На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Степняки

Рассказ

Пасти телят Гошке-цыгану обрыдло. Жара стоит, овод ест, что ни день – клин теряется. При луне потом ищет. Стадо в сто голов на двух пастухов рассчитано. Пасет же Гошка-цыган один. Из-за денег. «Цыганом» его за многодетность прозвали. Сейчас он бобыль. Живет на стане с восьмидесятилетним отцом.

Летний гурт молодняка становищем в березовом логу на речке Амонашке. Отсюда до реки Кана рукой подать. Пологий склон лога в березовых лесах, южная крутая сторона лога – в альпийские луга и перелески. Пасет Гошка-цыган телят в основном в логу. Открытые солнцу, без летних дождей луговые травы в порох превратились. Осенью сочная трава только здесь и держится.

Минувший день для Гошки-цыгана прошел без маеты. Да и пригнал он телят рано. Суббота. В устье Аманашки на пасеку собрался. В его стаде шесть быков с этой пасеки на откорме…

Гошка отдыхает на чурбаке перед зевом железной печки, что на кирпичах подле дома. Запавшие карие глаза от частого недосыпа синью подведены: лицо, кажется, от забот мхом обросло. Кожаный картуз он держит под локтем на коленке, ворошит железным прутом полешки. От близкого огня влажные сапоги дымятся едкой кирзой. Гошке-цыгану привычны эти запахи кожи, лошадиного пота, от навозного гурта, застарелого жилья, немытой одежды – среди них он вырос и состарился.

Бранит отца:

Мог бы, и вскипятить чаю. Знаешь, вить, что без задницы от седла за день явлюсь.

Старик я… Чо могу? – шамкает в ответ дед.

Солнышко из лога ушло, прохладно, дед кутает плечи вытертой дошкой. Сидит он на сгнившем порожке дома. Крепкий старик. Не пил бы последние годы «стеклорез», бегом бы еще бегал.

Не терял седня телят-то? – Вопрос этот батя задает Гошке каждый вечер.

Сотый раз табе говорено: обошлось.

Забыл я. Дай сигарету.

Ты ж токо курил?!

Разве? Вот память. Все одно дай.

Курево в Степняках продают на вес: брак табачной фабрики. Россыпью – «Приму», «макаронами» – «Енисей». «Макароны» покрепче. Их Гошка-цыган и покупает. Удобно, хошь аршин смали. Старик курит беспрестанно, поэтому Гошка отрывает от «макаронины» на полмизинца, вставляет в мундштук, прикуривает от головни, затягивается, после чего подает.

Съезжу-ка я на Кан, – объявляет он о своем решении.

Опеть напьешси?

Ты свое выпил.

Выпил, выпил, – соглашается старик. – Может, привезешь, а?

Была жива матка, Гошка с батей на равных поддавали. Сейчас отцу он ни грамма не дает. Маета потом: то помоги встать – «ссять хочу, до ведра веди», то помоги лечь – сам не может. Не успеешь уложить, опять кряхтит, – пытается подняться, – матюгается на немощную старость.

Гошка, – орет, – веди, опеть ссять хочу…

И так пока не протрезвеет.

Ладно, поехал я. Чаю попью уж, когда вернусь. Мотри тут за телятами.

