На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Фэст в Андреевке

Рассказ

– Итаг, Ханна Матфеевна, я буду начинать наша беседа.

Обер-лейтенант роты пропаганды 9-ой пехотной дивизии Вермахта, подтянутый, сухопарый немец Манфред Рунхоф пристально, поверх очков посмотрел на пожилую учительницу, кивком головы указал на стул.

Анна Матвеевна хотела было сказать «данке», однако передумала.

– Спасибо.

Зачем говорить немецкие слова, если обер-лейтенант разговаривает с ней по-русски? С этим офицером Анне Матвеевне уже приходилось встречаться здесь же, в комендатуре, три месяца назад. Немцы открывали тогда в городке начальную школу, нужны были учителя. Из оставшихся в оккупированной Андреевке учителей полицаи с трудом разыскали несколько человек, привели их в комендатуру. Обер-лейтенант беседовал с каждым по отдельности в этом же кабинете. «Арифметика? Зер гут! Отлично! – то по-русски, то по-немецки говорил он. – Плюс, минус, таблица умножения, считать до ста и – генуг, достаточно! Высший математик русским детям нельзя!» За скудное жалованье Анна Матвеевна согласилась – не помирать же с голода. К тому же, учителей арифметики, кроме неё, никого не нашли, так что – всё равно, хочешь не хочешь, а заставили бы. Помимо арифметики ей было поручено также вести уроки рукоделия.

– Итаг, Ханна Матфеевна, сейчас я начинаю говорить о том, для чего я вас пригласил ко мне.

Обер-лейтенант поднялся, снял со стены отрывной календарь, полистал его. Затем подошёл с ним к висящему на видном месте портрету Гитлера, резко обернулся, поднял календарь над головой:

– Ханна Матфеевна, ви знаете, что значит для нашей великой Германии вот эта дата?

Анна Матвеевна встала, подошла поближе к офицеру, посмотрела на календарь. Нет, она не знала, что значит для великой Германии эта дата.

– Двадцатый апрель, Ханна Матфеевна, – чётко и раздельно выговаривая слова, поднёс он к самому лицу учительницы календарь, – является день рождение нашему фюреру! Уже целый один год как вы есть освобождённые нашими доблестными войсками от большевиков, но не знаете это! –  Он с возмущением бросил на стол календарь. – Наш отдел пропаганды без усталости раздаёт вам брошюры и плакаты, но русские не способны к обучению! Вы только ходите по грязной дороге и размножаетесь, как тараканы!

Обер-лейтенант вернул на место календарь, снова подошёл к портрету Адольфа Гитлера. Он словно хотел услышать от фюрера слова одобрения в свой адрес. И такие слова, судя по выражению лица офицера-пропагандиста, ему как будто бы послышались. Он довольно улыбнулся,  затем сел за стол, начал перекладывать с места на место бумаги, несколько листов положил перед собой. Зазвонил телефон. Из короткого разговора только два слова были понятны учительнице – пропаганда и шуле (школа).

«Шуле, шуле… – грустно подумала Анна Матвеевна. – Да разве это шуле? До войны в нашем городке была большая средняя школа, две семилетки на окраинах, техникум, а что теперь? Только вот эта начальная шуле? И что в ней преподают? Немецкий язык, физкультуру, арифметику, в обязательном порядке – закон божий. Ещё детей заставляют изучать дорожные знаки, чтоб не лезли под машины и танки…

– Итаг, Ханна Матфеевна, сейчас вы уже узнали, что двадцатый апрель в Германии очень особенный день. Это есть большой праздник, националь фэст! – Обер-лейтенант торжественно улыбнулся. – И поэтому здесь, в Андреевке, вы все тоже должны делать фэст! И я назначил лично вас отвечать за эту кампанию в школе. Дети поют, танцуют, читают стихи – понятно?

– Какие стихи? – вставая со стула, озадаченно развела руками учительница. – Какие песни? О чём?

Обер-лейтенант с удивлением посмотрел на учительницу:

– О чём? Ах, какая вы совсем недогадливая, Ханна Матфеевна! – Он встал из-за стола, подошёл к портрету фюрера. – Вот о чём они должны быть!

