На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Вот придет женщина

Рассказ

На стене сквозь зеленоватые с коричневыми сосновыми шишками обои к полуночи, от сильного мороза снаружи, опять выступил иней. Созерцание этого инея не помогало от бессонницы, но немного успокаивало, потому что он был совершенен, и его длинные иглы переливались при малом повороте головы всеми цветами спектра в свете мраморного ночника, сделанного уральским умельцем в виде совы. Ровный свет этот освещал комнатку в шесть квадратных метров, которую обитатель ее – мужчина сорока лет называл про себя двуспальной могилой. В углу комнаты рядом с кухонным столом лежали прямо на полу книги, укрытые сверху тряпкой из бывшей тельняшки, возле стола стояла белая табуретка, прямо у входа слева была вешалка, на которой висело одинокое пальто темно-синего цвета, вытертое, но еще опрятное, а все остальное пространство занимал пружинный матрац, поставленный на деревянные ноги. Прямо в комнату выходила тыльная сторона печки, топившейся из коридорчика, и мужчина лежал, касаясь ступнями теплых кирпичей и, как всегда, размышлял о жизни своей и строил планы на будущее. А поразмыслить было о чем. Всего полгода тому назад его выгнала из дома жена за то, что держать его было экономически невыгодно – он мало получал, а ел по ее мнению много, и каждое утро ей приходилось напоминать ему об этом словами «что ты все жрешь?» Гнала она его многократно, но он раза три или четыре возвращался: жаль было двухгодовалого колобка, и окончательно ушел, когда возвратившись однажды раньше положенного со службы, застал ее в постели с долговязым парнем по кличке "Кенгуру", потому что у того была невесть откуда к нему попавшая экзотическая шуба из шкуры кенгуру и карманы в этой шубе были не сбоку, а спереди, и когда шуба была застегнута, почти сливались и напоминали кенгуровую сумку.

  В этот классический момент «решения треугольника» Колобок был в яслях, и жена никак не ждала возвращения своего, как она его называла «квартиранта», и вероятно, поэтому так и онемела под одеялом. Кенгуру тоже был потрясен и даже натянул на голову одеяло, возможно опасаясь, что его будут бить или даже убивать. Вылезти из кровати они не могли – одежда их лежала в стороне, и поэтому со страхом ожидали – что же будет.

  Пришедший постоял несколько минут, показавшихся им долгими, посмотрел на них, как казалось, равнодушно, потом сгреб их одежду в охапку и выбросил в окно со второго этажа, чтобы они не могли никуда убежать. И после этого стал нарочито медленно собирать свои вещи. Собрал он все за час с небольшим, и уместилось все его богатство в рюкзак и два небольших чемоданчика. Собравшись, он не поторопился тут же уехать. Поставил вещи, пошел в кухню, сварил себе кофе, сделал бутерброды, поел, попил, и лишь потом ушел, ни слова не сказав ошарашенной паре.

  С той поры он не видел ни ее, ни Колобка, и жил в платном угле у сердобольной старушки – дальней родственницы, которая даром пустить его не могла, так как жила на скудную пенсию и вынуждена была постоянно сдавать маленькую комнатенку, чтобы как-то свести концы с концами.

  Первое время после ухода от жены, после изгнания, он жил словно по инерции – ходил машинально на работу, ел, пил, спал, гулял – и сам себе напоминал не живое существо, а нечто механическое, вроде робота. Но потом равнодушие стало отпускать его, он начинал задумываться – а как жить дальше, резонно считая, что в сорок лет хоронить себя рано…

  Сначала ему казалось, что нужно устроиться одиноко, обзавестись квартирой, обставить ее минимально, добиться возможности видеть Колобка и влиять на его воспитание, и так доживать свой век, но потом в этой картине будущего что-то сломалось, она, словно корежилась, коробилась, как бы выкраивая место для чего-то еще. И этим «что-то» была женщина, пока еще абстрактная, и представлялась она ему таковой долгое время.