Левый склон лога открыт взору. По дну течет спокойная Аманашка, плотно укрытая кущами черемухи и ольхой. В устье лог широко раздается и ступенчато распахивается левобережьем. Внизу на лугу большая пасека, сот на двести колодок. От пасеки высокая деревянная лестница с перилами к домам на верху. Пасека создана умно и по-хозяйски: жилой барак имеет западный и восточный подъезды. Внутри он наглухо разделен от спальных комнат. Кухня окном на запад, с видом на ворота из металлической рапицы. Пасека огорожена. Свинарник и зимний телятник вынесены за периметр пасеки вверх по логу. Место зимой глухое, задуваемое снегами. Летом же гостей на пасеке всегда много. Особенно на выходные дни. Здесь и медовуха, ниже устья Аманашки под прижимом зимовальная яма сига в Кану. Много щуки и разнорыбицы. Рыбалка, отдых на солнышке, медовый запах донника, и фацелии с полей, буйный Иван-чай в приустьевой части лога. Пасека благоустроена, своя подстанция, баня с бассейном, омшаник для зимовки пчел на триста колодок. Строило эту пасеку в советское время предприятие Коммунальных и бытовых услуг населению района. Звалась она исстари «Лукинской». Теперь, когда вся страна пошла с молотка, пасеку за бесценок купил «новый русский», владелец биржи «Тройка-К» – Сергей Петров, но следил за порядком здесь – наездами, его партнер по «бизнесу» Игорь Иванушка. В отличие от большинства нуворишей, мужики эти были выходцами из окрестных деревень, поэтому природу и человека в ней понимали, ценили и сельских людей жалели – привечали. Гошка-цыган пас в своем стаде бычков «на откорм» для хозяев этой пасеки. Денег за работу он не брал, а вот продукты и спирт «Роял» получал здесь каждую неделю.

Михалыч! – Гошка-цыган, не сверзаясь с коня, покричал у запертых ворот пасеки.

Двор за воротами плотно заставлен легковыми машинами. Людей не видно.

Хозяин здесь, – скорым пехом заспешил на зов из западных сеней пчеловод Михалыч, на ходу громко предупреждая пастуха, что сейчас не до него.

Да я ненадолго. Дай пузырь, а?

Подожди за подстанцией, – согласился Михалыч. Пчеловоды народ не злой и радушный, редко встретишь среди них и прижимистого.

Гошка направил коня куда указано. Но поздно – его увидел идущий от берега хозяин. Гошка повернул коня назад к воротам, поздоровался.

Есть проблемы? – Гошка-цыган замялся, стесняясь своего вида рядом с праздничным спортивным костюмом Петрова: потом и грязью, аки пес шелудивый, пастух провонял; небритый которую неделю, в рваной одежонка советского ширпотреба.

Понятно. Подожди, – хозяин ушел в дом.

Михалыч вернулся с пузатой заграничной бутылкой, буханкой хлеба и с увесистым батоном «дачной» колбасы.

Хозяин наказал, чтобы закусывал ты. Спирт мериканский, пьется мягко, а валит с ног неожиданно.

От пасеки Гошка-цыган поехал к роднику. Не хотелось к отцу, клянчить начнет – оба напьются.

На вкус «мериканский» спирт показался слабее русской водки.

Нешто это спирт? – решил не разводить Гошка. Махом опрокинул треть кружки. Еще шустрее залил в горло две кружки родниковой воды. Только после этого вернулось дыхание.

Точно – рояль! – Разломил палку колбасы. Одну часть сунул в переметную суму вместе с хлебом для отца, вторую не заметил, как и съел.

Пить спирт неразведенным Гошке понравилось. Еще слаще показалась родниковая вода. Уже и месяц золотистым рогатым зверьком прогуливается по звездному небу, и пулянье ракет в устье Аманашки на пасеке прекратились, а Гошка-цыган все сидел под развесистой старой березой у родника и, вообразив себя и впрямь «цыганом», дико и монотонно выл.

И – чудо! Давно изведенный в этих местах волк, будто услышал своего собрата, переплыл Кан и явился на зов собрата из правобережной тайги. Где-то находился рядом с родником и высоко отзывался на Гошкин одинокий беспомощный стон.

 

***

Братья Глотовы собирались быстро. Обговорено все заранее. Пастухи в степных гуртах «настеклорезятся» – хоть из пушки пали – не слышат: лови арканом телят в загоне и тащи без опаски к машине. Крали телят братья дерзко, не оставляя следов. Крали Назар с Симой на землях Степняков у Аманашки. На своей территории и волк овцу не дерет. Эти же были по жизни волками, для которых малая родина их отца, казалась краем других земель и из другой жизни.

