На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Цветоносный день

Рассказ

Наталья Ивановна Манасеина (скончалась в 1930 году) – детская писательница. В начале XX века совместно с Поликсеной Соловьёвой, дочерью историка С.М. Соловьёва, издавала детский духовный журнал «Тропинка». Рассказ «Цветоносный день» взят из книги Н. Манасеиной «Марфинькины святки» (СПб., 1913). Трогательное повествование из Московской старины с интересом читается и теперь, особенно в Вербную неделю Великого Поста, когда благочестивые люди погружаются в воспоминание о былой жизни предков и светлых сторонах родной истории.

Публикация Маргариты Бирюковой и Александра Стрижева.

 

– Разоспалась не ко времени, царевна-матушка! Хвалилась в Вербное воскресенье до свету подняться, а теперь и не добудишься. Этак и «шествие на осляти» пропустишь, и вербы санной не увидишь. Подымайся скорёхонько! – И толстая, похожая на старый, но крепкий гриб, мамушка потрясла легонько за плечико разоспавшуюся двенадцатилетнюю Федосьюшку, младшую из шести дочерей, оставленных царю Алексею Михайловичу первой женою.

Лицо спящей, в полусвете опочивальни, показа­лось мамушке бледнее, чем всегда. И плечико, кото­рое она тронула, было такое худенькое, слабое.

– Сиротинка! – вздохнула мамушка.

Но медлить было нельзя. По всем теремам царевны давно уже поднялись. К выходу в Гранови­тую палату, поглядеть «шествие на осляти» готовят­ся. Пойдут с мачехой, молодой царицей Натальей Кирилловной. Не годится Федосьюшке, самой меньшой из всех, последней приходить.

– Батюшка-царь сейчас из дворца на Красную площадь крестным ходом с Патриархом пойдёт, – снова начала она, а царевна только на другой бо­чок перевернулась. Тогда мамушка на хитрость пошла.

– Ну что же. Хочешь спать – спи. Я твоему сну не помеха,– притворно равнодушным голосом сказала она.– И одна я на «шествие» погляжу, погляжу и всё тебе потом расскажу: и какая верба была, и какой...

Но царевна, откинув васильковое тафтяное на белке одеяло, уже сидела на постели.

– Что ты, мамушка! – испуганно сказала она.– Да разве в такой день, в Цветоносное вос­кресенье, я в пустом терему усижу? Да я уже кото­рый год из окон Грановитой на вербу гляжу... Еще мамушка родная меня с собой брала... А это что? – вдруг разглядела царевна возле самой постели на полу саночки, обитые красным атласом и золотым позументом. Посередь саночек верба, вся в золотых листиках и бумажных цветах, а между листиков и цветов чего-чего только на шёл­ковых шнурочках не понавешено: и яблочки нали­ва отборного, и изюм, и орехи грецкие, самые круп­ные, и стручки цареградские.

Не успела царевна разглядеть всего как следует, а мамушка уже сенных девушек одевать её кликнула. За сенными девушками боярышни-подружки вошли. Одна бросилась царевне чулочки из алой тафты натягивать, другая жёлтые сафьяновые башмачки на высоких каблуках подаёт.

Подаёт, а сама царевне на ухо шепчет:

– Ну и вербы нынче по теремам разнесли! Загляденье!

А другая боярышня на другое ухо:

– У царевича Петра Алексеевича верба всех краше.

– А уж «санная»-то диво дивное.

– Тысячи две одних яблок на ней понавешено.

– А цветиков-то, цветиков: и рожь, и солнешники, и тюльпаны, и гвоздики разные.

– А ты где видела?

– Сама не видала. Мне сенные девушки ска­зывали, а тем братья – дворцовые сторожа. Они сами вербу искали, сами её на патриарший двор принесли, сами украшенную в санях на Красную площадь на себе отвезли.

Разболтались между собой боярышни, да ма­мушка вовремя на них прикрикнула. Спешить с одеванием надо было, а то и впрямь царевна опоз­дает.