  За шесть месяцев одиночества он привык разговаривать сам с собой и часто этот разговор начинался одной и той же фразой: «Вот придет женщина...» По неизвестной причине, вымолвив это, он умолкал, но перед взором его многокрасочно громоздились картины – последствия этой фразы, словно уже перешедшей из разряда снов в разряд свершенного дела. Стены комнаты раздвигались и покрывались вместо привычного инея и засаленных сосновых обоев другими – импортными моющимися обоями с модным абстрактным рисунком; в расширившуюся в три раза комнату, неслышно ступая, словно паря в воздухе, входила дорогая полированная мебель; на широких, чисто вымытых окнах вырастали сверху вниз тюлевые занавески и массивные шторы, прямо из пола вырастал ворс ковра, а в бесшумно раскрывшиеся створки серванта, вплывали по воздуху, сверкая гранями, хрустальные фужеры, рюмки и стопки. Возле широкого дивана, бесшумно взламывая пол, вырастал оранжевый торшер, в углу начинал светиться широкий голубой экран, в стене возникали две двери: одна – в кухню, другая – во вторую комнату, и в проеме двери возникала о н а, волшебница, создавшая все это из воздуха, одетая в розовый стеганый халат, завитая и надушенная тонкими дорогими заморскими духами. От нее струилось живое тепло, в котором можно утонуть и забыть и краткое недомогание, и неприятности на службе, и все другое, что может огорчить человека. Видение было настолько реальным, что он словно загипнотизированный поднимался навстречу, охваченный желанием, но останавливался в ужасе, видя, что лицо у нее – это лицо его бывшей жены, и в тишине звучат, как удары молота ее оскорбления, и он отшатывался от нее, падал ничком на скрипучий матрац и закрывал уши руками, словно она действительно настигла его и здесь...

  После этих патологически однообразных представлений он не мог заснуть, как ни ворочался на скрипучем матраце. Бессонница становилась безжалостной и звероподобной, и он в конце концов, чтобы освежить утомленный мозг перед завтрашней работой, принимал одну, а то и две таблетки димедрола и засыпал вынужденным, вымученным сном и просыпался с замутненным сознанием. На работу в такие дни он ехал нехотя, а иногда даже отпрашивался у своего либерального начальника, сославшись на нездоровье, и его всегда отпускали.

Вернувшись в остывающую после утренней топки комнату, он становился вдруг деятельным и трезвым и вновь размышлял о будущем, понимал, что никакой женщины в его жизни больше не будет. Ведь за женщину надо платить – высокими заработками, а не такими мизерными, как у него – инженера-путейца, или постоянным унижением – не все ли равно чем, но платить. А ему платить нечем… После этого фраза «вот придет женщина» долго не посещала его, и он ее начинал забывать, но женщина пришла-таки к нему и не та, неведомая из болезненных полу-сновидений, а живая, теплая и осязаемая, и совсем не оттуда, откуда можно было ждать, а совершенно фантастически.

Это случилось ранней весной, как это ни банально звучит, а точнее – в начале апреля. Снег в том году лежал долго и таял медленно и поэтому над улицами окраины, где он жил, над ближайшими полями и лесами, лежали тяжелые, сырые на вид пласты тумана и лишь изредка незаметно переползали с места на место. Это движение тумана, и только одно оно, и показывало, что в природе не все застыло, а происходят какие-то незримые изменения, а ожидаются еще большие...

От долгого сидения без воздуха обитатель шестиметровой комнатенки стал бледным и слабым и вынужден был пойти к врачу на прием из-за частых головокружений. Врач серьезно осмотрел его и отечески внушил каждый день ходить гулять за город – в лес, в поле, к реке, невзирая на погоду. И он стал ходить. Из-под скрипучего матраца достал войлочные прорезиненные боты, которые можно было надевать прямо на туфли, и вернувшись со службы и перекусив немного, уходил пешком за кольцевую дорогу. Там действительно был совершенно иной, свежий и чистый мир, со своими заботами о жизни, о продлении рода. Набухали на деревьях почки, сновали птицы с травинками в клювах, занятые постройкой гнезд, журчала повсюду талая вода, оседали с шипением бывшие сугробы, а кое-где на полях совершенно вызывающе и даже как-то оголтело цвели медово-желтые и пепельно-серые вербы. Вокруг каждого пушистого продолговатого шарика, казалось, возник еще один, но гораздо больший по размерам шар, сотканный из невесомых лучей света.