– Но у нас нет таких стихов и песен, – еле слышно сказала учительница. – И не было никогда.

– Наш отдел пропаганды это знает! – начал раздражаться немец. – Поэтому придумал так. Ваша страна имеет много стихов и песен о Сталине. Рихтиг? Правильно?

– Правильно, – кивнула головой Анна Матвеевна.

– Так разве теперь есть проблема, Ханна Матфеевна? – Обер-лейтенант снял очки, прищурился, требовательно-поучительным голосом продолжил: – Вам надо брать свои стихи, зачёркивать имья Сталин, потом на это место писать имья Гитлер. Вот и всё!

Учительница растерянно посмотрела на немца:

– Но это же… Как это совместить?

– Как это совместить, я буду сейчас наблюдать! Вы сейчас же, при мне, будете это делать, а я буду послушать! – приказал обер-лейтенант.  

Учительница онемело, встревоженным взглядом обвела кабинет обер-лейтенанта. Песен и стихов о Сталине, конечно же, она знала много, больше десятка, но стоит ли признаваться в этом офицеру?

– Ну! Я слушаю вас! – грубым окриком вывел её из задумчивого состояния немец.

Женщина испуганно вздрогнула.

– Ну! – раздражённо повторил немец. – Вы что – не помните ни одну песню? – Он посмотрел на часы. – Ханна Матфеевна, я тратил слишком много минут, чтобы ждать! Начинайте петь!

Пожилая учительница, словно очнувшись, встала со стула, перекрестилась. Затем, сделав глубокий вздох, негромким, но уверенным голосом запела:

 

 

Сталин – наша слава боевая,

Сталин – нашей юности полёт…

С песнями борясь и побеждая,

Наш народ за Сталиным идёт…

 

– Вундербар! Замечательно! – радостно воскликнул обер-лейтенант. – Теперь меняйте имья и опьять пойте!

Анна Матвеевна, испуганно прикрыв ладонью рот, молча посмотрела на немца.

– Пойте же! – всё более раздражаясь, приказал тот.

Анна Матвеевна снова перекрестилась и, сама боясь своего голоса и не узнавая его, тихо запела:

– Гитлер – наша слава боевая… Гитлер – нашей юности полёт…

– Очень хорошо! Зер гут! – подбодрил её обер-лейтенант. – А теперь, Ханна Матфеевна, эту песню надо учить детей! Но… – поднял офицер указательный палец, –  одна эта песня мало. Ещё надо подготовить стихи. Как делать стихи, вы уже знаете – менять имья. А теперь – вы свободны. Идите и готовьтесь! Ауф Видерзеен! До свиданье!

Придя домой, Анна Матвеевна устало, бесприютно присела на краешек скрипучей табуретки, опустила голову.

«Почему я не смогла отказаться? Испугалась? Конечно, испугалась…» –призналась сама себе учительница. И тут она представила, как придёт завтра в школу и начнёт разучивать с детьми стихи и песни о Гитлере, а потом, двадцатого апреля, выйдет на сцену…

– А вот этого… вы не дождётесь! – Она вдруг поднялась с табуретки, решительно сжала сухонький кулачок. – Уйду! Сегодня же ночью уйду из Андреевки…

Она спешно начала собирать вещи, то и дело подходя к окну и с осторожностью отодвигая занавеску. Собравшись, стала ждать ночи.

 

А ночью Анна Матвеевна приняла вдруг совсем другое решение.

 

Утром как обычно она пришла в школу вовремя. Хотела было сразу же, на первом уроке, рассказать детям о том, зачем её вызывали в комендатуру, что от неё требовал обер-лейтенант Рунхоф, но – закончился первый урок, второй, третий, а она всё молчала. Наконец, на последнем уроке, прямо во время диктанта, Анна Матвеевна вдруг остановилась на полуслове, вышла из-за стола на середину класса, заметно волнуясь, сказала:

– Ребята, а теперь я хочу сообщить вам следующее. – Она обвела взглядом притихших детей. – Вчера меня вызывали в комендатуру… Там мне сказали о том, что через неделю вся Германия будет праздновать день рождения вот этого… – учительница ткнула указкой в портрет Гитлера, висевший над школьной доской, – … деятеля. И в связи с этим нашему классу приказано подготовить концерт для немецких солдат…

В классе стало шумно.