Не успела опомниться Федосьюшка, как ей и умыться подали, и мамушка ей волосы костяным гребнем с бирюзой расчесала, по плечам прядками распустила и жемчужным венцом накрыла.

Вышла царевна в сени, что царицыны хоромы от царевниных отделяли, а там уже сестрицы и большие, и меньшие, и сёстры царёвы –  старые тётки царевны, и молоденькая жена наследника царевича Фёдора,– все уже в сборе, все одинаково в шубках золотных, с бобровыми ожерельями вокруг шеи, все в венцах золотых с жемчугами. С ними мамушки, боярыни да боярышни в телогреях цветных. Не успели все друг дружку как следует оглядеть, не успели словом перемолвиться, как распахнулись рас­писные двери, и вышла из покоев своих вторая жена царя, молодая Наталья Кирилловна, тоже в шубке золотной, с ожерельем бобровым, только на голове вместо венца у нее малая золотая корона надета.

Над царицей боярышни сребротканый солнешник поставили. Впереди мамы, с царевичами на руках, стали. Ничего, что пасынку Натальи Кирил­ловны, царевичу Ивану, уже десятый год пошел. Он всё ещё за малолетнего идёт. Здоровье у него сла­бое, он и рад на руках посидеть. С трёхлетним царевичем-Петром, родным баловнем – сыном молодой царицы, куда труднее.

– Не ребёнок – огонь! – говорит мамушка, едва удерживая на руках черноглазого румяного мальчика.

А Наталья Кирилловна смотрит на своего кра­савца, не по годам рослого и смышленого сынишку, и говорит, улыбаясь:

– Как бы не вырвался он у тебя, мамушка!

Кабы не цепкие руки мамушки, так и застучал бы царевич каблучками своих красных сафьяновых сапожек по всем кремлёвским сеням, ходам и пере­ходам, которыми длинное женское шествие, медленно и чинно, направляется к Грановитой палате.

Скучновато и царевне Федосье. И ей хотелось бы пробежаться, а не выступать шаг за шагом.

Хорошо ещё, что идти недалеко. Вот впереди уже и резные с позолотой двери Грановитой палаты рас­пахивают.

В палате Федосье уже никуда бежать не хо­чется.

Каждый раз, как она в Грановитую палату по­падает, а случается это нечасто, всего несколько раз в год, по особо торжественным случаям, у царевны сразу глаза разбегаются.

Палата огромная, высокая. Такой второй в це­лом дворце больше нет. По стенам палаты, да возле окошек, да на потолке скатном – куда ни глянешь – везде чудеса.

В переднем углу трон государя-батюшки, зо­лотым бархатом крытый, стоит. Над ним балдахин парчовый, на балдахине башенки золотые с ор­лами. Здесь батюшка-государь послов иноземных принимает.

Ещё перед постом Федосьюшка вместе с цари­цей и сестрицами из потайного места наверху, ре­шёткой загороженного и тафтяной занавеской за­дёрнутого, польских послов смотрела. А только че­рез решетку да сквозь занавески разве всё разглядишь. Трон батюшкин,– он как раз напротив места потайного,– Федосьюшка хорошо видела, и Бога Саваофа в облаках, окружённого Силами ангельскими, тоже разглядела царевна, а вот Адама и Еву, и царя Соломона, и Иосифа, как он овец пасёт, как сны ему вещие снятся и как братья его продают – всего этого не доглядела. Да и не только этого – сверху и князей плохо видно. А у окошек на каждом откосе по князю великому: и Ярослав, и Мономах с сыновьями, и Грозный с сыном. Над князьями, по сводам оконным, всё Херувимы.

Как вошли в Грановитую, царица к среднему окну, которое прямо на Успенский собор смотрит, подошла. Подошли к ней мамы с царевичами. Села царица в кресло резное, боярыни ей под ноги ковёр-подножие подостлали, а сами за креслом стали.

У второго окошка старые царевны-тётки разместились. С ними молодая, на девочку похожая, жена наследника, царевича Фёдора.