Перелом в его судьбе произошел в субботу. Он встал, как обычно, рано, позавтракал, оделся потеплее и пошел в лес, где у него уже были свои излюбленные места и знакомые птицы и деревья. Пройдя через ревущую и грохочущую уже кольцевую, медленно, часто останавливаясь, пошел по непросохшей еще рыжей проселочной дороге, ведущей вниз, к глубокой балке, и – через нее – в лес, который он мысленно банально называл волшебным. Там росли мощные дубы и справные липы, а среди них кое-где попадались елки и одинокие, и от этого казавшиеся беззащитными березы. В этом лесу он никогда никого не встречал и хорошо отдыхал от работы, от шума города, от возвращавшихся иногда тяжелых раздумий о будущем. Здешние птицы, казалось, уже привыкли к его фигуре и знали, что он не причинит им вреда и поэтому продолжали свои дела – витье гнезд, высиживание и выкармливание птенцов. Чтобы помочь им, он соорудил кормушку на высоком дубовом пне и каждый раз приносил с собой то хлебные крошки, то крупу, то еще что-либо съедобное. С течением времени птицы стали даже ждать его (по крайней мере, так ему казалось), а некоторые подпускали настолько близко, что казалось, пройдет еще миг – и начнут садиться на плечи и брать корм прямо из рук. И сегодня одна синица действительно села на его раскрытую ладонь. Хвост ее вздрагивал, головка вертелась, склонялась набок, и глазок испытующе смотрел на него. Потом она быстро склевала с ладони крошки, и клювик ее ласково пощекотал кожу. Он увлекся кормлением птицы и стоял неподвижно и терпеливо ждал, пока она насытится и улетит сама собой, не спугнутая. И вдруг в этом безлюдном всегда месте он услышал какой-то звук, вернее скрип, словно кто-то ломал или гнул живое дерево. Он обернулся на звук, и вдалеке сквозь редкий поднимающийся туман, увидел человеческую, кажется женскую фигуру. Это было неожиданно. Он сделал невольное движение, и синица спорхнула с ладони и уселась на голую ветку ближайшего дуба, немного потенькала, а потом принялась что-то искать. А он как-то нерешительно пошел в сторону видневшейся в глубине леса женщины.

Подойдя поближе, он увидел, что она старается поднять надломленный ствол довольно большой березы и даже обвязать излом куском серого холста. Ни слова не говоря, он стал помогать ей, и вскоре береза стояла прямо, и он еще для верности принес несколько рогатин и поставил подпорки. «Спасибо вам, что вы приняли участие в моей судьбе», – сказала женщина и улыбнулась ему доброй и открытой улыбкой... Он улыбнулся в ответ и впервые внимательно оглядел ее. Она ничуть не смутилась от его взгляда, а напротив стояла так, словно хотела сказать: «Смотрите, какая я, – мне нечего стыдиться...» Из нее, то ли из ее глаз, то ли от лица ее исходил ровный спокойный свет, похожий на нарастающий незаметно свет рассвета в облачный день. Он долго-долго так смотрел на нее, а потом вдруг заметил, что руки у нее красные, озябшие. И он взял ее руки в свои и стал их согревать, и она не отняла рук и стояла близко и глядела на него тоже неотрывно. Так прошло много времени. Уже поднялись над озябшим, еще не полностью оттаявшим лесом последние пласты тумана, а они все стояли и стояли держась за руки, и не говоря ни слова р а с с к а з ы в а л и друг другу свою судьбу. Первым очнулся он и пригласил ее к себе пить чай, и она только кивнула в ответ и улыбнулась своей самой доброй в мире улыбкой.

