На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Большой хитрец

Рассказ

Старик походил на баптистского проповедника. Не хватало только шляпы и цепочки от часов на лацкане пиджака. А впрочем, я точно не знаю, как выглядят такие проповедники, – просто начитался о них в книгах, а потом увидел в кино. Но я почему-то уверен, что такие люди носят черные суконные костюмы и не снимают их даже в лютую жару. Кстати, именно такой костюм был на нем, именно такой... И он шел в этом тяжелом сукне по августовской жаре. С виду он выглядел лет на восемьдесят, но можно было дать и поменьше. Голова его на длинной жилистой шее держалась прямо и вызывающе, так же гордо и цепко смотрели глаза. А шагал он тяжело, как-то нехотя, с трудом отрывая от земли ноги в таких же тяжелых черных ботинках. Возле меня он остановился и протянул руку:

– Здравствуйте, господин учитель... Вы вздрогнули, я вас напугал?

Он смотрел на меня грустными, осуждающими глазами, точно уличая в чем-то запретном. Глаза у него напряглись, ресницы дрожали. Они то дрожали, то совсем замирали, под ними плавали черные змейки. Это были зрачки, которые нацелились на меня.

– Значит, напугал вас? – опять повторил он и тяжело вздохнул.

И после этого вздоха я не выдержал:

– Какой же я господин, Николай Поликарпович? Слово-то уж больно лакейское...

Он меня перебил и сразу же перешел на "ты":

– Нынче, миленький, все господа. Задница голая, а дворянин, ну да. И ручку, пожалуйста, не отдергивай, поди не заразный.

Я смутился и, как приговоренный, пожал ему руку. Она была холодная, как кусочек железа.

– Вот хорошо, снизошел! – На его лице что-то дрогнуло, может улыбка. Запомним этот случай, не забудем до гроба. – Он немного помолчал, потом посмотрел мне резко в глаза. – У тебя вроде собачка была? Поди злая, за горло берет?

Я не ответил, не понимая, куда он клонит.

– Завтра привяжешь собачку. Понял? Где-нибудь запиши. Завтра явлюсь к тебе в гости.

Глаза его не отпускали меня, в них явилось темное, злое – и этот огонек разгорался. Я поежился, как в ожидании удара. Да и меня можно понять, ведь этот старик был блаженный. А с таких какой спрос? Мои деревенские называли его просто Коля-дурак, и он не обижался на них, а может, и обижался – кто знает? Но в этот миг он снова заговорил:

– Так что не перепутай. Ожидай меня завтра. Ты понял? Завтра! Последние слова он произнес как приказ и, чуть помедлив, добавил: – А лично к тебе будет просьба. Приготовься, просьба большая. Будешь моим порученцем...

– Как вы сказали?

– А вот так, а не эдак. И нехорошо переспрашивать у дурака. – Он схохотнул и прикрыл рот ладонью. Когда отвел ладонь от лица, щеки выглянули серые, неживые. Такими же печальными стали глаза. И голос теперь такой же, уставший, больной. – В общем, коллега, я рад за тебя. Поговорил с дурачком...

– Зачем вы так? Да и какой вы дурачок? Еще недавно были учителем, да и теперь хоть куда... – Я говорил тихо, как бы про себя, но он хорошо слышал мой голос.

– Не надо меня утешать, это грех...

– Что за грех? Объясните.

Но он молчит, смотрит поверх меня, не отвечая на вопрос. Затем лицо его светлеет и серая пленочка со щек сползает. Мне даже кажется, что он опять улыбнулся. И голос вышел такой же, спокойный, доверчивый:

– Ты, наверно, слышал, что меня недавно поштопали. Я ведь в санатории оказался в кои-то веки. Поспал на белых простынях, похлебал куриного супу. Ну и так, чики-брики, – произвели мелкий ремонт. Даже зубы поправили. Теперь проживу девяносто лет. Поди много, аха?

– Ну что вы! Живите, как Бог пошлет.

– А вот это правильно, про Бога-то. – Он сделал какое-то движение рукой, точно бы хотел дотронуться до меня. – А ты стал здоровущий! На плечи-то хоть корыто ставь. Такой же дед Василий ваш был. Вот гляжу на тебя, а вижу его – и плечи, и стать. И так же ходил – лбом вперед. Медведи так ходят, да-да... Он же у вас лошадок любил... очень крепко любил. Бывало, ночевал даже с ними. Кошенца бросит под голову – и чем не перина. И с ладони кормил кусочком, и сахаром лакомил. А то сядет на запятки и все глядит, глядит на лошадок. А те – на него, ха-ха! Любуются, понимаешь... Тебе, наверно, смешно. Ну, простите, господин учитель. Извиняйте глупого Колю... Могилку-то разыскал деда Василия?

– Пока нет, но стараюсь найти, стараюсь, – соврал я и покраснел, как школьник.

А он шагнул ко мне и вдруг перекрестил несколько раз:

– Старайся, миленький, старайся. И прими мое благословение за это. И вперед живи так же, не оскорбляя никого и не лукавя. И выбирай путь ко спасению. – Глаза его налились, как крупные сливы, а щеки ввалились.

Я не видел его почти полгода, и за это время он здорово похудел. И всего больше изменилось лицо. На нем даже выросли усы и бородка. Все это кого-то напоминало. И тут я вспомнил, память не подвела: ведь это та же самая бородка клинышком, как у знаменитого Дон Кихота. И усики такие же, продолговатые, как бы ватные, заостренные на конце. И костюм на нем такой же странный, забавный. Погода стояла жаркая, летняя, а он натянул на себя суконный мешок. И это сукно висело на нем, как на палке. Казалось, под одеждой совсем нет живого тела... Господи, как его передернуло! Содрогнулась душа. Он опять заговорил:

– Ну извиняй, что с дедом Василием надоедаю. Он ведь хозяин был, крестьянин, а мы кто с тобой?

– Но при чем тут дед, при чем его хозяйство, лошадки... – забормотал я что-то бессвязное, но он меня сразу остановил:

– Завтра, милый, узнаешь. А пока не сади тесто в нетоплену печь. Вот так, чики-брики, сера мышь... Ну ладно, извини за мышь. Это поговорка, значит, у Коли-дурачка...

Я познакомился с ним еще лет двадцать назад, когда вернулся в свою Камышовку после пединститута. Мне дали полную ставку литературы и русского, а математиком у нас был Мельников Николай Поликарпович. Учитель из него вышел золотой – ребятишки любили его как родного отца. Правда, были у него свои странности: методику не признавал и уроки вел по-своему, а причина одна – институтов он не заканчивал, а до всего дошел своим нутром. Да и природный был ум, и доброта. Вот и любили его. А потом математик схоронил жену, и жизнь надломилась. Он даже запил и переменил квартиру, чтоб забыть о своем горе. Но забыть не смог, к тому же открылись старые солдатские раны, вернулись и старые обиды. Он был из семьи раскулаченных и все молодые годы прожил на Севере. Конечно, многое сложилось бы по-другому, случись рядом дети. Но детей они с женой не нажили, и потому началась тоска. В те дни его и проводили на пенсию. Эти проводы он воспринял как конец света. И случилось то, что надвигалось почти неминуемо, – он впал в черную меланхолию. Он вообразил, что его кто-то должен убить, что за ним все время следят, записывают каждое слово. Он закрыл все окна в доме темными занавесками, сделал двойные двери. Но и это не успокоило. Он всех убеждал, что за ним постоянно ведется охота, что его обязательно должны убить или, на худой конец, арестовать и опять отправить на Север. Правда, выпадало и спокойное время. Но и в эти дни он продолжал чудить: летом его ограда часто превращалась в склад для жердей и кольев. Он рубил их в ближнем леске и натаскивал целый ворох. А потом ставил два ряда кольев, стягивал их жердями и начинал сооружать что-то вроде загона для скота. Но работу, как правило, не заканчивал и где-то на полдороге к цели принимался свою загородку ломать, топтать ее сапогами и крушить топором. А потом, видимо, уставал, смирялся и в изнеможении опускался на крыльцо... И такая жизнь продолжалась бы, видно, до смерти, но учителю повезло – его отправили в хороший санаторий. Иногда и для нашего брата перепадает путевка. В санатории, говорят, его хорошо подлечили, и в начале лета он вернулся в деревню. Месяц назад я его встретил на улице, но поговорить не пришлось. И вот сейчас снова встретил. Он смотрит на меня изучающим взглядом. Мне уже хочется уйти, попрощаться, но почему-то не могу на это решиться. Да и он опять завел разговор:

– Кстати, вы любите себя разглядывать в зеркало?.. Аха, молчите! Значит, тоже не любите. И для меня это сущая пытка, как голому стоять на морозе.

