На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Глухомань

Рассказ

Позёмка, разыгравшаяся в поле ещё до полудня, к вечеру обернулась хлёсткой морозной метелью. Так и удивляться нечему, пора свыкнуться – испоконь в Ракитенке велось: под Зимнего Николу куролеси-ит, не приведи Господь!

Но, Лексеичевыми молитвами, может, к рассвету и уляжется, как-никак завтра в деревне Престол-день, к тому же – нынче у Лексеича восемьдесят годков, как именины.

Хоть и оттяпал он попридерженному за-ради такого великого дня последнему в его хозяйстве гусёнку голову, хоть и настряпал на Маланьину свадьбу холодцу, да и самогонка в чулане ещё с октябрьских прокисает, но от этой треклятой метели ни праздник Миколе Лексеичу, ни «менины» ни в радость.

Раздёрнет он занавески, проскребёт-продышит в шибке дырочку, выглянет за окно, а там – матерь Пречистая! – такая несусветная круговерть! Где земь, где верхи – таращись, ни таращись, вовек не разобрать. Поди, сыщи теперь просёлок! Перебило, перемело – любо дорого.

По обыкновению-то, в погожую ночь, местные деревушки явственно перемаргиваются огнями. Даже когда от давно обжитых, старых поселений, осталось по одному-два двора, невозможно было облудиться: прямо перед Ракитенкой, верстах в трёх-четырёх, тремя глазками помигивала Корытенка, чуть левее от неё – одним единым – Гавриковы дворики, а позади Ракитенки, на правом заречье – перепорхивали горсточкой светлячков Малые лужки.

Не позавидуешь тому, кто рискнёт в нынешний чертогон отправиться в путь. Ветер пригоршнями дробных гвоздей швыряется в лицо, слепит глаза. Волей по неволе, уворачиваясь от его порывов, незаметно для себя начинаешь забирать в право и кружить, кружить по приречью, покуда непогодь не сжалится, и не наткнёшься, почти затерянный в этом оглушительно пустынном мире, на какие-нибудь знакомые вешки – на три толстенных осокоря у Савушкина брода, или на полуразмётанный ржаной стог на краю ракитенской околицы. По ним, по этим едва приметным знакам, крестясь и не переставая возносить хвалу Спасителю, пробъёшься к жилью…

На левом берегу невеликой речки Пронырки, если напрямки, так недалеко, верстах в двух от Малых лужков, но немеряно в какой предальней дали от большака, особенно в стылую пору, пригнездилась эта деревушка, ни деревушка, скорее, хуторок – Ракитенка. Раньше-то, старики сказывали, при матушке Екатерине, благоденствовало на этом месте большое торговое селище Ракитная застава. От того селища в наши дни уцелел лишь хуторок, а потому и звать-величать его, малюсенького, иначе, как Ракитенка, никто не насмеливается.

Наверно, чтобы оправдать своё имя, обросла она, с какого боку ни подступись, высоченным, дающим несчётную поросль, ракитником. Свистит, завывает меж его, подпирающих тучи, зеленушных стволов сиверко, словно тешится прижившийся в нём Соловей-разбойник.

В сугробы обратились порушенные ракитенские хаты, вернее их скилеты. И безлюдье такое дикое! Ни тявкнет застуженно собачонка, ни рыкнет, прокашлявшись, тракторишко. По правде сказать, если бы ни торчащие кое-где из заносов длиннющие, закопчёные шеи русских печей, то любого путника кинуло бы в дрожь: рядками округлые заснеженные холмики, словно по переметённому погосту пробираешься, невольно оторопь возьмёт.

Под самые застрехи, страсть как завалило снегами и Лексеичево подворье. От изгороди только верхушечки торчат. Потонули в намётах сараюшки и амбар. Ушёл под снег вместе с побуревшими мальвовыми будыльями прикрылечный палисадник. Старая Лексеичева пятистенка, обколупленная ветрами и проливнями до ореховых рёбер, ни дать ни взять – зверь какой-то дикий. Загнанно нырнула, запряталась в сугроб по самую шею и сверкает оттуда сквозь метельные порывы усталыми глазёнками кухоннных оконец.