А это зачем? – Сима затворил гараж и заметил в салоне полицейскую фуражку Назара. Брат состоял «старлеем» в железнодорожной полиции еще совсем недавно. Потрошил с ним Сима и рефрежераторы. Поймалась «Назарова бригада», шума не хотели – полицаи воровали и грабили. Уволился Назар из органов. Теперь братья держали шашлычную на трассе. Рядом с Красноярском грабить телятники опасались, за ночь успевали смотаться до Канска, там прометнуться в сторону Бражного – Степняков, раз украли свиноматку среди белого дня за Тараем: застрелили из карабина на виду сельских жителей, загрузили в багажник УАЗа, да и кто их потом искал…

До гурта в логу у речки Аманашки они доехали при ясном рогатом месяце. Старая Рахманиха, сохранись она в советское время от «укрупнения совхозов», была бы видна сейчас зернотоками. Старинная деревня в былые годы лежала в пойме вдоль Кана. Очаровательные для души и взору ясных глаз места. «Степняков» тогда не существовало. Вынесли «умники» деревню к тракту на восемнадцать километров в степь: на пупах окрестных холмов, продувная и пыльная деревня, без природной воды и радости живой жизни для русской души.

О том, что кто-то из знакомых может быть пастухом на летнем стане, братьям Глотовым и в голову не приходило. Столько лет прошло. Никто из родственников теперь в Степняках не живет. Родились братья в старой Рахманихе, поселок у тракта за родину не считали. Да и какая может быть нынче в людях совестливость? В Кремле у правителей, где совесть была, мох вырос…

Сима ушел на разведку. Назар по природе трусоватый и пакостный, всегда впереди себя пускал и в детстве старшего безголового Симу. Талантливый рисовальщик в школе, к зрелым годам Сима успел поучиться и в Художественной школе, и поработать «оформителем» при центральной городской мастерской художников. А разбомбили суки страну – вся сучья натура в братьях и объединилась в единой цели добывания легких денег. Назар ждал брата, разминаясь возле прицепа под фартуком: попинал скаты, помочился на колесо. В глаза бросилась кокарда на фуражке, яркая в лунном свете. Назар достал ее и натянул плотно на костлявую башку. Нервозность прошла. Понял, чего ему недоставало: властной уверенности и ощущения безнаказанности, какие придает человеку форма, а вместе с ней и власть над другими.

Вернулся неслышной тенью Сима.

Порядок. Можно подъехать к самой изгороди: никого нет и коня не видно.

Телята стали подниматься. Ближнего бычка к изгороди Назар захлестнул веревочной петлей. В четыре руки братья рванули удавку. Бычок мыкнул и осел на колтыхи всех четырех ног. Назар оставил повод Симе, а сам клещатыми пальцами рванул теленка за ноздри. Скотина послушно пошла за человеком из загона.

Рогатый месяц прилег на кромку леса и сложил ногу на ногу. Равнодушное животное, по определению Назара. Такой же воришка, как и братья, в помошниках им услужливо подсветил. Теперь ехидно наблюдал за зверьками на двух ногах у машины. Но вот что-то рогатого на небесах воришку обеспокоило, он выглянул в прогал между деревьев, и стало видно как ясным голубым днем: вдоль изгороди загона, перебирая руками по жерди, весь в белом шел человек.

И хто такие? – вопрос поставлен был так, что у Назара, не видевшего деда, в мотню с конца бзикнуло: уссался! Не оборачиваясь на голос, заученно выпалил:

Полиция! – только руку к козырьку фуражки не приложил, которую он так и не снял.

Хто? – не понял дед.

Полиция… Тебе же сказано, – пришел в чувства Назар. У Симы рядом щеки, как у хомячка, ходуном ходили, а глаза бильярдными белками выпучено желтели.

По какому такому праву быка ташшите? – Дед смело подошел к Назару и взялся слабой рукой за тугую веревку. Бычок, почуя защиту, опять уперся.