У третьего окошка все шесть царевен стали, и среди всех шестерых, словно солнышко ясное между звёздочек, царевна Софья красуется. Села между сестёр, брови густые нахмурила.

– Через стёкла на Божий свет поглядеть – и то радостно. В тереме сквозь слюду, цветами да травами закрашенную, словно через воду глядишь.

– А воробьи-то, сестрицы, как расчирика­лись! Весна на дворе,– шепотком говорит царев­на Марья.

На Соборной площади под окошками ни души. Все ушли за Царём и Патриархом с крестным ходом на Красную площадь, к Лобному месту.

– Нарядная верба в этом году больно хороша, говорят.

– Такой и не бывало ещё никогда.

– Дворцовым сторожам лишние лапти за ходьбу пожалованы.

– Уж они ходили-ходили по садам да по огородам московским. Целую неделю всё вербу искали. Да уж и нашли такую, что шестнадцать человек едва её на себе в патриарший дворец принесли.

– Иноземке из Немецкой слободы, сказывают, столько восковых яблок, вишенья да цветов для убора заказали, что одна она справиться не могла. Пришлось на подмогу ей ещё немца дать.

– Только супротив Катерины Ивановны раз­ве кто может!

– Который ведь год она уборы для санной вербы готовит.

Так между собой боярыни переговариваются. Царевны к их словам прислушиваются да на дере­вянные мостки, что от Спасских ворот до собора Успенского расписными кадушками с вербой ус­тавлены, поглядывают.

А царевич Пётр уже соскучился. Все у цари­цына окошка чем только могут его забавляют. Ма­мушка ему яблочко с вербы сулит, одна из боярынь цветиков бумажных, другая – стручков цареградских. А царевич их и не слушает – на улицу просится: под окошком он весенний ручеёк разглядел. Хочется мальчику его палочкой прочистить, чтобы лучше бежал.

– Идут! Идут! – вдруг всполошила всех криком Федосьюшка. Она все глаза на мостки проглядела. А мамушка ей в ответ спокойно да так вразумительно:

– В колокол, царевна-матушка, ударят, когда войдут. Да и не время ещё. Теперь молебен на Красной площади в Покровском соборе идёт.

– А после молебна и пойдут?

– Не сразу, царевна-матушка. Не сразу. Го­сударь здесь же в соборе в самый большой царский наряд оденется. Патриарх облачится. Тогда вдвоём они на Лобное место пойдут.

Повернулась к мамушке Федосьюшка. Видит боярыня, что и другие царевны её послушать готовы, и продолжает:

– Лобное место бархатом-сукном разубрали, налой, покрытый зелёной бархатной пеленой, поста­вили, на него Евангелие положили. Возле Лобного места нарядная верба в санях стоит. Неподалеку от вербы – в белой попоне конь «осля»...

– На «осля» Патриарх сядет,– подсказывает Федосьюшка.

– Погоди, царевна, не спеши,– опять остано­вила её мамушка. – Дай всё по порядку сказать.

– Хоть послушать про то, на что своими глазами не поглядишь, – вставила царевна Софья. Мамушка сделала вид, будто не слышит, и продол­жала:

– Как взойдут Государь с Патриархом на Лобное место, Патриарх Государю пальмовую ветвь-вайю подаст, а потом вербу с черенком, бархатом ошитым. И боярам всем тоже вайи и вербы раздадут. Потом Евангелие о том, как Христос в Иерусалим на осляти въезжал, с налоя Патриарх прочитает, а как кончит – подведут ему «осля», покроют его с головы сукном красным, позади зеленым, на спину ковёр по­ложат. Сядет на «осля» Патриарх с крестом в одной руке, с Евангелием в другой, а Государь возьмёт «осля» за повод и со всем духовенством, со всеми боярами поведёт его в Кремль через Спасские ворота.

И на этом слове мамушкином вдруг как ударят в большой кремлёвский колокол.