– Ещё чего не хватало!

– Концерт для фрицев!

– Пускай слушают свой патефон!

– Тише, ребята, – успокоила детей Анна Матвеевна. – Отказаться я не могла, так как мне пригрозили, что если не будет концерта, нашу школу закроют.

– Ну и что! Ну и пусть закрывают! – снова зашумели дети.

– Нет, ребята, – тихим голосом сказала учительница. – Без школы – какая бы она не была – вы останетесь совершенно безграмотными людьми, а это плохо. Поэтому концерт мы с вами подготовить должны. Покажем им несколько русских народных танцев – «Барыню», «Калинку-малинку», споём «Во поле берёза стояла», «Во саду ли, в огороде». Скажите, кто из вас хотя бы немножко умеет играть на балалайке?

– Я умею, – встал с места рыжеволосый мальчишка лет девяти. – У меня и балалайка дома есть.

– Хорошо, Павлик.

– И я тоже умею, – вслед за Павликом поднялся стриженный налысо третьеклассник Стёпка. – Правда, не дюже умею, а чуть-чуть. Отец только начал меня учить, а тут война. Вот я и не доучился. Но зато я умею играть на расчёске.

– Вот и хорошо, что у нас нашлись музыканты, – улыбнулась Анна Матвеевна. Затем, помолчав, обернулась к портрету фюрера, сдавленным голосом сказала: – Ещё от нас требуют спеть песню и прочитать стихи… о нём.

В классе воцарилась тишина.

– Песню эту, дети, я спою сама, – раздельно выговаривая слова, тихо произнесла учительница.

– А разве вы знаете о нём песню? – спросил удивлённо Стёпка.

– Знаю, – вздохнула Анна Матвеевна.

– А стихотворение? – снова спросил Стёпка.

– Знаю и стихотворение…

И тут неожиданно для всех из-за парты выскочил белобрысый мальчишка в растянутом, обвисшем свитере. Это был Лёнька, брат Павлика. Мстительно сжав кулаки, он выкрикнул на весь класс:

– Дайте этот стишок мне!

– Тебе? – встревоженно поглядела на него учительница.

– Да, мне! – решительным голосом сказал Лёнька. – Я его прочитаю как надо!

– Лёня, – подошла к нему Анна Матвеевна, – я знаю, что ты способный мальчик, что у тебя хорошая память, но…

– Да, Анна Матвеевна, память у меня очень хорошая! – Лёнька ещё сильнее сжал кулаки. – Я никогда не забуду, что эти гады сделали…

Учительница, испугавшись этого несдержанного мальчишеского гнева, побледнела:

– Лёня, тебе нельзя читать эти стихи.

– Их никому нельзя читать! – зашумели дети.

– Успокойтесь, ребята, – сказала Анна Матвеевна. – Читать их никто из вас не будет.

 

Быстро пролетела неделя. Обер-лейтенант чуть ли не каждый день вызывал к себе Анну Матвеевну, интересовался, как идёт подготовка к празднику, не изменила ли она без его ведома репертуар. А накануне торжеств он особенно долго держал её в комендатуре. По его приказу она два раза подряд спела первый куплет полюбившейся ему песни о фюрере «Гитлер – наша слава боевая». Рунхоф даже пытался дирижировать и подпевать ей, довольно улыбался. Напоследок пообещал:

– Если концерт очень будет нравиться немецким зольдатам, вы получите награда – шоколяд!

С тем и отпустил её.

 

Немцы, как известно, народ пунктуальный. На следующее утро, как и было назначено, ровно в десять часов пятнадцать минут, из громкоговорителя, водружённого на крыше комендатуры, раздались звуки бравурного марша. Это означало, что Гитлер-фэст начался. Солдаты и офицеры, все в приподнятом настроении, поспешили в клуб, располагавшийся через дорогу от комендатуры. Здесь их встречал установленный посреди сцены парадный портрет рейхсканцлера Германии Адольфа Гитлера. Фюрер был изображён во весь рост, справа и слева от портрета стояли несколько ярко окрашенных вёдер с комнатными цветами. На каждом из них была нарисована свастика.

