скамейки. Крепкие, железо и дерево, антивандальные. Народ, отмечая открытие благоустроенного пруда, в первую же ночь сбросил половину скамеек в воду. Мол, нечего тут! Вскоре пропала и ещё одна скамейка, говорят, кому-то понадобилась для дачи. Одна, оставшаяся, на пару сезонов сделалась клубной площадкой для жаждущих вина и ночных песен. Слышимость на воде изумительная – на сотни метров. Под старыми тополями вокруг скамейки хохотали, матерились, визжал, рыдали, случались драки и любовные истории. Бездомные на ней спали до поздних холодов. Всё это кого-то подтолкнуло к радикальному решению проблемы. При приближении очередной весны скамейка исчезла. Песни и утехи перекочевали на иные площадки.

 

Как песенный народ лишал покоя жителей окрестных домов, так и утиный народ лишил покоя окрестных кошек! Случалось видеть как три кота одновременно, прячась в траве и кустах, с разных сторон подкрадываются к утиному семейству, отдыхающему на солнышке, на берегу. Птичья служба безопасности поставлена неплохо. Поднимался крякающий переполох. Утки с выводком, расторопно покачиваясь, спасаются, прыгая в воду. Утёнки пытаются планировать на ещё не развитых крыльях…

Простофили-коты могут, порой, часами высиживать у самой воды, в надежде, что хоть какая-нибудь дурная утка окажется в лапно-когтистой её доступности. А утки те ещё тролли, любят покрутиться перед самым носом стерегущего их кота. Тот весь напряжён, страстью трепещет, лёжа, переминает передними лапами, желанная добыча буквально в метре от его когтей! По кошачьей морде видно, обдумывается схема охоты: если прыгнуть на пень, плавающий у берега, схватить зубами за шею утёнка и тут же сигануть обратно, на бетонные плиты берега – должно же получится!? Вполне! Но страх воды сильнее желания тёплой крови и перьев на морде.

В морозные дни утки не покидали свой пруд до крайней возможности. Вот уже полынья совсем стала крохотной и птицы беспомощно топчутся на льду, мостятся на коряге. Почему-то не улетают в соседний зоопарк, где есть незамерзающий пруд. Может, сильно любят они свой родной водоём, свою малую родину?

В одну из морозных ночей их не стало. Я ходил смотреть на кострище, перья и кровь. Чувство негодования стёрлось во мне простым тяжёлым соображением: мужики добыли себе пропитание охотой. Не по барской прихоти, а по жизненной необходимости. Бездомные, которых принято называть бомжами и которые время от времени волнами накатывают на наш привокзальный район, устроили себе морозной ночью пир, перебив уток.

В нынешний год красивые птицы не стали дожидаться, когда мороз превратит воду в камень, заранее улетели; не знаю, куда, на заднепровские воды или в зоопарк, не знаю.

2022

 

Рисунок: Николай Николаенко

Олег Слепынин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"