На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Живут же люди

Рассказы

НА РОДИНУ

 

Разговор всплыл как-то сам собой. Все вдруг заговорили о своих родных сёлах, хуторах и уже почти забытых людьми и Богом хуторках, где родились, вдохнули первые глотки воздуха, увидели улыбки своих матерей, почувствовали силу рук отцов, стали различать голоса своих старших братьев и сестёр, зажмурились от первых лучей солнца.

А ваш дом, где вы родились, прошло ваше детство, цел? – спросила у меня Люда, миловидная, немного за сорок женщина, с зелёными, не потерявшими молодого блеска глазами, яркими улыбчивыми губами.

Той хаты уже давно нет, – ответил я, – а вот совхозный домик, в котором моё детство завершалось, цел. В нём теперь живут другие люди.

А вы бываете у себя на родине?

Бываю.

А во дворе, в доме своём?

Нет. Бывает, постою за двором, а войти неудобно как-то. Правда, вот на то место, где наша старая хата стояла, хожу почти всегда, приезжая домой.

А мне хорошо в этом смысле, – продолжила Люда, – мама сейчас живёт на новом подворье, дом уже лет двадцать как построили, но я всё равно, когда домой приезжаю, всегда её прошу: «Мам, давай сходим на старое подворье». А там: хатка, где я росла, уже почти упала, а над полусгнившим крыльцом дикий виноград прямо аркой висит. Смотришь на всё это, и комок к горлу подступает. А вот же тянет отчего-то туда – и всё. Я всегда в такие моменты думаю: мы-то не так далеко от своих родных пепелищ живём. Станет на душе гадко, в родной куток съездишь, по ярам, да балкам побродишь, смотришь, вроде отлегло. А вот как же тем, кто вообще за границу уехал?

Да им, видимо, похуже, – поддержала наш разговор Людина ровесница, чернявая, скорая на язык, что выдавало в ней украинскую природу, Нина. – Мой брат троюродный, Виктор, нашёл нас по интернету. Тридцать пять лет на родине не был, а когда в первый раз к нам со своей семьёй в гости приехал из Германии, мы на него, как на ненормального смотрели. Представляете, во дворе на спорыш упал, плачет, да что там плачет – ревёт прямо! Спорыш рвёт, к лицу подносит… Нюхает и ревёт, нюхает и ревёт… Вот как родная земля его проняла.

Я тоже видела, как мужики в подобной ситуации плачут, – опять сказала Люда, – мне тогда, наверное, лет семь было. Сижу за двором на качельке, – дедушка нам соорудил на вербе, смотрю, мужчина идёт прямо на меня. Старенький, седой. Говорит: «Внучечка, а ты не скажешь, где тут Василь Петренко живёт?». Голос у него дрожит, руки дрожат, и тут он как заплачет: «Прости, внучечка, прости, я на родине шестьдесят лет не был… А Васька Петренко моим одноклассником был, вместе мы в школу бегали…». «Не знаю я про него», – говорю. Гляжу, он на скамеечку у двора сел и плачет, плачет – остановиться не может. Побежала я во двор, дедушка мой в летней кухоньке сидит: «Деда, – говорю, – там кто-то у нас на скамеечке плачет. Дядя старенький какой-то». Дедушка встал и пошёл за двор.

Это я сейчас понимаю, что человек, считай, всю жизнь на родине не был – вот и плакал, ностальгию свою на родную земельку изливал. А тогда мне боязно было и за дедушку своего страшно. Думала, чтоб старик этот чего-нибудь с ним не сделал. Боязно-то, боязно, а сама за калитку выглянула. Смотрю, а старичок с дедушкой Васей моим, на скамейке сидят, обнялись и оба чуть не в голос плачут.

С перепугу я тогда не поняла, что Василий Петренко – это как раз и есть мой дедушка Вася.

 

«БЕРИ ШИНЕЛЬ…»

 

Соцработницей Оля отработала тогда лет двенадцать. Ходила в своём селе к одиноким старичкам и старушкам. Старики те доживали свой век, хоть и в одиночестве, но в своих родных местах и хатах. Носила она им еду, медикаменты, убирала их жильё, стирала нехитрые пожитки, просто душевно разговаривала. Старики были довольны нею.