После десятиминутной вдохновенной речи, произнесённой начальником комендатуры, после обычного в таких случаях вскидывания рук и возгласов «Хайль Гитлер!», на сцену поднялся командир роты пропаганды Рунхоф.

– А теперь, – объявил он, – вашему вниманию предлагается праздничный концерт! Русские дети танцуют и поют!

В зале раздались оживлённые возгласы немцев. На сцену в сопровождении Анны Матвеевны вышел Павлик с балалайкой.

– «Светит месяц», – объявила учительница. – Русский наигрыш. Исполняет Павлик Логачёв.

И Павлик заиграл. Он любил «Светит месяц» и всегда исполнял его со старанием и очень долго. Он мог играть его хоть целый час, до тех пор, пока не остановят. Так было и сегодня. Он всё играл и играл, пока Анна Матвеевна не вывела на сцену другого артиста, Стёпку с его музыкальной  расчёской, и не объявила: «Русская барыня»!

Мальчишки слаженно заиграли, на сцене появились юные танцоры. Немцам этот номер явно понравился, они одобрительно, гортанными голосами что-то восклицали, хлопали в ладоши…

 После «Барыни», которая так же, как и «Светит месяц», заметно затянулась, Анна Матвеевна объявила следующий номер – «Калинку-малинку». Павлик ударил было по струнам, как вдруг на сцену взбежал обер-лейтенант Рунхоф. Он резким жестом остановил балалаечника, строго взглянул на учительницу:

– Генуг! Довольно! Теперь – песня!

Анна Матвеевна, согласно кивнув головой, вывела вперёд щупленькую девочку, объявила:

– Катя Лебедева. «Во поле берёза стояла».

– Во поле берёза стояла-а… – запела тоненьким голоском девочка.

– Найн! Нет! Не эта песня! – топнул ногой Рунхоф. – Вот такая песня! – Он указал рукой на портрет Гитлера.

Анна Матвеевна, отодвинув девочку в сторону, стала на её место, посреди сцены. Собравшись с духом, высоко подняв голову, громко запела:

– Широка страна моя родная! Много в ней лесов, полей и рек!

Лицо пропагандиста Рунхофа побледнело, он в бешенстве закричал:

– Вас ист дас? Это что такое? Вэг! Вэг! Прочь!

Два солдата подскочили к учительнице, схватили её за руки, потащили со сцены. Дети, всё это время стайкой стоявшие рядом, кинулись вдруг на защиту своей учительницы, завизжали. Солдаты, не ожидавшие такого натиска, отступились.

– Концерт ист цу энде! Закончен! – выкрикнул в зал обер-лейтенант. Затем, повернувшись к детям, окружившим Анну Матвеевну, с раздражением закричал: – Всем идти домой! Концерт окончен! Завтра идти в комендатуру! Я буду вас наказывать!

И тут вдруг выскочил вперёд взъерошенный Лёнька:

– Как это – концерт окончен? Я ещё стишок вам не прочитал!

Он не по-детски злобно сверкнул глазами. Рунхоф в свою очередь оценивающим, недобрым взглядом окинул мальчишку, гаркнул:

– Домой! Домой, я сказал!

Из-за этого шума и гама все, кто находился в клубе, не сразу смогли расслышать, что происходит за окнами. А там, за окнами, сначала еле слышно, а затем всё явственнее, громче, начали раздаваться разрывы артиллерийских снарядов. Немцы с криками «Руссен! Руссен!» повскакивали с мест, ринулись к выходу. Похоже, что им было уже не до артистов.

– Ага! – крикнул Лёнька. – Пора и вам уходить по домам? Правильно, поспешайте, а то будет вам сейчас концерт!

– Анна Матвеевна! Анна Матвеевна! А можно я им на прощанье «Калинку-малинку»  сыграю? – размахивая балалайкой, радостно запрыгал по сцене Павлик.

– Сыграй, Павлик, сыграй, – отвечала учительница. – Ты ж готовился.

И вслед покидающим в панике клуб немцам понеслись удалые, развесёлые аккорды русского наигрыша. 

Вячеслав Колесник (Белгород)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"