Привычный к кулачной расправе, Назар неожиданно для себя, что есть силы, ударил кулачищем деда в лоб. Будто не старика немощного бил, а быка между рог. Дед – брык и готов.

Убил? – схватился за голову Сима. – Валить надо отсюда скорее. Бросаем теленка.

Сам помер от старости, – Назар тер лоб и не обратил покатившуюся под горку свою полицейскую фуражку. – Озарение брата понял и Сима.

Сам так сам. Нечего шляться по ночам…

 

***

Привязанный к родниковой ветле конь тихо заржал. Гошка-цыган открыл глаза: «Показалось? Волк выл?» нет, он не дома. Светает. Небо низкое, дождевое. Рядом литровая «мериканская» пластиковая бутылка. Поискал глазами кружку: закатилась на донце родника. Надо похмеляться и ехать на гурт к отцу.

Неразведенный пить спирт Гошка-цыган побоялся. Похмелился, жадно напился родниковой воды. На полпути к гурту он был опять натурально готов. Спящим в седле – руки плетьми по обе стороны конской шеи – он и предстал взору отца.

Конь прошел к навесу, привычно уткнулся в ясли с овсом.

И хто такие? – петушисто спросил старик коня и мертвецки пьяного в седле сына.

Полиция, – ответил себе и погрозил кулаком поднявшему морду коню.

Назар не убил старика. Не таков русский человек, мужик и пахарь, чтобы от удара кулака в гроб ложиться. Не убил, но дураком деда сделал.

Час назад старик очухался. По привычке позвал:

Гошка! Помоги встать, ссять хочу. – Полежал, подождал. Ночи он не помнил, братья притащили его в дом и уложили на матрас кровати. Все правдоподобно: от старости человек прибрался в мир иной. Ответа Гошкиного нет. Тут-то старик и наткнулся взглядом на забытую Назаром полицейскую фуражку. Соскочил молодцом, будто и не жил восемь десятков, надел фуражку и к зеркалу. Старое, колотое, оставшееся от доярок двадцатилетней давности, зеркало отразило облик деда – «полицая».

И хто такой? Полиция…– сам же и ответил, и заклинила старая память деда. Только и знал теперь эти три слова: «Хто такие? Полиция…»

Назар не скоро хватился форменной фуражки. Проехали с полчаса, пока он вспомнил, что она осталась в доме старика на гурте. Резко затормозил и стал разворачивать машину в обратный путь.

Ты што-о? – Сима стекло лобовое чуть не высадил башкой.

Фуражка…На подкладке хлоркой мои инициалы.

Ночка? – хмыкнул Сима. Был он не совсем пьян, и соображать еще мог.

Свернули на проселок с трассы, в чаще лесной отцепили прицеп с мясом. Налегке помчались за фуражкой.

За домом под навесом – конь с мертвецки пьяным всадником в седле. Из-за угла вышел дед и спросил братьев в спину:

И хто такие? – второго раза мочевой пузырь Назара пережить не смог: мигом он опростался – уссался Назар. Сима дара речи и движения лишился: пульс не щупался, ведь мертвый же был дед.

Старик вышел им наперед.

И хто такие? – он по-прежнему в подштанниках и белой рубахе без ворота.

Полиция, – сам же и ответил себе.

Братьям объяснять не надо: не в порядке у деда с головой.

Сима опасливо покосился на спящего в седле пастуха и сдернул с головы старика фуражку. Белым днём Назар узнал в старике односельчанина, давнего друга отца. Вместе на войну они уходили в 43-м. И было им по 18 лет. Но братья друг другу в этом не сознались.

Дождь застукал, зашумел упругими нитями по июльским березовым лесам и травам. В дождливую погоду из лога не подняться – так крут взъем склона. Выбраться можно только по объездной, минуя пасеку. От нее новые хозяева бульдозером проложили дорогу наверх, к полям в степи. До села Степняки.

Валерий Шелегов (г. Канск)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"