Бабушка Устинья Твёрдожитова жила в хорошем, но дряхлеющем доме на самой окраине села. Было ей девяносто четыре года. Ходить к ней Оле было не в руку и, посоветовавшись с Кириллом, мужем своим, она уговорила Устинью на зиму переселиться к себе домой.

Дома Ольга с Кириллом выделили ей комнату в своём просторном доме. Оля была с ней ласковой, хорошо кормила, обстирывала, вечерами подолгу беседовала.

Бабушка и сама ещё бывало, и газету районную читала, и телевизор смотрела. Телевизор смотреть ей не нравилось, она всё говорила:

Шо ж они девок безо всего показывают. Да разве ж на них теперь кто женится? Не один ведь путный парень такую-то брать в жёны себе не будет. Тьфу! – и нажимала на красную кнопочку.

Прожив в доме Ольги и Кирилла две недели, в одно утро бабушка Устинья проснулась какая-то взбудоражено весёлая и пребывала в таком состоянии целый день. А вечером сказала Оле:

Всё, Оличка, нажилась я. Сёдни мне хозяин мой, Стёпка приснился. Будто он с войны пришёл… Весёлый-развесёлый. Пришёл прямо к вам у хату. Меня обнял, да так расцеловывает и говорит: «Ну что, Устинька, я тебя жду, а ты вот она где. Хватит, говорит, по чужим людям ходить… Пойдём домой…». Ты меня, Оличка, собери, да в свою хату отправь.

Ладно-ладно, – говорит Оля, – только ты уж у нас до завтрего побудь, а завтра я всё организую.

На том и порешили. Да только утром кинулась Оля к бабушке, а она уж и холодная.

Не стал Стёпка «до завтрего» ждать.

 

ПЕРЕКРЁСТОК

 

Была у меня такая история в начале восьмидесятых годов в Ровеньках. В то время я уже многих ровенчан знал, да вот, видимо, не так хорошо, как думал.

Иду как-то в центр за хлебом да за молоком – по магазинам, короче. Навстречу идёт моя знакомая, Вера, одно время работали вместе. Ведёт она за руку мальчишку лет семи, вижу, что расстроенные они. Поздоровались, а я возьми да и спроси, мол, как дела, Вера, и всё такое. А Вера вдруг как зарыдает.

Ой, Иванович, не спрашивай! Вот иду и плачу – не наплачусь!.. Ты ж знаешь, что я корову в стадо не гоняю. На прикольне она у меня, на лугу привязанная. Да я её и на ночь оттуда не забирала. Сбегаю, подою и всё… А тут утром прихожу, лежит моя Лыска, стонет, слёзы у неё текут, а подняться не может – какая-то сволочь передние ноги ей дрыном перебила, и дрын тут же бросила. А у меня ж их четверо – спиногрызов, где теперь им молоко брать, чем кормить?..

По моему телу побежали мурашки, я стал говорить ей какие-то утешительные слова, но Вера их не слышала, а на всю улицу в голос причитала:

Я и в милицию заявила-а-а!.. Да что она – та милиция-а-а!.. – и, дёрнув мальчишку за руку, который тоже заревел, она быстро пошла в сторону своего дома.

Я был ошарашен, думал, что ж это за гад такой, который перебил ноги беззащитной корове. Что там было у человека в голове, когда он это делал и вообще человек ли он?..

В рассуждениях я не прошёл и трёхсот шагов, как напротив магазина, где продавали спиртное, встретил ещё одного своего знакомого. Это был Лёшка – слесарь, который совсем недавно врезал мне в дом водопровод.

Лёшка был выпивши, и как только поздоровался со мной сразу попросил:

Иванович, ты мне полтинничек не займёшь, а то на бутылку вина не хватает?

Полтинник – это были пятьдесят копеек, я ему занял, безвозмездно, конечно, а сам, ещё находясь под впечатлением от Вериного рассказа, вдруг спросил:

Лёш, а ты Веру Кручову знаешь?

Знаю!.. – как-то искоса глянул на меня Лёшка, – а шо?