– Зачем так мрачно, Николай Поликарпович?

– А вы взгляните на меня повнимательней. Разве я еще человек? И это правда, не утешайте. Как взгляну на себя в зеркало – так и упаду, как в колодец. От стыда, конечно, ведь стар как пень. И волос на голове совсем не осталось, только на висках шевелится какой-то пух – как униженье мое, как срам... Старость, знаете, всегда безобразна и совсем не мудра, как думают многие, если не все. Но перехожу к другим частям своего дорогого лица, ха-ха...

Он схохотнул и перестал говорить. Затем задышал тяжело, с перерывами, точно у него заболело сердце или теснило в груди. Так и было, наверное, но вот боль прошла, и он опять ожил.

– А теперь на мой нос посмотрите. Да поближе подойдите, поближе... Он манил к себе ладонью, приглашая подойти. И я сделал шаг вперед. Он еще больше оживился, пиджак на груди затрепыхался, и мелко-мелко задвигались усы. – Хорошо, миленький, превосходно. Теперь все разглядишь, как в телевизоре. Только не пугайся, что нос мой похож на сосновую шишку и весьма красноват, весьма. Но это не от водки, нет-нет, от другого. У меня расширение самых верхних сосудов...

Он еще хотел что-то добавить, но я остановил:

– Зачем мне эти отчеты, Николай...

– Поликарпович, – подсказал он и опять схохотнул, а я его снова поправил:

– Давайте сменим пластинку. Значит, вы отдохнули в санатории? И это хорошо...

– Нет, не хорошо. Мы же с вами давно не виделись, – он опять перешел на "вы", – потому я и хочу отчитаться. Но если спешите – отложим до завтра...

Он посмотрел на меня вызывающе и сердито. В глазах заходили, задвигались тени – какие-то приливы, отливы, и я поспешил его успокоить:

– Я никуда не спешу.

– Раз так – продолжаю. Значит, что у нас осталось?.. Аха, щеки мои и зубы... Так вот, щеки мои провалились, как у шахтера. Но под землей я не работал, нет, не страдал. Даже когда проживал на Севере – и там в шахты нас не спускали. Там я лес валил, работал лучковой пилой. А зубов я лишился, конечно, от холода. И цинга, понимаете, да бесхлебье – и зубы сточило, как рашпилем. А зубов если нет, то и щек как не бывало. Провалились, сердечные, вниз, обрушились. Так, знаете, рушится погреб, если у него подгнивают стойки, – и это хана. А подбородок у меня что надо, ха-ха...

Он на миг прервался и снова задышал тяжело. Его хохоток уже выводил из себя. Да что уж, этот человек и вправду был ненормальный: какие-то зубы да подбородок, как будто другого не знает... Уйти бы действительно, попрощаться. Но что-то меня удерживало, не отпускало. Я почувствовал даже жалость к нему, даже жалость... Еще минуту назад ничего не было, а вот сейчас взяло в плен, и в этот миг опять отвлек его голосок:

– Но что значит подбородок? Это чепуха, мелочь жизни. Самое главное, конечно, усы и моя борода. Вам нравится моя борода?

– Конечно! – вырвалось у меня.

– Ну-ну. Если врете, все равно приятно. За эту бороду меня в санатории прозвали Дон Кихотом. Вы читали про него книгу? Большой хитрец был, притворец. С мельницами сражался, а был всех умней.

– Значит, вы любите книги?

– Стыдно, коллега. Я же работал в школе, там книги как воздух. А сейчас я читаю меньше и книгам не верю. В книгах одно, а жизнь совершенно другая. Вот возьмем, к примеру, нашу тетю Гутю, вашу соседку. Она в школе у нас техничка, все ее уважают. Однажды газета про нее написала и поставила заголовок: "Большая судьба". Какая судьба, если Гутя наша почти полуграмотна и денег не знает? Наложат ей кучу медяшек, и Гутя на седьмом небе. Чем больше куча, тем больше счастья. И все детки ее от разных отцов. Это же грех какой, не замолить никогда. А газетка сделала из нее святую. Так и в книгах бывает, жизнь-то правда другая. А может, и злой я сейчас, так что не верьте...

– А я все равно поверю...

Я еще хотел что-то добавить, но сзади раздался сильный шум – из переулка выкатила машина. Ее звуки почему-то напугали Николая Поликарповича, и он стал прощаться:

– Заговорились мы с вами, время-то к вечеру. Скоро коровки с лугов придут, а мы с вами болтаем. Так что до завтра.

– До завтра, – ответил я тихо. А через секунду я уже видел его спину. Шагал он медленно, тяжелая обувь застревала в пыли, ему было трудно. Я почему-то ждал, что он оглянется и помашет рукой. Но нет, не случилось. И сразу же на меня напала тоска...

Она и ночью не прошла, эта тоска. К тому же заболело сердце. Я поднимался с кровати и пил лекарство, его горечь совсем не ощущалась, точно я пил воду. А потом в моем окне встала луна. Она сияла так сильно, так ярко, точно это было в кино или на картине художника. Это сияние было тягучее, обволакивающее, оно постепенно добиралось до глаз моих, до лица, потом так же медленно отступало. И везде была тишина, даже собаки не лаяли, наверное, их тоже смущала луна. Наконец под утро я задремал и сразу почувствовал, что в комнате не один. Но почему? Отчего? Я ведь не слышал ни чужого дыхания, ни голоса, просто душа моя обнаружила чье-то присутствие и, обнаружив, приготовилась к худшему. Сразу стало неспокойно, даже тревожно; показалось, что кто-то подошел к двери и взялся за ручку. Но проходили секунды, минуты, а дверь молчала. Я лежал с закрытыми глазами и приготовился засыпать. Так бы, наверное, и случилось, но меня опять настиг лунный свет. Вначале он дотронулся до подушки, затем дрожащая светлая полоса легла на волосы и на щеки, потом коснулась ресниц, и в тот же миг я открыл глаза. Открыл и вздрогнул: сверху ко мне по той дрожащей полоске шел человек. Я еще не видел ни лица его, ни одежды, но все равно чувствовал, что он – ко мне, только ко мне. А потом он наклонился надо мной, задышал и вдруг я узнал его, догадался: это же дед Василий! Ну конечно же, это он, я уверен, я это знаю – кто же еще! Ведь столько лет он смотрел на меня с фотографий... Столько лет! А вот теперь решил навестить. А потом он о чем-то спросил меня, наклонился всей грудью – я сразу почувствовал земляной кисловатый запах, – и мне стало страшно, но я даже не пытался его оттолкнуть, защититься, а он надвигался все ближе и ближе, и тогда мне захотелось заговорить с ним. но мое желание не сбылось. Я только открыл рот, вдохнул в себя воздух – как он сразу же оборвал меня: "Нехорошо, миленький, нехорошо. Ты же не ищешь меня, не приходишь..." Я хотел возразить ему, но он снова прервал: "нехорошо, миленький, побойся Бога..." А чего мне бояться, за мной нет никакой вины, заволновалась душа. Но это волнение было бессловесное, слабое и не вышло наружу. А потом он заговорил снова, заговорил уже спокойно и рассудительно, изредка подкашливая и вздыхая. Эти вздохи и кашель мне кого-то напомнили, но кого же, кого?.. И тут дошло до меня, накатило: это же Николая Поликарповича голос, это его вздохи и кашель! А потом я узнал и глаза его, и серые щеки, узнал и белый пушок на висках, и бородку. Но как это, как: я только что видел деда – и вот уж надо мной другое лицо и другие глаза? Как странно это, чудесно. И только об этом подумал, как опять появился дед Василий, именно он, я не ошибся. Но и это длилось недолго – и вот уж оба лица стали сливаться в одно, истончаться, а потом и вовсе исчезли, оставив после себя лишь светлую дрожащую полоску, которая и называлась лунным светом. Но все это я уже слышал и чувствовал, наверное, во сне...