Глушь в Ракитенке такая, что очень даже запросто ночами бродит по её похерившимся переулкам забредшее из Почуй-леска кабанье стадо, голов на пятнадцать, не меньше. Не раз в лихо студёные ночи, выскакивая за топлей, натыкался на них Лексеич и на собственном подворье. По такому случаю старик даже завёл себе обычай – оставлять на крыльце, у дверей, насаженные на длиннющий черенок вилы.

Годков эдак двадцать назад… Боже ты мой! Когда это было?.. И к чему теперь о том времени и той полносильной жизни вспоминать?.. Разве сдюжить Миколе Лексеичу в одиночку на этом захудалом, некудышнем хуторе? Вот то-то и оно, что хоть пупок развяжи от натуги, а обиходить земельку, как ни изловчайся, всё одно не обиходишь. Потому-то, с каждым годом урезая по сотке-две, потерял Лексеич сначала в поле, примыкавшем к его бахче, распашной клин под картошку да гарбуза, потом не осилил содержать и саму бахчу, а нынешним летом и вовсе – наковырял прямо на подворье несколько гряд под зелень, огурцы-помидоры – вот и весь его огород.

Правда, ему теперь и этого хватает. Много ли старому человеку нужно? Лексеич давно для себя определил: как бы ни шли дела, они всегда могут быть ещё хуже. Сколько ровестников, дорогих ему сердцу людей покоятся на ракитенском погосте! Длинна к Господу очередь!

А ему за что, и сам Микола не мог взять в толк, Господь подарил возможность всех самолично, как искони велось, оплакать и спровадить на Поповку. Понимание этого помогало старику выживать. Прошлое прошло. И к нему никогда уже не будет возврата: чернобыльем поросли к нему стёжки.

Размышления о других отвлекали Лексеича от постоянных мыслей о себе. Петровна его, почитай, годков семь, как преставилась. Старший сын ещё с первой заварушки остался лежать в Чечне. Дочка Катерина вот уже четверть века дожидается из походов своего подводника в далёком Североморске. Не было письма, чтобы не манила она к себе отца. Но Лексеич упёрся, знай, твердил, мол, смерти моей хочешь, кто ж старые деревья пересаживает? После таких слов Катерина об отцовском переезде уже и заикаться не заикается.

Есть у Лексеича ещё один сын – Витька, младшенький, «поскрёбышек». Старик в нём души не чает. К нему бы, пристроившемуся после армии в райцентре шоферить, может, и прилепился бы Лексеич в конце жизни. Только не зовёт его Витька к себе, а сам старик и не напрашивается. Хоть меж ними дорога не велика, только на родном пороге объявляется Витька с разлюбезной своей Нинкой раза три в год, не чаще: на Пасху, к матери на могилку; по осени, как водил ещё старик хозяйство, за поспевшей огородиной; и в завтрешний день, на Зимнего Николу. Лексеич не обижается… Понимает: «дела не пущают»… Только нестерпимо ждёт… Микола Лексеич стар и мудр, он давным-давно утвердился в том, что, если не будешь людям навязываться, то наверняка сумеешь разобраться насколько они в тебе нуждаются.

Добрый и верный Лексеичев товарищ, пёс по кличке Кудеяр, сдох ещё за месяц до Петровниной кончины, и, хоть на хуторе без сторожа никак не обойтись, несколько лет старик собаку не заводил, мол, вдруг и я помру, с кем тогда псина останется? Но прошлой осенью, аккурат после Успенья, прибился к Ракитенке ещё совсем молоденький, дурашливый пёсик. Да не простачок, по всей видимости, охотничьей породы. Скорее всего, вышел с хозяином первый раз, погнался за дичью и по неопытности облудился.