Да она мне такое сейчас рассказала: утром её корове кто-то ноги перебил, так пришлось корову на мясо пустить. А она у неё молочница была… Теперь вот, говорит, четверо детей без молока остались.

Лёшкины глаза вдруг налились злобой:

Так ей, суке, и надо!.. А как её отец со своими картёжниками нашу Сороку из сарая зимой выводил в сорок шестом. От немца уберегли, а от него нет. Что он не знал, что моего батька на войне убили, а нас у матери шестеро мал мала меньше. А они там, скоты, в карты играли, и их отец нашу Сороку проиграл. Он-то её из сарая и выводил. Старшая сестра моя Дуся, Царство ей Небесное, в срок шестом же году от голода и умерла – всё нас, мелюзгу, подкармливала, хотела выскочить, да мы не пустили… Эх!.. – Лёшка махнул рукой, повернулся и медленно пошёл к магазину «Вино – водка». А я всё стоял, не понимая, «что есть добро, и что есть зло».

 

ПОДАРКИ

 

Раньше праздник по-другому назывался, а теперь в календарях пишут – День защитников Отечества. Ну, так то в календарях! А я на рынке перед этим самым мужским праздником вот что услышал. В рядах женщины стоят в основном зрелых лет, по рождению из советских времён. Я их всех знаю – некоторые в школе учителями работали, некоторые специалистами в колхозе, где и я отдавал трудовую энергию. И вот теперь слушаю их разговоры.

Света, – спрашивает Лида у соседки, – что Анатолию своему на день Советской армии и Военно-Морского флота дарить будешь?

О! Я ему подарок уже купила: муки, яиц, сахару, масла. Толик такие блинчики печёт – пальчики оближешь.

Да мой Серёга тоже, что хочешь, приготовит: хоть суп, хоть борщ, на второе – что угодно. Мало того внуков и в садик, и в школу отвезёт, а потом и привезёт… Я ему часы хорошие купила. Заслужил! – говорит Света.

А мой Иван Андреевич технику любит. Стирает дома только он – на машинке, конечно. Посуду моет. Я уже денег накопила, посудомойку ему куплю – то-то радости будет. А что, пусть мужик занимается, – говорит самая старшая из них, Альбина Ивановна.

Вере о своём говорить нечего. Был мужик, как мужик. В колхозе механиком работал. А как колхоз развалили – распался и Николай Григорьевич. Пить стал не просыхая.

А в последнее время, – говорит Вера, – и руки на меня поднимать начал. Чуть что, молчи, вошь базарная! Спекулянтка! И в ухо… Дети в одну душу: «Мам, уходи ты от него, а то попадёшь под горячую руку, так и пришибить может».

Правильно говорят, – наперебой закричали Вере подруги, – чего с ним жить! Бросай его!..

Да вам-то что, – не выдерживает Анастасия, – своих в домохозяек превратили. Какие они мужики у вас? Это вы мужики! А Вере вы правильно говорите. Ага, гони, Вера, своего Николая Григорьевича, да на мои двери направляй. У меня никакого мужика нет, так я твоему и слово тёплое найду, и пожрать сварю, и одену в чистенькое. Ты ж, Вера, давненько для него ничего такого не делала. Вы ж на него с детьми всё время как на кошелёк глядели. Хорошо было, когда он в колхозе и зерно, и масло, и сахар, и деньги получал. «Ниву»-то, ту, что старший твой расшиб, небось, не за последние копейки тогда покупали? Так что, отдаёшь? Вот это мне был бы подарок на Восьмое марта!

Женщины замолчали, а у Веры просто пропал дар речи. Она машинально стала собирать развешенные на плечиках детские кофточки и курточки, всё время странно поглядывая на Анастасию.

А я смотрел на этих женщин и думал, что же они услышали за словами одинокой Анастасии? Что услышали? Почему замолчали?

 

КАРА НЕБЕСНАЯ

 

Раньше здание называли сельсоветом – теперь это сельская администрация. Я договорился встретиться здесь с главным агрономом хозяйства, и поджидал его, не вылезая из уютного чрева служебных «жигулей». Накануне прошёл снег. Выпало его много и он молодил глаз, радовал душу. Была вторая половина дня. Дороги и дорожки были расчищены, и если б не сырой юго-западный ветер, можно было бы постоять и на улице, но я предпочёл этому ветру тепло салона машины.