А на другой день я поднялся бодрый и светлый. Ничего еще не случилось, а мне было хорошо, будто я дождался какого-то праздника и это счастливое, светлое будет навечно. Со мной такого еще не бывало, и я даже серьезно подумал, что меня во сне подменили, заколдовали, а кто это сделал – не знаю... А через час мне принесли письмо от жены. Она писала о нашей городской родне, у которой гостила, и о том, что скоро привезет ее покупаться, позагорать у Тобола... После этого письма мне стало еще лучше, счастливей, и я сам решил сходить на речку размять свои кости. И только собрался, как в дверь постучали. Странно, что не залаял Дозор, еще успел подумать я, но в эту минуту со мной уже говорили:

– Здравствуйте, господин учитель. Вы вздрогнули? Вы опять напугались?

Эти слова принадлежали длинной костлявой фигуре. Она протягивала мне руку. Я пожал ее, и опять моя ладонь дотронулась до чего-то холодного, как кусочек льда. А потом Николай Поликарпович – а это был, конечно же, он прошел вперед и опустился на стул. И сразу стал поучать:

– Живете-то, гляжу, бедновато. Ни ковров, значит, и ни сервантов. Даже телевизор ваш с бородой, на лампах еще, теперь такие даже в ремонт не берут.

Я ничего не ответил. Почему же его пропустил, не залаял Дозор? почему? В этом был какой-то скрытый смысл, даже тайна. Вот бы и мне сделаться невидимкой, куда-нибудь срочно сбежать, иначе... Мои мысли запрыгали, как рыбешка в бредне, но было уже поздно. Он сидел рядом со мной и продолжал поучать:

– Так что бедновато у вас, коллега. А между тем только от вас зависит моя жизнь. Моя дальнейшая жизнь, конечно...

– При чем же бедность и ваша жизнь?

Он как не слышит вопроса. А в этот миг в комнате возник посторонний звук: что-то пищало или, наоборот, скрипело. Может, это стул разваливался под моим гостем? Он сидел беспокойно, ворочался. Да и в комнате жара, нечем дышать.

– Может, скипятим чаю, Николай Поликарпович?

Но он опять не отвечает. Глаза его все время что-то изучают, точно прицениваются. Вот глаза двинулись в сторону книжных полок, потом остановились на большой фотографии в темной дубовой рамке. Этот портрет висел у нас на самом почетном месте, в самом центре стены.

– Какое хорошее лицо! И вроде знакомо... Кто он?

– Мой дед Василий, – ответил я изменившимся голосом, потому что боялся новых вопросов. И они не заставили ждать:

– Значит, не знаешь, где его схоронили? И в церкви за деда свечи не ставишь?.. Нехорошо, миленький, даже грешно. – Мой гость поднялся со стула и подошел очень близко к стене. И сразу уперся глазами в портрет. – Какое, знаете, благородство! А ведь из самых из крестьян, из нашего брата. Гордись, внучек, из нашего!.. Я знал его еще парнишкой. Он рыженький был, как опенок. На пару лет был постарше меня. Ты что, мне не веришь?

– Почему же?

– Опять "почему"! А если сомневаешься, то объяснять не хочу. Он был не чета нам – хозяин, настоящий мужик. Один такой на сто километров, а теперь и на тысячу не найдешь... – Мой гость задышал тяжело и расстегнул пиджак, потом резко взглянул мне прямо в глаза, точно усомнился в чем-то, точно решил что-то проверить. – Правду говорю. Теперь таких нет, да и в те годы редкость. Какое благородство, да!.. Он в соседней деревне Дерюгино завел крупорушку. Там и мучку молол, там и лошадок держал и мясным скотом занимался... Там, говорят, и принял свой смертный час. Там? – Его глаза нацелились на меня.

Я промолчал. Он повернулся ко мне всем телом и вытянул шею. Я чувствовал, что он злится. Шея была высокая, жилистая, как у жирафа. На этой шее чутко подрагивала сивая голова.

– Изменились вы, Николай Поликарпович. Вчера я вас еле узнал.

– Это старость, коллега. Ее не отменишь, не запретишь. Помните, черт луну запрещал?

– Что-то не помню...

Он сделал вид, что не расслышал мои слова. Стул под ним ожил опять и заскрипел. Большое костистое тело ворочалось, передвигало плечами, наклонялось то вперед, то назад. Наконец стул стал успокаиваться...

– Я в санатории подружился с одним казахом. Так он любил приговаривать: "Жизнь пройдет – ветер дунет". Вы слышите меня, да? Так вот, ветер, миленький мой, значит, ветер. И я его слышу все время, слышу. Он ледяной, он мерзкий, и каждая ветринка – прямо в лицо. Даже ночью под одеялом постоянно мерзну, страдаю. А на груди как льдинка лежит. Я сброшу ее, а она тут как тут. Даже в жару мерзну. В любом костюме мне холод, даже в тулупе... И ноги тянет, а то озноб. У меня ведь они ломаны на лесоповале. А теперь аукнулось, да. Скоро, видно, совсем околею.

– Зачем вы так? – Я хотел еще что-то добавить, ведь мне уже стало его жаль, и он догадался:

– Вы меня не жалейте. Лучше ответьте на два вопроса. Или на три...

– Какие вопросы?

– Ну, во-первых, скажите... – он почему-то затих, затем поднялся со стула и опять подошел к портрету. – Значит, скажите, при каких обстоятельствах убили Васю, то есть вашего деда? Это же случилось уже после нас. Моя семья уже обживала пермскую землю и мерзла в сугробах... Итак, я слушаю, говорите. – В его голосе возникли прокурорские нотки, но я ответил спокойным тоном:

– Деда, рассказывают, взяли прямо на мельнице. А с ним еще несколько мужиков. Потом всех вывели за деревню и сделали залп...

– Постойте. Хватит! – Он почти закричал на меня. Я даже вздрогнул, а он продолжал: – Как ты можешь спокойно! Таких людей погубили, а ты "залп"... Но что значит залп? Если так отвечаешь мне, то больше не задам ни вопроса.

Он вернулся на прежнее место. Стул под ним скрипнул, точнее сказать, пискнул. И вдруг он достал из кармана котенка. Так вот, значит, откуда писки в моей квартире. Я посмотрел внимательно на котенка и изумился:

– Какой красавец! Вроде трехшерстный...

– Правильно, – согласился гость. – Он у нас серо-буро-малиновый. А если кратко, то Рыжик. Три месяца от роду, и от меня просто ни шагу. Кстати, у вас есть мышки? – Он опять перешел на "вы".– Если есть, то поможем. Рыжик наш – большой санитар. Чики-брики – и спикала мышь. Зубки острые, давит с первого раза.

Я поморщился от такого натурализма и совсем некстати спросил:

– Зачем он вам?

– Рыжик-то? – Мой гость сразу обиделся. – Как зачем? Рыжик и за друга мне, и за советчика. Я же в этой жизни безлюдный бугорок. Одинок, как березка в поле...