Старик перепробовал все клички, которые только знал, но приблудный ни на одну из них даже ухом не пошевелил. Так прижился у Лексеича пёс по кличке «Пёсик». Потому как всякая иная живность у старика давным-давно перевелась, он был несказанно рад этой, притулившейся к его старческому одиночеству, живой душе. Пёсик же, намыкавшись по округе, до сумасшествия полюбил своего спасителя и с самой первой минуты не отходил от него ни на шаг.

С каждым годом старику всё жутче коротать зимнюю студёную пору. Если бы ни Пёсик, да ни с того, ни с сего вернувшийся вдруг из городов в Малые лужки, на отеческий корень, тоже завдовевший, знакомый ещё из детских лет Митька Песков, Дмитрий Палыч Песков, по правде сказать, без них бы, хоть от тоски вой.

А всё от накатывавших, причём каждый раз врасплох, тяжких думок. Взяли ведь манеру, подвалят, подлые, к Лексеичу в самый не подходяший момент, когда, к примеру, пробивается он сквозь сугробы под крутояр за водой, туда ещё как-нито спустится, а вот обратно, с полными, на таковскую погибель разве в восемь десятков вскарабкаться? Или, к другому примеру, когда рухнет, снеся половину крыльца, снесённый ветродуем тополь. По обыкновению, словно сердце ему навещует, именно в такие, до душевного скрипу непереносимые, моменты Палыч и появлялся на Миколином дворе.

И уж сегодня, хоть по такой погоде хороший хозяин собаку на прогул не выпустит, не попроведать Лексеича он никак не мог.

Здоровенько живёшь, Миколай Лексеич? – обтопотав в сенцах валенки, распахнул Дмитрий Палыч обнесённую снежными зайцами дверь.

Ах ты, друг сердешнай! Проходи, проходи! Да как же угораздило тебя в такую малохольную разметелицу? А как заплутал бы, что тогда? – бросив подкладывать поленья, Лексеич кинулся от печки к запорошенному – снеговик да и только! – Палычу.

А и блуднул маленько, не без того! – поручкавшись, принялся разоблачаться гость, – совсемпогоды сбесились. Но, видать, есть ещё порох в пороховницах. Ветер – навстречь, а я, словно Пёсик, иду и иду на дымок от твоей печурки. Нас с тобой, Микола, разишь запугать?

Действительно, перебедовавших пацанятами два с лишним года под фашистом, насмотревшихся таких страстей, от одного воспоминания о которых стыла в жилах кровь, их всю оставшуюся жизнь трудно было уже чем-либо настращать.

Скинув тулуп и оставшись в лёгонькой, подбитой зайцем тужурке, Палыч прошёл поближе к печке, погрел руки о жаркие кирпичи.

Ах, что ж это я, – вспомнил гость о чём-то, кинулся к вешалке, выставил на стол бутылку армянского, – вот из старой, городской жизни затерялась! Ну, Микола, с именинами тебя! – обнял друга, – главное – будь здоров! А всё остальное у нас с тобой уже было!

Лексеич и всегда-то не выделялся богатырским сложением, а за нынешний год, как показалось Палычу, ещё и высох. В растоптанных валенках, белый, как лунь, он и обличием стал походить на отшельника.

Да что ты, что ты! Какие гостинцы! Спасибочки за то, что пробрался в такую пургу, не забыл-таки старого друга. Ну, тогда что ж тянуть, давай-ка ближе к столу, щас мы тебя согреем! У нас и свои на сосновых шишечках коньяки не выводятся, градусом твоим армянским ни в жисть не уступят, – хихикнул Лексеич, и принялся метать на стол угощения, приговаривая, – всё свойское: и холодчик на птичьих потрошках, и антоновочка на кошачьей мятке мочёная, и рыжички – хрусткие-е! – с Почуй –леска.