Агроном задерживался. Рядом с нами стоял потрёпанный жизнью, чудом сохранившийся у рачительного хозяина «ушастый запорожец». В нём сидел и, видимо, кого-то поджидал краснолицый, с седой жидкой бородой мужчина лет шестидесяти. Он обеими руками держался за баранку автомобиля и поглядывал на дверь сельской администрации.

Вдруг дверь открылась. Я увидел, что её придерживает женщина, одетая в толстый розовый свитер, синюю юбку и аккуратные зимние сапожки. Она что-то сказала, и в проёме двери появился маленький человечек.

Сперва я подумал, что это мальчишка. Его походка показалась мне странной – он переваливался с боку на бок, как пингвин, но при этом довольно быстро продвигался вперёд. И лишь когда поравнялся со мной, я понял, что это вовсе не мальчишка, а пожилая женщина. В коротком осеннем пальто, возможно подшитом, в вязаной шапочке, худая, с длинным носом, узкими губами и колючими глазами. Она почему-то показалась мне злой. Наблюдая, как шофёр «запорожца» помогает ей влезть в машину, подхватив под мышки, я услышал:

Что, загляделись?..

Да смотрю вот… Вишь, как жизнь по человеку проехалась.

Да проехалась, – это был главный агроном бывшего колхоза Иван Николаевич Подпольный. Теперь он дорабатывал до пенсии у хозяина, взявшего в аренду у крестьян, бывших колхозников, большинство земельных долей. – Это Нина Климовна, – пояснил он, – дояркой у нас в колхозе работала. Да, может, лучше бы и не работала.

Почему так? – спросил я.

Да почему, – вроде как нехотя продолжил Иван Николаевич. – Третий ребёнок у неё когда родился, так мужа она похоронила. До сих пор, кто что говорит по этому поводу. Ходили разговоры, что она его сама и толкнула с крыльца. Упал он, головой об чистилку ударился, так до больницы и не довезли. Правда это или нет – этого никто не знает. Но, учитывая её характер, конечно, всё могло быть. А потом на ферме, с её группой коров дела твориться начали. Одну корову на мясокомбинат отправили – залегла и подняться так и не смогла, задние ноги отнялись, другая такая же, третья… Так вот, когда с третьей беда случилась, ветеринар наш Станислав Ильич всё своими глазами видел, и в докладной в правление колхоза написал.

Оказывается, люди замечали: как только Нина Климовна к своей группе подходит, среди коров переполох начинается: вскакивают, на доярку косятся, на цепях мечутся. А она на них специальным чистиком замахивается, такое орудие труда у каждой доярки было, испод коров подчищать, с деревянной ручкой, да металлическим гребком: «Повернись, проклятая! Жри, доить я тебя пришла! Как вы, гадины, мне надоели!» и однажды, во время вечерней дойки так грохнула коровёнку этим чистиком по крестцу, что та упала со всех четырёх, да больше и не поднялась. Тут-то и наскочил на неё наш ветеринар Станислав Ильич.

Так а что ж вы её с фермы не выгнали, ну, не попросили?.

Да написал Станислав Ильич докладную. Но на заседании как разжалобились, мол, вдова, трое детей, куда её? Штраф она, помню, тогда небольшой заплатила и всё.

Да-а, – покачал я головой.

Теперь-то её Бог наказал, – с каким-то удовлетворением продолжал Иван Николаевич. – На ногах язвы пооткрывались, ходить нельзя, только на коленях ползать можно. Вот и ползает, грехи свои искупает.

Потом мы перешли с Иваном Николаевичем к разговору о полях его хозяина, об агрономических делах, а у меня всё стояла в глазах эта худая, пожилая женщина, Нина Климовна, которая, как оказалось, живёт в своём покосившемся доме совсем одна. Двое её сыновей умерли пьяными, оба не дожили до сорока. А дочка вышла замуж в Воронежскую область, да так ни разу и не приехала к матери.

 

Юрий Макаров (п. Ровеньки, Белгородская обл.)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"