Я снова поморщился: не люблю слащавости. Но гость не заметил моих ужимок, потому что продолжал в том же духе:

– Я одинок, как островок в океане. И по этому островку бегает Рыжик. У него и другое имя есть – Потя. У нас с женой кошечка была – котя Потя-Потянига. Неженка милая, пухлая, как подушка. Вот и вспомнилось... Как можно забыть?

– А можно два имени?

– Можно, обязательно можно, – загорячился гость. – Дай собаке два имени, и никто ее не убьет, проживет два своих века и от чужого отломит. И у кошек так же. Так что вы позволите Рыжику погостить?

– Как не позволить? – ответил я с улыбкой, пытаясь как-то осмыслить эту необычную ситуацию. Ведь привыкнуть сразу к Рыжику я не мог. Правда, уже через минуту-другую моя рука непроизвольно потянулась к котенку, пытаясь его погладить. Но едва я коснулся шерстки, Рыжик отчаянно зашипел, обнажив красный и мокрый ротик. В этом было что-то змеиное, и рука враз отдернулась.

– Вот какие мы! – восхитился гость. – Но он не злобивый. Потинька ласковый. Ой, да он прямо золотой у нас, и потому позвольте ему полежать на коленях. На моих, конечно.

Он перестал говорить, а я взглянул на него пристально и даже с испугом – мне показалось, что его понесло не туда. А он словно слышит мои мысли:

– Когда я говорю, я здорово отклоняюсь. Так что извиняйте и привыкайте, ведь разговор у нас будет долгий... А собственно, почему я должен извиняться в восемьдесят три-то годика? Ведь здоровье погублено еще на моих Северах... – Он взглянул на меня быстро, по-молодому, и даже показалось, что один глаз его подмигнул. – Но еще ничего, поживем. Да, поживем, погреемся на солнышке... – Он сделал движение правой рукой, точно она у него онемела и он хотел ее почувствовать. – А вы не обращайте на всякие там пружинки моей речи. Да и с дурачка какой спрос? Кстати, я не обижаюсь на это слово. Я на поселении насмотрелся такого, что еще с молодости ум потерял. Точнее, всегда находился в каком-то затмении, мы ведь жили по первости хуже скота. Пришлось и на прииске поработать, и болота осушать, и дороги строить. но самое гиблое из всего – пилить лес. Ноги, знаете, постоянно в снегу, а сверху мороз. И под дулом все время, а вместо хлеба – жмых. Это уж потом я закончил экстерном школу, затем попробовал поступить в один техникум, даже экзамены сдал, но меня быстро расшифровали, мое происхождение, и выперли в три шеи. Так что деда вашего расстреляли сразу, и это, считай, удача, а меня расстреливали всю жизнь. Только после пятьдесят шестого я немного вздохнул, поучился на курсах заочно и стал преподавать. Так что по образованию я, конечно, босяк. Но меня теперь никто не осудит... Ну а потом я вернулся в родные края и здесь, в деревне Дерюгино, нашел свою Олечку и перевез ее в Камышовку. Помните, она вела у нас историю и пела романсы? "Я встретил вас..." – Он сделал попытку запеть, но у него ничего не вышло. И он опять задвигал правой рукой. Наверное, она у него болела. Потом попытался ко мне придвинуться, но стул у него вырвался, и он плюхнулся на него, как мешок с костями. Глаза сразу наполнились тоской.

А я решил его отвлечь на другое:

– Значит, не нравится, как я живу? Ни ковров, говорите, ни диванов...

– Не берите в голову, коллега. – Он усмехнулся и осторожно дотронулся до моего плеча. Ладонь его на мгновение зависла в воздухе, точно он хотел опять перекрестить и благословить меня. Но в последний момент он почему-то отдумал, и ладонь опустилась на колени. – Не волнуйтесь, коллега, не переживайте. Подумаешь, зашел на часок Коля-дурак. Или много часов? – Он чуточку помолчал и, не дожидаясь ответа, продолжил сам: – Я все же постараюсь покороче. Веревка ведь хороша длинная, а речь короткая. Так же говорил один мужчина, по имени Хаджи-Мурат. И Лев Николаевич его одобрял. Так одобрял, что сделал лучше царя. А вот наш Владимир Ильич царя ненавидел, потому и сделал великий переворот, столкнул лбами народы... Кстати, вы были когда-нибудь в Шушенском?.. Ну что же вы нахмурились, вспоминайте давайте. Конечно же, вспомнили, с чем едят это село, – там жил наш незабвенный Владимир Ильич. Мы на своем поселении мерли как мухи, для нас могил не хватало, а его царь сослал в благодатный край, замечательный. Он там даже охотился и жену Надю водил по лугам. А сейчас там музей, да? Почему молчите? Не знаете? Наверно, уже музей убрали, потому что прежнюю жизнь охаяли. Хвалили, как говорится, хвалили да под гору свалили, ха-ха... Конечно, хаять легко, а сделать новое трудно. Но я, знаете, совсем о другом...

Он усмехнулся, усы его зашевелились и слегка растрепались. Мне даже показалось, что они приклеены. И мне захотелось их подергать – еле подавил в себе искушение. Да и он опять стал говорить:

– Я о другом, коллега. Так вот, в этом Шушенском есть музей нашего вождя, а рядом с музеем сделана старинная улица: дома отстроены все из круглого леса, вокруг большие хоромы, под старину. И везде тесовые заборы и тесовые половицы в оградах. А лес-то центровой, замечательный! Даже кабак старинный восстановили. Там чистота, белые столики, а на них льняные скатерки. Ведь чистоплотный же был русский мужик. Разве не так? И все это называется "Уголок старины". Запоминайте, коллега, – уголок, но можно назвать и по-другому...

В этот миг Рыжик замяукал, завозился у него на коленях, и он сгреб его ладонью и положил в карман. Там он закричал еще больше.

– Каков гусар!

– Не понравилось ему в кармане, неудобно... – Я еще хотел что-то добавить, но он перебил:

– Вы позволите мне Рыжика поместить опять на колени? Его вид вас не смущает? Он не действует на ход ваших мыслей?

– Нисколько.

– Вот и хорошо. – Усы благодушно зашевелились. – Разговор, знаете, предстоит большой. Мы только в начале дороги. Да и виновата моя многословность – был бы умный, а то ведь дурак. И мое здоровье погублено в счастливую пору юности. Кстати, почему вы так на меня уставились? Поди, о чем-то подумали, да? А я знаю о чем... – Он сощурил глаза и шевельнул усами. – Вы подумали: зачем этот дурачок про Ленина говорит и Толстого читает? Ведь дурачка и так бог любит, и не надо ему суетиться.

– Зачем наговаривать на себя? – попробовал я защитить его, но он точно не услышал и продолжал о своем:

– Это верно, что Господь рядом с нами, но книги я читаю потому, что имею цель. Великую цель, коллега, но пока не скажу...

– Значит, тайна?

– Не совсем так, не совсем. Вы-то скоро узнаете мою тайну. Она меня на земле и удержала. Помните, после смерти жены я места себе не знал: и квартиру сменил, и с бутылкой ходил в обнимку? Но как-то проснулся ночью и сказал себе: ты что же, подлец такой, и водку пьешь, и руку на себя задумал накладывать – а цель-то твоя уходит. Ты сам на берегу, а лодочка уплывает. А кто виноват? Сам же и виноват... Вот так, господин учитель...

Он рассмеялся злым коротким смешком. Голова его слегка тряслась, как это часто бывает у стариков. Мне стало жаль его, но он ничего не почувствовал и опять продолжал:

– Конечно, о моих печалях вышла бы хорошая книга. Но мне не под силу, кишка тонка. Да и институты я не заканчивал. Правда, все равно взял свое. Там у нас такие профессора сосны валили, да и библиотека была царская. Это не потому, что царь те книги читал, а потому, что было обилие этих книг... Что, нескладно говорю, да? Сознавайтесь. Вы молчите, вы терпите и уж, наверно, не рады мне, а прогнать – совесть не велит. Угадал?