Встрепенулись все у окошек, сразу на ноги встали, крестятся. Первый удар все колокола разбудил. За­звонили по кремлёвским церквам. Звоном ответили им колокола московские, и большие и малые. Слов не слышно – такое гуденье над Кремлём встало.

– Вербу везут! Вербу! – вдруг прорвался сквозь гул колокольный звонкий Федосьюшкин голосок.

Медленно и торжественно идут по деревянным мосткам к собору, что как раз напротив окошек Гра­новитой, дьяки и бояре в золотых кафтанах по трое в ряд, все с зелёными пальмовыми ветвями-вайями в руках. За «золотниками» шесть белых лошадей в санях, на колёса поставленных и красным сукном обитых, огромную разукрашенную вербу везут.

Недаром постарались дворцовые мастера и художники. Целую неделю над вербой в особом сарае на патриаршем дворе хлопотали. Золотитли и цветные краски на перила и столбики вокруг вербы накладывали, целый день и целую ночь на шёлковых шнурах яблоки-налив, изюм, винные ягоды, стручки царьградские да орехи развешивали.

Одних яблок две тысячи на вербу пошло, изюму пуд целый, грецких орехов тысяча. Да еще ино­земка, художница великая, Катерина Ивановна сделала 24 тысячи листов зелёных, 20 дюжин солнешников, тюльпанов, да по полтысячи воско­вых яблок, груш, вишен, полсотни гроздий виног­радных в три цвета, лимонов, померанцев по дю­жине. А немец, ей на подмогу взятый, звёзд из меди-шумихи понарезал.

Стоит верба в санях, зеленуется. На ней цветики, будто из земли только что повыросли. Яблок и груш румяные щёчки и всякая снедь сладкая из зелёных листиков выглядывает, оранжевые померанцы и золотые лимоны красуются.

Всего краше на вербе цвет нарядный, на высо­ком железном пруту между других цветов посреди саней поставленный. На нём листики не простые, все золотые и серебряные. А сам цвет – всем цветам цвет. Такие, верно, в небесных садах без числа, без счёта распускаются, а на земле только к вербе раз в году и то один такой расцветает.

Сложила на груди руки Федосьюшка, дыханье в груди у царевны остановилось.

Верба у самых окошек. Яркое солнышко вешнее глаза слепит. Золото на кафтанах блестит. Колокола чистым звоном звонят. Райское пение сквозь звон прорывается. Мальчики певчие, все в белом, под вербой на обитых красным сукном досках стоят, стихиры цветоносные поют.

– Господи! – шепчет Федосьюшка.

А солнышко перед её широко раскрытыми гла­зами уже на золотых окладах икон играет. Духо­венство с иконами в цветных облачениях за вербой идёт. За духовенством сам Царь-батюшка, весь зо­лотом залитый, в большом царском наряде, за конец повода «осля» ведет.

Возле Царя-батюшки братец Фёдор царевич. А на «осляти» – Патриарх в облачении. В од­ной руке у него Евангелие, в другой крест. Стрелец­кие мальчики по обеим сторонам деревянных мост­ков красные да зелёные сукна перекидывают, под ноги Государю и Патриарху стелют, другие, прежде чем ступит на них Царь, ещё ловко сукно цветным кафтаном принакроют.

Подошло шествие к собору Успенскому и оста­новилось.

Поклонился Царь Патриарху. Осенил Патри­арх Царя крестным знамением, а потом в сторону Грановитой палаты троекратное благословение по­слал. Знал он, что царица с царевнами у окошек стоят.

Сразу стих колокольный звон.

– Батюшка-царь во дворец идёт!

Точно вспугнутая птичья стая, отлетели от окошек женщины. Не полагалось в те времена, чтобы заставали царицу и царевен иначе чем в теремных покоях. Наскоро выстроились они, как по чину полагалось. Боярыни помогли мамушке царевича Петра ухватить. Он уходить не хотел. У окошка ему понравилось. Царевна Софья последней на своё место стала.