Сдавать начал Палыч, – суетясь вокруг гостя, заметил про себя и Микола, – вишь ты, что время с человеком делает! Куда подевался Митька-орёл? Какой там орёл? Ни дать, ни взять, птиц щипанной, пегой породы. А бывало-то, все девки в округе – его, любая за честь почитала прощеголять с ним ввечеру вдоль деревни.

Старики уселись супротив друг дружки, пригубили Миколиной «сосновочки» и, как обычно, повели неспешный разговор. Куда торопиться-то? Ночи в декабре, о-го-го какие! А спать, по словам Миколы, в их возрасте – расточительствовать, не за горами времечко упокоённое, ещё належишься-намолчишься.

Ну, Митрий, сказывай, как ты там, в Лужках, бедолажишь? – принялся за расспросы Лексеич.

Вот ещё! Почему ж это бедолажу? – то ли у себя ли, то ли у сотоварища своего спросил раздумчиво Палыч, – я в своих Лужках, как на курортах поживаю.

Ну да, конечно… знаем мы эти курорты, сами на таких же обретаемся: вместо моря – Пронырка, по соседству – две, обросшие мхом и мухоморником, помнящие ещё царский режим, бобылки.

Ну, Сергевна-то, ещё ничего! – как-то загадочно замялся Дмитрий Палыч, и потянулся к подоконнику, где ровной стопочкой лежали листки прошлогоднего отрывного календаря, – почитай, на пять годков меня моложе будет.

Лексеича и просить не нужно, допялся до горячей припечки, подал гостю клетчатый мешочек со свойским табаком. Ещё по осени нарезал он просохший до хрусту самосад, щедро пересыпал его насбиранным аккурат в самое солнце в Лешаковой лощине донником и теперь каждый раз с привеликим почтением угощал друга свойским куревом.

Годиков двадцать-тридцать назад, твоя правда: была она бабонька хоть куда, прям-таки кровь с молоком и стройная, статная, что твоя церковная свечка, – поддакнул Лексеич Палычу, но потом, справедливости ради, зная друга, осторожно усомнился, – а теперь что жа?.. – и, не рассчитывая на ответ, засопел в усы, слюнявя завёрнутую цыгарку.

Ты ж самого главного не знаешь, друг мой ситцевый, – Палыч, чуя настрой Лексеича, не стал открываться, запахнул потуже душу, как ни в чём не бывало, перешёл на другую волну, – две недели назад побывал я в городе у своих.

Что ж не упредил? – пощунял Микола друга, – я бы медочку сотового по такому случаю подкинул, внучат, невестку побаловать. Трохи ещё осталось.

Какой там упредил! – заоправдывался Палыч, – Гришка налетел, сбирайся, мол, и слушать не стану… А мне что ж сбираться? Только подпоясаться… Ну и вот, значит, двери-окна – на крест… Хватит, мол, бирюковать, ай, мы тебе чужие? Я ему: так-то оно так, сынок, только Машка твоя не шибко меня привечает…

Ну, а Мишка-то что? – встрял Лексеич.

Мало ли, грит, что ей не по сае… И повёз меня к себе.

Видать, не ко двору пришёлся, коли снова в Лужки припожаловал?

Кому ж не ведомо,– вздохнул Дмитрий Палыч, – муж – голова, а жена – шея, куда повернёт голову, в ту сторону она и обратится… Как в воду смотрел я. Не прошло и недели, невестка стала фортеля выкидывать.

Что ж такое? Вроде, ты – мужик не из буянистых. Опять же себя блюдёшь, можно даже сказать, аккуратист.

Э-эх, милай ты мой! Кому надо найдет к чему прицепиться: не туда сел, не там прилёг… Да мало ли чего!

Словом, драпанул ты, как я понимаю, восвояси. Коротка же, Палыч, у тебя терпелка! – улыбнулся, не скрывая довольства Лексеич.

Что же мне было делать? Дожидаться, когда Мишка со своей отравой из-за меня переругаются? Нее! Я тишочком, будто в магазин за папиросами…

Ну и что же Мишка?