– Не угадали... – ответил я и опустил глаза. Мне стало стыдно и нехорошо, потому что он обо всем догадался: у меня жалость к нему стала сменяться досадой. И все же я решил честно играть роль приветливого хозяина. – Простите меня, я даже не предложил чаю. По утрам у меня самовар. Хоть электрический, зато заварка крутая.

– Мне не до чая. – Он закрутил головой, и усы опять задрожали. – Я ведь вам кажусь отвратительным, гадким. Правда ведь – гадким? А впрочем, не отвечайте. Я, наверное, эгоист и с людьми не считаюсь. Вот я к вам пришел за советом, а надо бы куда-нибудь к депутату, к начальнику, к прокурору, наконец. Все это я понимаю, но не могу себя пересилить. Да, да, не перебивайте даже, дослушайте. Я не могу говорить правду перед ворами, открывать свою душу. А нынче эти депутаты-то как раз самые изощренные воры. Так что прийти к ним я не могу. Зато к вам душа сама попросилась...

Он дотронулся рукой до котенка. Тот опрокинулся на спину, начал перебирать лапками и тихонько мурлыкать.

Наступила тишина, и это казалось мне странным. После такого потока слов и вдруг – тишина. И в этой тишине я ощутил беспокойство. Его щеки уже покраснели – не то от волнения, не то от натуги. Мне даже показалось, что ему вот-вот станет плохо. Иногда люди заболевают совершенно внезапно, прямо у нас на глазах. Но именно поэтому мы им не верим, не приходим на помощь. Сколько людей в наших городах прямо на улицах валится от инфаркта, а мы не видим их умоляющих глаз, думая, что у них пьяный синдром. "Ах эти пьянчужки, жалкие твари!" – содрогаемся мы с омерзением и спокойно перешагиваем через человека...

И в этот миг в комнате возникли какие-то звуки. Это опять его голос. Медленный, приглушенный, как у заговорщика:

– Ну хватит, поговорили, да. А теперь я перехожу к изложению моей просьбы. А просьба только одна: выслушать меня и не перебивать. Я, знаете, сейчас перешел в то состояние, когда люди начинают заниматься собственной душой, и только душой, заметьте, и ничем более... Значит, в двадцать лет я стал обладателем большого состояния. Мой тесть, умирая, оставил обширное наследство своей дочери. Все это случилось в Дерюгино, но мы с Оленькой наше имущество и постройки перевезли в Камышовку и зажили еще богаче. Но через два года жизнь наша была порушена, имущество все конфисковано, а к виску моему был приставлен наган. Так и было, живы даже свидетели...

– Простите, Николай Поликарпович, я, кажется, понял и догадался, что вам необходимо. Вам нужен юрист, хороший юрист, а не я...

– Прошу меня не перебивать! – сказал он сурово и сжал к переносице брови. И сразу, словно чего-то испугавшись, перешел на более мягкий, сердечный тон, он даже сделал умоляющий жест. – Извините, коллега, за резкость. Это все проклятые нервы. Но у кого их нет... Значит, были у меня определенные хозяйственные постройки. К ним я отношу дом крестовой, крытый тесом. А с северной стороны дома, по всей его длине, пристроен сарай бревенчатый, тоже покрытый тесом. Все у нас было по порядку, как у добрых людей. В этом сарае хранились у нас все предметы деревенского ткацкого производства. Я не сложно говорю, вы понимаете меня, да?.. Раньше-то по деревням сами ткали и сами вили веревки, так что у нас стоял там станок для изготовления веревок. А рядом с ним лежала куделя льняная, а также из конопли куделя была. Этого добра скопилось у нас килограммов до десяти. Тут же хранилась и хорошая шерсть, и шерсть-сырец, которую мы приготовились отдать пимокатам. Здесь же хранились кожи и овчины для отправки их в Дерюгино. Там у нас жили главные мастера. Кстати, повторяю, моя Олечка родилась в Дерюгино. Ах, Олечка, моя Олечка...

Он достал платок и вытер глаза. Возникла пауза. А затем, затем я вгляделся в него и увидел, что щеки его мелко трясутся, как будто замерзли. Но в комнате у меня стояла жара, даже почище вчерашней.

– Дорогая ты моя Олечка... – повторил он, и щеки затрепетали еще сильнее. Потом вышел и голос его, который я еле узнал. Он был сквозь слезы, совершенно глухой, погибающий: – Простите меня. Я долго и много говорю. А Господь велел нам: более слушай, нежели говори. Во многословии не спасешься от греха.

– Вы стали очень верить? – спросил я осторожно и сразу смутился.

Но он ответил мгновенно:

– Я верил всегда. Особенно там, на Севере, а еще больше теперь, когда остался без Олечки. Я лечусь своей верой, а не лекарствами. Каждый вечер я повторяю себе перед сном, наказываю: раз ты человек, а тем более старый, то непрестанно твори молитвы, проси у Господа прощения во грехах и терпения во время болезни. И моли Господа, чтоб не покрыла тебя вечная тьма... А вот Оленьку мою уже не поднять. Я и схоронил ее в том Дерюгино, на родине, значит. Все близкие люди у Оленьки были мастера, пимокатную мастерскую держали. Ну что – раз мастера, то большевички их тоже уделали, да. Вы не забыли, на чем мы остановились? Так вот, на день утраты в нашем сарайчике лежало два десятка овчин и столько же кож. Они были прикрыты брезентом четыре метра на три. Брезент слегка заляпан зеленой масляной краской. Счищать ее было бесполезно, да и надо ли, пятна эти никому не мешали.

Он прервался и медленно, как бы что-то узнавая, опять оглядел мою комнату. Глаза его оживились:

– Книг-то у вас – как в богадельне.

– В богадельне я не был и не собираюсь.

– Не зарекайся, милый мой. Все под Богом ходим.

Он сморщил нос. Я подумал, что в ноздри ему попало что-то кислое и едкое. Так и есть, он чихнул и промокнул нос аршинным клетчатым платком. И когда работал своим платком, медленно произнес:

– Будь здоров, Николай Поликарпович! Живи долго, береги свои силы.

– Будьте здоровы и богаты! – повторил я вслед за ним и задал свой главный вопрос: – Все же по какому случаю наш разговор? Да и не понимаю я, как вы ухитрились запомнить все эти килограммы и пятна на брезенте?..

Он как-то резко, по-молодому поднялся со стула и с расстановкой сказал:

– Простите, что отвлек вас от государственных дел. Премного простите... И за то, что надоел, и вообще...

Я не ожидал такого оборота и попытался загладить вину. А какую – сам не знаю. Я взял его ладонь в свою и крепко сжал ее. Ладонь не отозвалась. Но он опять сел на стул и заговорил:

– Значит, на чем мы остановились? Аха... А слева, в углу, лежало у нас конопляное семя, а также льняное. Засыпано было в трех мешках, а четвертый мешок, с коноплянкой, стоял прямо у дверей, о него можно было даже запнуться. И тут же у порога, в большом кошеле, у нас была припасена шерсть для будущих валенок. У нас в Дерюгино, я, по-моему, говорил уже, жили добрые пимокаты. Раньше по деревням таких мастеров как маслят в соснячке... Значит, поплыли дальше. В том же сарае стояло у нас и оборудование для выделки сыромятных кож. А теперь давайте с сараем покончим, выйдем за порог и оглядимся.

Он сразу же приподнял голову и в который уже раз осмотрел внимательно комнату. Я отвернулся и потупил глаза. Почему-то стало стыдно и неловко за потемневшие от старости стены, но особенно стыдно за свой серенький, полунищенский быт. Я уж давно не замечал, что у меня по стенам были развешаны бумажные картинки из журнала "Огонек" в самодельных рамках. Сейчас рамки рассохлись, попортились, и все выглядело совсем по-сиротски. И вдобавок эти старые стеллажи. Надо бы давно их поменять, но легко мечтать, когда денег нет. И пока я чего-то стыдился, он смотрел на меня цепким и суровым взглядом, точно я виноват был в чем-то. Но в чем же вина?