– Неохота мне в дворцовую церковь за зана­веску идти. Лучше бы я обедню с народом в соборе отстояла,– сказала она, а старые боярыни на смелые царевнины слова только сокрушённые лица сделали и заохали тихонько и заторопились вслед за поплывшим уже впереди солнешником царицы.

Отстояли обедню царица с царевнами в двор­цовой церкви. После света и простора в Гранови­той палате тесно и темно на привычном месте за шёлковой занавесью-запоной показалось. И в низ­ких тесных теремах словно душнее и скучнее стало.

Федосьюшка, как вернулась в свою горницу, сразу к красным саночкам с вербой бросилась. А только, после санной вербы, и сани, и сама вербочка ей уже меньше, чем утром, понравились.

– На ту, с цветами райскими, ещё бы хоть глазком поглядеть.

И полетела царевна к своей сестрице, первой подруженьке, Машеньке.

– Марьюшка,– кричит,– бежим поскорее на башенку смотрительную. Оттуда нарядную вербу на Соборной площади хорошо видать.

– Катеринушка, вербу смотреть! – закричали царевны, пробегая сенями.

И всполошил этот крик все терема. Выбежали из своих комнатушек царевны и большие и малые, за ними девушки сенные. Бросились все за Федосьюшкой на башенку смотрительную.

А мамушка да боярыни им вслед:

– Телогреи захватите, холодно в сенях! – Куда тут, их и след простыл. На башенке царевны от бега все разрумянились, задохнулись.

Из окошек площадь соборная, народом покрытая, перед ними как на ладони видна. Башенка вся в стёклах. Солнце вешнее, яркое со всех сторон её так и пронизывает. Отсюда нарядная верба ещё краше.

– Красота райская,– шепчет Федосьюшка.

– Диво дивное! Ну и верба... Никогда, кажись, такой ещё не было,– шелестят ей в ответ сестрицы.

– Патриарх, Патриарх из собора вышел! Вы­шел Патриарх из собора, подошел к вербе, обрубил от неё большой сук и пошёл с ним обратно в собор.

– Святить вербу взял. Потом её нам веточками по теремам разошлют,– говорит одна из царевен.

И едва она это сказала, как на санную вербу, точно голодные воробьи на овсяной сноп, стрелец­кие дети нахлынули и вмиг единый все её украше­ния золотые и цветные пооборвали.

– Цветиков жалко! – вздохнула Федось­юшка.

На башенке ей сразу что-то холодно показа­лось. Да и всем не жарко было. Башня нетопленая, во все окошки дует, а тут ещё солнышко вешнее, изменчивое, вдруг за облако спряталось.

Припустились царевны обратно в свои теремочки.         

Вечер подошёл. В терему Федосьюшки мамушка в серебряном шандале ярого воску свечи зажгла. Сидит царевна за столом, на столе по золотому полю цветы всякие расписаны. Возле царевны на полу верба в красных саночках. Боярышни царевне вер­бу разбирать помогают. Цветки бумажные мамуш­ке подают, а та ими образ в золотом окладе убирает. Сюда же и вербу освящённую, ту, что от Патриарха на серебряном блюде прислана, поставили.

Царевна яблочки, изюм, грецкие орехи, ягоды винные – всё кучечками раскладывает, восковое всё отдельно, снедь всякую особо и по сортам. Разложит и всех оделять будет.

Сенные девушки ручки сложили, вдоль стенки рядком стали. Скромницами стоят. Губы поджали, глазки опустили, а они из-под ресниц, как мыши, так по столу и бегают, так и бегают, все сладкой снеди подсчёт ведут, сколько кому достанется яблочек, ореш­ков, изюму – в уме прикидывают.

– Люблю Вербное воскресенье! – говорит царевна Федосьюшка и оделяет девушек сладкой снедью. Щёлкают орехи на крепких зубах, угоща­ются девушки.

– Ишь насорили! Так и хрустит под ногами,– ворчит мамушка и велит сенным девушкам вывезти из царевниной комнаты красные саночки с вербой разобранной.

Наталья Манасеина


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"