Дома он усадил ее на скрипучий матрац, укутал ноги ее старым пледом, оставшимся от его покойной мамы, а сам принялся хлопотать – топить печку, кипятить чай, накрывать на стол. Пили чай долго, и все время опять молчали, и только глядели друг на друга, все больше и больше узнавая. Это только поверхностным людям кажется, что непременно надо слышать какие-то слова, чтобы узнать человека. Судьбы людские для внимательного и доброжелательного взгляда написаны на лицах людей морщинами, изгибом губ, выражением глаз, даже цветом кожи и характерными жестами. При таком знакомстве можно ошибиться в деталях, но в главном – никогда...

Так они просидели до самой густой темноты и только тогда начали говорить. И самое чудесное было в том, что и он, и она правильно все угадали по глазам, чертам лица, движениям, одежде. Оба оказались одинокими, несчастными и почти похоронили надежду на лучшую долю, но доля эта была уже здесь, между ними, в их нарастающей близости. Она словно насыщала тьму маленькой убогой комнатки и искала выхода, освобождения. К полуночи она уже узнала его историю, а он ее. У нее был нелюбимый муж, взявший ее, что называется «долгой осадой», двое маленьких детишек двух и четырех лет от роду, мама, живущая отдельно. Детишки сейчас были у мамы, и она тоже – для мужа – была у мамы, а сама ходила к своей знакомой березе отдохнуть от пьянства и грубости своего завоевателя. И жила она совсем неподалеку отсюда, в новом доме, который был даже виден, если привстать и поглядеть направо из его окна...

– За детьми и за вещами завтра сходим, – только и сказал он ей, и она в ответ встала, обняла его и прижалась к нему так, что он почувствовал каждую линию ее тела, ощутил все ее нерастраченное тепло...

Проснулись они поздно, часов в двенадцать следующего дня, да и нельзя было сказать, что спали. Они то целовали друг друга и называли ласковыми именами, то вдруг принимались, как согласные муж и жена, обсуждать свою будущую жизнь, то засыпали ненадолго, потом просыпались, и все начиналось сначала. За ее вещами они пошли лишь к вечеру. За детишками она решила съездить потом одна, чтобы объяснить все матери. Еще с лестничной площадки из квартиры ее был слышен рев телевизора – муж смотрел один из последних хоккейных матчей, выиграв который, его любимая команда могла стать чемпионом страны. Он был настолько увлечен игрой и близким успехом, который позволил бы ему на работе издеваться над поклонниками всех других команд, что не обратил никакого внимания на жену и на постороннего мужчину даже тогда, когда они начали открывать шкафы и увязывать в узлы и складывать в чемоданы женскую и детскую одежду и обувь. После каждой заброшенной шайбы он громко орал: «Во дает, Спартачок!»,– наливал себе полстакана водки и выливал в горло, не закусывая. Счет был к этому времени то ли 7:7, то ли 8:8, и лицо его поэтому, и глаза были красны, как форма его любимцев. Найдя после матча на кухонном столе записку: «Не ищи меня – я от тебя ушла навсегда», он подумал только: «Куда ты, дура, денешься с двумя детьми», лег в одежде на диван и уснул тяжелым сном алконавта до утра...

А в маленькой шестиметровой комнатке ступить было некуда, и оба – он и она – до поздней ночи мастерили полки, двухэтажные нары для детишек, советовались, как и что разместить, и где-то к двум часам ночи, наконец, устроились и уснули, уставшие и счастливые, в обнимку, и так и проснулись – глаза в глаза, уста в уста...

Он поехал на работу, а она позвонила, отпросилась, чтобы съездить за детьми, поговорить с матерью, а потом навести порядок в своем новом маленьком доме.