– Выходит, и вы жили долго, а ничего не нажили. Кроме ложки, да поварешки, да собачки. Большая она у вас, уважительная порода.

– Ничего, все еще впереди: и богатство, и яхта, и Канарские острова...

Он меня перебил:

– А зубоскалить я не намерен. Простите, господин учитель. – Он сжал губы в сухую длинную ниточку и прищурил глаза. – Туда ли я зашел? Мешаю только добрым людям.

– Вы мне не мешаете, Николай Поликарпович, совсем не мешаете, залепетал я угодливым голоском, и он сразу сдался:

– Ну ладно, поплыли. Значит, мы с вами покинули сарайчик. А рядом с сараем у нас был тесовый забор, а в заборе – калитка со щеколдой. Доски на калитке покрашены в салатный оттенок, а сверху над ними сделано украшение. Такой, знаете, деревянный петух на палочке и крылышки все вразлет. Конечно же, это пустяк, но для глаза приятно. Ну что, можно дальше?

– Конечно, конечно.

Он рассмеялся и погладил усы.

– А дальше у нас будет станок для распиловки леса на плахи. Он стоял как раз у калитки. Тут же были сложены в небольшую поленку кряжи, подлежащие распиловке. А рядом с поленницей возвышался новенький амбар, сложенный из бруса. Амбар был как картинка, сам квадратный, три на три, и под крышей. Сразу же к амбару было пристроено складское помещение, скатанное из гладких бревен и покрытое тесом. Это помещение именовалось завозней. Тут у нас находился погреб, который по весне набивался колотым льдом. Здесь у меня хранилось мясо, свежее и соленое, ну и маслице здесь же, а также разное соленье-варенье. В стены завозни были вбиты большие и малые крючья, на которые вешали скотские и бараньи туши. Все это случалось у нас после осеннего забоя скота. Ну да ладно, поди утомил... – Он хмыкнул, и это хмыканье можно было понимать по-разному – как ехидство или как начало новой неожиданной мысли. – Знаете, я вам уже надоел. Да и дело мое, наверно, пустое. К тому же у вас другой стержень и другая на вас рубашка.

– Ну почему?

– А потому, что вам не отличить ячменя от пшенички. И там усики, и тут усики.

– Ну уж вы слишком, Николай Поликарпович. Я же человек деревенский.

– Правильно! И потому извиняйте дурачка... И что на нас обижаться и нос воротить? Мы же мужики – репейное семя. Мы всю Россию в порядке держали. Что, не так говорю? Почему молчишь и не споришь? Я хоть и Коля-дурак, а понимаю, что мы были главные люди. А потом царь от нас отказался, а большевички тут как тут – и сразу за горло. А кого не задавили, тех к стенке поставили. Да прямо из обоих стволов дуплетом, и не дробью даже – картечью. По лосям такой били, чтобы наверняка. А кто остался живой – того в пермскую землю. Там мы как мухи мерли. А я вот, видишь, выжил. Большой оказался хитрец. А теперь один, почитай, крестьянин на всю округу. А может, и на весь Урал, а? Ты молчишь, понима-а-аю... Меня бы в цирк теперь сдать да как тигра показывать, но не вышло. Я ведь опять всех обхитрил – я с ума сошел, помешался, ха-ха-ха!.. А с дурака какой спрос? Без ума, мол, живет, без ума и помрет. Или как? – Лицо его покраснело, а по щекам ходила брезгливая гримаска. Наверное, от волнения.

И в этот миг в створку заглянул голубок. Его сизая шейка блеснула на солнце. И сразу же по глазам мне ударило зеленое, голубое и погасло. У котенка поднялась шерсть и ушки встали торчком. Он, кажется, приготовился прыгнуть, но голубок куда-то спрятался, створка была пустая. А мой гость неожиданно заметил:

– Надо же, прилетел, нарисовался. Он и в комнату зайдет, а потом и не выгонишь. Начнет порхать по углам и все изгадит. Это он по мою душу, подлец.

– Зачем вы так? Голубок ведь, разве можно...

– Понимаю, не можно. Но, милый мой, это же безобразие – выше сил. Он же мне намекает, да. Он же порученец от той косоглазой. Это мне он дает сигнал.

– Что вы придумали!

– А вы не поняли? Это мне сизарь говорит, что зажился я на белом свете, пора и место очистить. Да и жизнь-то моя – один срам. Все хохочут надо мной, издеваются, а я же, понимаете, еще человек. Разве не так, господин учитель?

Его глаза враз сжались, потом разжались, и мне показалось, что он плачет. Так и есть, он достал из кармана платок и промокнул глаза.

– Простите... Так вот, между завозней и вторым амбаром был у нас под тесом навес. На верхнем ярусе под навесом мы хранили в летнее время дровни, оглобли запасные, тес. А для чего тес на верхнем ярусе? – спросите вы. Ответ простой: доски-то надо просушивать. Из сырой доски не сколотишь и табуретки. А нынче срубы из сырого бруса лепят – и ничего. Сосну мало-помалу ошкурят и тоже на сруб. Надо думать, какой потом будет дом, или коттедж. Ненавижу это слово, все наши понятия поломали, да. Значит, про верхний ярус запомнили?

– Но послушайте, Николай Поликарпович, зачем мне все это запоминать?

Голова его резко дернулась, и он уставился на меня. Глаза его кого-то ненавидели. Может, меня...

– А потому, милый мой, что идет на нас всемирный потоп. Ложь и тьма, унижение и смерть в конце этих мучений. И скоро не будет на земле русского человека. Скоро не будет родного нашего языка. "Страна моя, Русь моя, что с тобой стало?!" – восклицает митрополит Иоанн. Нам предстоит заново учиться жизни, наказывает нам этот святой. Да вы хоть знаете этого человека?

Я промолчал. Он, видно, сильно обиделся на меня – сидел молча и сам нахохлился, как голубь. А я уже опять его жалел и даже хотел задобрить.

– Вы мне про верхний ярус говорили. А на нижнем ярусе что хранилось? В моем вопросе таилась, конечно, усмешка. Незаметная, добрая даже, но все же усмешка. Таким тоном говорят обычно с детьми.

Но мой гость ничего не заметил или не хотел заметить.

– Внизу у нас хранились жатки, сеялка, плуги... С западной стороны к дому было пристроено большое крыльцо, а над ним до самого скотного двора возведен был второй бревенчатый навес. Там мы ставили ходок, кошеву, косы, грабли, лопаты и прочую штучную ерунду. А хозяйственный двор у нас был отделен от скотного деревянным забором и решетчатыми воротами. Во второй половине хозяйственного двора, более просторной и основательной, находился колодец. Летом здесь стояли бочки с водой – на случай пожара и для поливки бахчей. У забора всегда складено шесть или семь поленниц березовых дров. Для выпечки блинов и оладий отдельная поленница из сухостоя. Были у нас и овощехранилище, и баня с предбанником. Ну и, конечно, имелся скотный двор с пригонами для скота. Стены пригонов из двух рядов плетней, прикрепленных к столбам. А между рядами набита солома, камыш. Крыши пригонов держались на столбах, скрепленных вкруговую между собой. Имелась у нас и конюшня с большим сеновалом, а в конюшне три стойла для рабочих лошадей и пустое пространство для молодняка. Кстати, вам знаком запах сухой, настоящей конюшни? Может, задаю глупый вопрос, ха-ха... Сейчас и в колхозах-то не знают про такую конюшню. Коровы там или лошадки стоят у них по колено в жиже, в грязи. Ожеребится кобыла, и жеребеночек падает прямо в эту няшу. Он сразу и копыта простудит, и грудку, а чаще всего сама мамка затопчет его в этом болотце и он задохнется до смерти. А раньше у нашего брата в такой конюшенке и сухой клеверок, и ржаная соломка на подстилочку – вот тебе и довольна мама-лошадка, и сынок ее тоже доволен... – Он заговорил уменьшительными словами, зачмокал, и я поморщился, как от боли. – Вы не забыли, что сказал тот святой, да? Нам ведь предстоит заново учиться. Ребенка надо учить штаны застегивать да попку подтирать, а наше теперешнее население надо научить полюбить крестьянина. Это уж точно!