Что, что? Ясный перец что – приезжал уж. Что ж, мол, ты, батя, в такие годы выкомариваешь? Мы с ног сбились, все больницы-морги обзвонили!

А ты?

А я – наотрез!

Вот и ладненько! Не грусти, Митька! – хлопнул Микола друга по плечу, – нам бы только до Сретення дотянуть, там, глядишь, и травка не загорами. А уж летом у нас на Пронырке, сам говоришь, что ни день, то курорты. На хрена нам с тобой ихние города, када щавельник по буграм повылазит, грибы-ягоды поведутся? Давакась ещё по маленькой, – хозяин плеснул в стопки, пододвинул Палычу миску с рыжиками, – закуси, закуси, дружище, а то она у меня забористая, не приведи Господь… Если по правде, очень я рад, что ты к Сергевне своей и ко мне возвернулся.

Палыч на эту Лексеичеву радость решил промолчать.

А давай-ка в подкидного? – из ящика стола Микола вынул замусоленную колоду, – ты ж меня в прошлый раз с погонами оставил! Нее! Так дело не пойдёт! Какой счёт? Я тебе уже, кажись, вёдер шесть боровиков и три ведра поплавушек должён? Желаю до Пасхи отыграться! Чую, мухлюешь ты, Митька, водишь меня за нос! Погодь, погодь! Вот я догляжусь, – и Лексеич напялил на нос очки, поправил за правым ухом прилаженную вместо отломки резинку, поплевал на пальцы и с азартом принялся банковать.

Ну-ну! Попытка – не пытка, укладывая веером карты и отворачивая их от Миколиных глаз, – хихикал Дмитрий Палыч.

Только часам к двум ночи, когда давным-давно закончилась топля, а поллитровка – и того раньше, когда Лексеич продулся в несчётный раз, он, довольный тем, что опять угодил гостю, отправил на печку Палыча. Потом, закрыв вьюжку и расставив на загнетке для просушки две пары валенок, поднялся на верхи и сам.

Но до-олго ещё, почитай, до самой заутрени, слушала сквозь зимний дремучий сон старая Миколина хата то затихающий, то снова проявляющийся шёпот двух полуношников, двух закадычных друзей.

 

II

Давно бы пора осветлиться, но на дворе всё ещё не смиряется метелища, даже не верится, что нынче Светлый праздник, Николин день.

Раньше-то, по обыкновению, со всей округи съезжались в Престол-день к Миколе родичи. Бывало, нагрянут дня за два загодя, разъедутся же, как очухаются от гулянки.

Стекутся! И уложить-то некуда. Настелет Петровна в горнице прямо на полу домотканых постилок, так рядком вповалку гости и ночуют. Гостенята дрыхнут на печке да на койках.

С тех пор, как не стало Петровны, Лексеич заколотил осиротевшую горницу и больше в неё не заглядывал. Обосновавшись в кухне, перестал топить на другой половине групку, и без того не шибко жаркая, горница простыла напрочь. Промёрзли до донного донышка со всякой бабской всячиной Петровнины сундуки, дочке ситцевое это добро не надобно, а Лексеичу – и подавно; на рушниках, обрамлявших карточки, морозно выбелились когда-то весёлые, цветастые букеты. И только покрытый шоколадочной фольгой самодельный оклад, на простенького письма иконе, озаряя, как и в былые времена, лик Николы Чудотворца, не гас ни в какую непогодь – не след горницу безпригляду оставлять.

 

Метель разгулялась не на шутку. Единственное кухонное окошко, выходящее в палисадник, ослепло вовсе. Низкая комнатушка настолько скукожилась от замуровавших её снегов, что казалось, одному Лексеичу ещё куда ни шло, двум же мужикам и развернуться-то негде.

Хоть и мала кухонька, но так уж заведено было ещё Петровной: всё в ней к месту. И длинный выскобленый-перевыскобленый деревянный стол, и прикрытые ткаными полавочниками резные лавки, и под окном табуретка со взгромоздившимся на неё, упёршимся в потолок, лапоухим фикусом. Супротив окна – печка, при ней, как водится, ухваты-кочерёжки, чугунки да кринки.