С работы в этот день он спешил, как никогда прежде за всю свою прошлую жизнь. По дороге зашел в магазин, накупил конфет, печенья, большой круглый торт с розовыми и белыми розами из крема, а для нее у станции метро – букет цветов с юга, и нагруженный всем этим открыл плечом дверь своей, дверь их комнаты. Там все сияло. На потолке и на печке еще не просохла подголубленная синькой побелка, пол был чисто вымыт, даже выскоблен, на полках стояли аккуратно и со смыслом, по разделам расставленные книги, нары были застелены чистыми одеяльцами и кружевными накидками, а на столе – снежно-белая скатерть, даже на взгляд хрустящая от крахмала. На застеленном покрывалом матраце сидела она в свежем байковом халате голубовато-серого цвета, а по обе стороны от нее два малыша – белокурая зеленоглазая девочка и круглый кареглазый мальчик, – оба умытые, аккуратные и серьезные. Он положил покупки на стол, отдал ей цветы с поклоном, разделся и сел напротив них на табуретку. Она еле заметно улыбалась, а детишки смотрели вначале, и довольно долго, сосредоточенно, словно пытаясь что-то понять, а потом тоже улыбнулись и она шепнула им: «Идите к папе...», а сама пошла ста– вить цветы и накрывать на стол.

Первым потянулся к мужчине маленький. Он протянул ручонки и устроился на одном колене, как на свое законном месте. Следом за ним на другое колено уселась девочка. Она долго разглядывала – теперь уже вблизи – незнакомого дядю, которого мама только что назвала папой, и вдруг чисто и громко произнесла: «Мама, а почему от него не пахнет водкой?» Мама засмеялась и ничего не ответила...

Поздно вечером, когда дети, освоившись с новой для себя обстановкой, уснули, она достала с книжной полки толстую папку голубого цвета и подала ее ему. Он смутился, даже покраснел и ничего не мог ответить ей. В этой папке лежала и долгое время пылилась его сокровенная работа, завершить которую он никак не мог. Один вид этой папки всколыхнул все его прошлое. Он вспомнил, как вечерами ревел телевизор и он не мог сосредоточиться, как заявлялись в любой момент гости, и его заставляли их развлекать, поддерживать с ними беседы о гарнитурах, зарплатах, дачах и автомашинах, как его настолько загружали домашними необязательными делами и походами за каждой, своевременно не предусмотренной мелочью в магазин, что он потерял всякую надежду завершить когда-нибудь свой труд. До женитьбы своей первой его считали подающим надежды исследователем. Он опубликовал в научном журнале изящный и смелый проект строительства железных и автомобильных дорог в зоне вечной мерзлоты на сваях, чтобы эти дороги не подвергались разрушению мерзлотными процессами, и чтобы их не заносило снегом, и не нужно было строить защитные сооружения и держать снегоочистительную технику, чтобы сама природа тундры, легко ранимая, не разрушалась от грубого прикосновения человека. О проекте хорошо отозвались ученые и производственники, и нужно было теперь обосновать его экономическими расчетами, и он начал их производить, но под натиском прежнего быта все его порывы заглохли, и в конце концов он сложил все свои записи в папку, туго завязал ее, нарисовал на обложке большой крест черным фломастером, тщательно запрятал в дальний угол и привалил сверху книгами. И вот сейчас эта самая папка, тщательно вытертая от пыли, лежала перед ним. Крест, нарисованный фломастером, был аккуратно соскоблен и от него остался только светлый след, как воспоминание о прошлом. Он взял папку в руки, подержал ее немного, положил потом обратно, повернулся к ней и сказал: «А знаешь ли ты, что зовут меня Мишей?» «В первый раз слышу, – в тон ему ответила она, и добавила: А меня – Лидой». «Рад познакомиться, тем более что имя твое мне нравится». «Мне твое – тоже».

Отныне, каждый вечер, после ужина в любую погоду она уводила детей гулять, и он целых два часа мог работать, и работа его подвигалась быстро. Ему казалось, что в нем прорвалась плотина, и мысли и расчеты шли согласно и точно. Проработав два часа, он выходил на улицу, находил свою троицу и гулял с ними еще полчаса или час, а потом они все вместе возвращались домой. Детишки скоро засыпали, и он садился и работал еще немного до позднего вечера, а она сидела рядом и читала книги или занималась рукоделием – шила, вязала для детей, для него, для себя – для своей семьи. И ему казалось, что так было вечно: он, она и двое детишек, и этот высокий свет любви и согласия над их головами. В фантастическую игру «Вот придет женщина» играть не было надобности, ибо она пришла, и пришла на всю оставшуюся жизнь...

Николай Карпов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"