Он опять поднял голову и заскользил глазами по стенам. Наконец успокоился и продолжил:

– Сеяли мы десять десятин, в том числе озимой ржи полторы десятины, яровой – три, овса – около шести десятин. Овса много потому, что им в основном и рассчитывались по налогам. К тому же овес сеяли не на парах, а после других культур, по весенней вспашке...

Он замолчал. Котенок тоже молчал, точно умер. Наверное, мой гость принимал какое-то решение. Очень важное, главное.

– Все, что изложил я вам устно, у меня есть и письменно, я не шучу, – он полез во внутренний карман пиджака и достал тетрадку. Положил ее на стол и бережно пригладил. – Тут моя бухгалтерия. Полный учет. Никто не подкопается. А что, я ведь решил по суду вытребовать полную стоимость. Сейчас такое практикуют. Государство возместит мои утраты, а на эти деньги я построю все заново – и дом, и сараи, и пригоны. Все– все! А вы по этим судам станете моим порученцем. А за труды заплачу. Верьте мне, обмана не будет. – Лицо его стало хитроватым, даже таинственным. Одна бровь изогнулась дугой, вторая бровь напряглась и застыла. – Я не обману, честное слово, да. В вашем лице я нашел надежного друга. К тому же у вас золотое сердце, которое скорбит за всех и болеет. Но если нет скорбей, нет и жизни. Только о нашем сговоре – ни слова, даже вашей супруге. Жизнь меня научила я стал осторожен, как птица. Вы меня одобряете?

– Может, и одобряю, только не очень пойму... Вы что, серьезно? Все хотите отстроить, как было?

– Молодец, догадался! – Он хмыкнул. – Слава богу, вы поняли, что я не лыком шит. – Он приподнял котенка с колен. Глаза у котенка блестели. И у моего гостя они тоже блестели, играли. И заговорил он теперь быстрее обычного, слова наскакивали одни на другие. – Спасибо, что догадались, спасибо. И очень хорошо, что не задаете лишних вопросов. Спасибо...

Он устал, дышал тяжело, как будто прошел большой путь. Я думал, он долго будет отдыхать, но он снова заговорил:

– Если откровенно, коллега, то я буду очень рад этим деньгам. Суд примет решение, а в районе мне выпишут положенную сумму. Полагаю, заплатят и за моральный урон. А я на эти денежки найму плотников, и те по моим чертежам возведут родную усадьбу, мое гнездышко ненаглядное... Вот видите, какой я хитрец.

Он опять заволновался и даже встал со стула. Шея выглядывала опять длинная-длинная, как у жирафа. Вдобавок суконный костюм кричаще подчеркивал его худобу. Казалось, что под ним нет ничего, даже костей. И вдруг я начал догадываться, почему он заговаривал со мной о Шушенском: там же есть подлинный уголок старой деревни. И я спросил напрямик:

– Вы про Шушенское говорили, а сами-то там бывали?

– А как же! Я и мавзолей своим присутствием осчастливил. Благодарил дорогого вождя за свою чудесную молодость в пермских снегах. Правда, в моих несчастьях он не виноват. Когда нас свалили в пермских краях – он уже сам лежал в стеклянной домовине. А в Шушенском я был проездом. У меня в тех краях родня. А обратно по пути заехал и в само село. И никогда не жалею. Там я и насмотрелся на заповедник сибирской деревни. Наверно, из того уж нет ничего. Может, и на дрова разобрали, пожгли. У нас ведь как: если начнем что-то ломать, то уж подошвы у ботинок сдерем, всю страну под собой вытопчем, а то выжгем дотла... – Он опять опустился на стул. Голос его стал тихий, чуть слышный. – Восстановлю дом, порадуюсь на постройки, а потом открою настежь ворота. Пусть люди заходят, смотрят и перенимают опыт. Может, им тоже захочется такой же жизни, да. А сейчас в России жизни нет, потому что мы угробили крестьянина. Был колхозник, но его обидели, согнали с земли, и он умер, испустил дух. Осталось пустое место, яма, провал. И все мы падаем в эту яму, тысячи людей туда валятся, миллионы...

Он тяжело вздохнул и замолчал. Я воспользовался паузой и проскользнул на кухню, наскоро приготовил чай и вернулся обратно. Чай я вынес на подносе в двух фарфоровых чашечках.

– Мы не баре, – усмехнулся на это Николай Поликарпович, – и не надо нам подносить...

Но чаю он обрадовался и опустошил чашку в три глотка. Я принес еще, и у него поднялось настроение: щеки сразу ожили, повлажнели и оживились глаза. Очень забавно вел себя и котенок. Он следил за каждым движением хозяина. Особенно за тем, как тот поднимал и опускал чашку. Возможно, котенка заинтересовал солнечный зайчик, который дрожал и переливался на фарфоре. Все это заметил мой гость и погладил котенка:

– Правда ведь, какой умник? А может, чайку захотел наш котя Потя? Как вы думаете, захотел?..

Я не ответил, и он сказал чуть слышно:

– Моя Оленька тоже эту травку любила. Чай она так называла – травкой. Необычно, да?

– Необычно, – согласился я и хотел погладить котенка, но он зашипел и оскалил зубы.

Мой гость рассмеялся:

– Ох и бойко место этот Рыжик. Думаю, вы догадались, что это единственное существо, которое связывает меня с миром. Я же совершенно одинок, как человек на луне. И Оленька уже не подойдет, не утешит. Вот видите, как бывает: и жену потерял, и разум. Но я сам виноват, меня Господь наказал.

– Почему? – удивился я.

– А потому, что я сам гроб с Олюшкой нес, а не положено мужу нести, да. Мужья жен не носят, как и сыновья матерей. Не положено это.

– Я не знал.

– Будете знать. – Он поставил чашку на стол и тяжело вздохнул. Правда, Олюшка для меня вечно живая. Никогда не поверю, что она умерла, никогда... Вот так, господин учитель. – Он опять перешел на официальный тон. – Именно так, а не иначе. Остригли девке волосы, а она все косу плетет. С этим, наверно, и помирать... Кстати, на чердаке нашего дома лежала добрая домовина: отец мой позаботился о себе – поставил гроб на подызбицу и засыпал его хлебом – сухим зерном. Так наши старики делали и отец делал. А вы, значит, про домовину запомните.

– Зачем?

– Затем, миленький, что вы же теперь мой порученец, сообщник, так сказать. И в суд за меня пойдете и охлопочете мое дело. Не сомневаюсь, что мне все возместят и построят. И даже домовину ту не забудут... А чтобы вам легче было, возьмите мою тетрадку. – Он расстегнул пиджак и осторожно вынул из внутреннего кармана тетрадку. – Здесь полная опись моего погубленного имущества. Здесь же проставлены примерные цены в сегодняшних рублях. Забор, к примеру, пятьсот тысяч, завозня – два миллиона... Тут же приложен и подробный план всей усадьбы. Проставлена и общая сумма убытков. Понятно? Думаю, что вы пригласите юристов-оценщиков и двух бесплатных адвокатов.

– Бесплатных?

– А как же! Суд учтет, что я бывший хозяин, крестьянин. А таких надо любить, как космонавтов. Вот так, миленький, уяснил? Я же большой хитрец, ха-ха...

– Вряд ли учтет наш благородный суд... – сказал я чуть слышно, но он, к счастью, не разобрал моих слов. Да и внимание его отвлеклось: в моей створке опять сидел голубок. Он перебирал потихоньку лапами, и от этого получался чуть слышный звук. Так бывает, когда в пустой квартире скребется мышка, такой же звук, когда ветка тополя скользит по стеклу.

– Опять прилетел. Наверно, за мной, – сказал Николай Поликарпович и начал подниматься со стула.

– Кто прилетел? – спросил я с тревогой, точно бы очнувшись от сна.

Так и было. Я очень устал. И от длинного разговора устал, и от самого гостя, и от своей душной комнаты, и даже от котенка устал, который вел себя в моей комнате как хозяин. Он когтил книги на стеллаже, раскачивался на шторе, и я почему-то не мог на него цыкнуть, а почему не мог – не понимал. Мой гость вежливо кашлянул, привлекая к себе внимание. Он стоял уже в полный рост, и голова его почти упиралась в потолок.

– Значит, я ухожу. Ухожу... – он дважды повторил это слово и пошевелил усами. – А тетрадку мою отнесите в суд, не забудьте. Вы человек бывалый, потому надеюсь на вашу серьезность, а расходы я оплачу. У меня же пенсия. Думаю, хватит. Адвокаты ведь у нас будут бесплатные, да?

– Сейчас бесплатно и в уборную не ходят.

Он промолчал, не замечая моего юмора. Мне показалось даже, что он к чему-то готовится. Так и есть, усы его зашевелились еще сильнее, а голова затряслась, он резко шагнул ко мне и перекрестил меня:

– Спаси вас Господи и сохрани! И сподоби найти слово сильное и крепкое, чтоб защитить мое имущество и возместить все пропажи. И пусть не обойдет вас удача и добрые люди.

Он наклонился ко мне, как к ребенку, и поцеловал в голову. Я немного удивился, но скоро пришел в себя. Мой гость собирался. В ногах у него путался и пищал котенок, он поднял его и посадил на плечо. Рыжик сразу успокоился.

– А теперь прощайте, коллега. Мы отплываем... – Это были его последние слова в моем доме. Сказав их, он направился к двери.

Я его не задерживал. Я слышал, как он осторожно, как бы крадучись спускался с крыльца, а потом его ботинки прошаркали по ограде. И снова Дозор не вышел из конуры и не залаял. А почему не залаял – это тайна, которую мне уже не разгадать никогда...

А через час я и сам вышел на улицу и бесцельно пошел по деревне. Улица была пустая, как будто все вымерло. Август, а парит, как в Сахаре. Наконец на самом краю деревни я увидел человека. Это была моя соседка тетя Гутя. Она как-то отстраненно взглянула на меня, покачала головой и даже не поздоровалась. Странно, даже забавно. Обычно всегда, встречаясь со мной, она что-то выспрашивала, рассказывала, а теперь замкнулась, не подошла. А может, она шла сейчас с кладбища? она часто туда ходит, на могилку к сестре. Вот и сегодня, видно, была там и сейчас загрустила, задумалась... Я поднялся на высокий пригорок и повернулся направо – там вдали белели березы, а между ними темнели кресты. Я смотрел на кресты, а мои губы что-то шептали. А что шептали – не знал я, не понимал, точно это не я стоял сейчас на пригорке, а кто-то другой, незнакомый, чужой человек. А потом в душе поднялась вина. Но почему? Отчего? А вина поднималась все выше и выше, и вот уже встала в горле, как наказание. И сразу голос возник, знакомый до боли, до спазмы: "Ты могилку-то разыскал деда Василия?.. ну что молчишь, разыскал?.." Но сразу же пропал этот голос, как будто приснился. И я двинулся дальше.

И все-таки странности продолжались. Еле успела отойти тетя Гутя, как я увидел стадо гусей. Оно медленно двигалось мне навстречу. Гуси были какие-то тихие, смирные, они не гоготали и не хлопали крыльями. И чем ближе они ко мне подходили, тем их делалось меньше и меньше, точно таял на глазах снежный ком. Когда я чуть не столкнулся с ними – стадо пропало. И тут я догадался: это же обыкновенный мираж, да, мираж, пустота, видение. Такое бывает от солнца, от неба, такое случается, особенно в августе. А может, и тетя Гутя мираж? А Николай Поликарпович?.. Боже мой, до чего только не додумаешься в такой зной! Я остановился, прислушался к сердцу, оно у меня не переносит жару. Вот и сейчас сердечко стукнуло торопливо, неровно, еще миг-другой – и захлебнется совсем. И, как всегда, возник страх. Но, пересилив себя, я шагнул вперед. И мое мужество было вознаграждено. Шагов через двадцать я увидел полоску воды. Это было наше озеро, мы его называли "наше деревенское море". Вода здесь была густая, голубоватая, как морская. А по берегу ребятишки часто находили акульи зубы. Наверное, это были зубы каких-то крупных, огромных щук, но ребятишкам видней... И вот я стою на берегу нашего моря и силюсь что-то вспомнить, сосредоточиться, успокоить себя. У меня это плохо получается. Наконец вспоминаю, что завтра вернется из города жена и привезет оттуда ораву родни. И уже вечером мы придем сюда купаться. Все это я уже думаю, стоя по колени в воде. Потом я сбрасываю с себя одежду и плыву. Сразу же делается легко, хорошо, и стихает сердце. И все во мне сразу успокаивается – даже мысли, даже душа... В конце концов, все пройдет, перемелется, и впереди еще много светлых и добрых дней... А Николаю Поликарповичу надо помочь. Вот схлынет жара, и я поеду к юристам... А потом... а потом надо найти могилку деда. Надо, надо! – вздрогнула и обрадовалась душа. А вода все так же медленно струилась, трогала тело, звала вперед. Наконец я устал и повернул обратно. Теперь прямо в лицо мне бил свет, и я жмурился, отводил глаза, но свет не убывал. Это солнце двигалось уже к вечеру, и природа точно сияла, переливалась, как изумруд. Я быстро вышел на берег, оделся и, успокоенный, направился к дому...

А потом пришел теплый и душный вечер. И наступила такая же душная и беспокойная ночь. Совсем рядом, через дорогу, играла громкая, дурная музыка, а в перерывах смеялись и кричали парни и девчата. На эти крики лаяли собаки, даже мой Дозор потявкивал для порядка. Ближе к полуночи все постепенно затихло, но мне не спалось. К тому же я скучал по жене. Зря она поехала к родне без меня, зря оставила меня одного, я ведь совсем теперь не выношу одиночества... И только под утро я заснул. И так крепко заснул, что еле услышал стук.

Стучали по раме и по стеклу, потом чем-то тяжелым стали бить в дверь. И только тогда я кинулся открывать. На пороге стояла тетя Гутя:

– Колю ведь дурачка убили!

– Какого Колю? – не понял я.

– Николая-то нашего Поликарповича. Явились алкаши к нему за деньгами, а у того – ни шиша. Пенсию-то нам задержали.

– Ну и что? – выдохнул я и схватился рукой за косяк.

– А то, то, милый мой. Они со злости-то прямо ему по темечку. А много ли надо нашему брату. Сразу повалился и был таков... – соседка замолчала и шагнула ко мне поближе. Лицо ее в утреннем сумраке было иссиня-бледное, а губы дрожали. – Сейчас участковый на машине пригнал. И тебя, слышь, требуют. Понятым будешь. Вы же с Колей друзья...

– Друзья, – ответил я и не узнал своего голоса.

Но соседка была уже далеко. Скрипнули ворота, и ее как не бывало. А я стал спускаться с крыльца. Вот и последняя ступенька, вот и ограда... Ноги двигались медленно, точно шел по траве. А по улице уже бежали какие-то люди, кричали, а я шел как на казнь. Но в этот миг где-то рядом залаял Дозор и вернул меня к жизни. Я сделал еще несколько шагов и оказался посредине улицы. И сразу же в лицо мне ударил ослепительный луч. Это над ближними крышами медленно-медленно, точно нехотя, поднималось солнце.

Виктор Потанин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"