Может, оттого, что помнила Миколина кухонька, как весело когда-то в это праздничное утро пылала её печка, как дышала она, не могла надышаться ароматами пирогов да плюшек, как шумно и голосисто гудела гостями за раздвинутыми дверными занавесками горница, нынче, в эту распропащую пропасть, в это опустошение казалось в ней несказанно неуютно.

 

Перво-наперво, пододев Петровнину вязаную кофту, а поверх – ватную безрукавку, обувшись в просушенные на загнетке валенки, по стародавней привычке, Лексеич усаживается на лавку под фикус перекурить.

От его ли скрипучего кашля, на запах ли забористой махорки, полусползает с верхов и усаживается на телятнике заспанный Палыч. Предупредительный хозяин протягивает гостю свежую цыгарку. Из-под щелястой, слаженной на скорую руку и занавешенной суконным одеялом горничной двери ползут сквозняки, слышно, как там, за этим клетчатым одеялом, время от времени трещат и при сильных порывах ветра принимаются хлопать о стену оторванные клочья обоев. Если особо не прислушиваться, то почудится, будто в горнице кто-то разговаривает, ходит по скрипучим половицам, а то и вовсе неразборчиво, словно полупьяный, напевает себе под нос.

Ветер, унося последнее тепло из кухоньки, на все лады завывает в трубе. Старики раздумчиво курят. Лексеич устал со вчерашнего вечера напрягать слух, всё-то ему бластится в заоконном гуле надрывный рёв пробивающегося сквозь пургу ЗИЛка. Все глаза проглядел.

Будет тебе! Ну, сам посуди, какие нынче дороги? – урезонивает, встревает в его мысли Палыч, – поуляжется, там, глядишь, и объявится твой Витька, ай, у него сердца нет?

Может, и нет… коли с Успенья глаз не кажет… Был бы важен для него отец, нашёл бы пути, а теперь напридумывает сорок оправданий… Э-эх! Надо было хворостиной почаще лупить, а я всё мягкосердствовал – последышек, – не сдерживается из упрямства Лексеич. Но спустя минуту, снова обращается в слух, – погодика-ка! Кажись, супротив Сазонихиной усадьбы буксует?.. Витька! Акромя его и быть некому!

Микола особо не любит выворачивать душу наизнанку, рассказывать о своих мытарствах и тяготах, даже закадычному другу Митрию. Не по-стариковски швыдко он сдёргивает с гвоздя тулуп, накидывает его на плечи и шмурыгает на крыльцо, но вскорости возвращается.

Не видать… А завируха, завируха-а!

Не век же ей гулеванить? Подожмёт хвост белобрысая, к полудню Витька и явится. Давай на спор! Мой перочинный ножик супротив твоей ведерной плетушки? По рукам? У тебя корзин-то всё одно – тьма тьмущая, а у меня подбились, летом в лес разу будет не с чем смотаться.

Палычу несказанно жалко друга. Вот ведь сколько уже лет Микола сиротствует, должен бы и попривыкнуть. Видно, отчаяние всё глубже и глубже пробирается в его изболевшуюся душу. А в такие дни, когда «окончательно передаются все жданки», видно, особенно захолынивает у Лексеича душа, горшей горького ощущается некчёмность и заброшенность его усадьбы.

На Успенье, провожая сына домой в район, Микола подал ему завёрнутую в тряпицу, собранную с последнего Витькиного приезда пенсию, мол, надумаешь в Ракитенку следующий раз, прихвати сахарцу, соли, мучки, каких-нито макаронов-круп. Остальное забери себе, чай, не лишние будут, внукам одёжи-обувки купишь, может, себе чего приглядишь.

И сейчас запасы у Лексеича подыстощились. Чтобы не ударить в грязь лицом перед Палычем, он выставил последнее, прибережённое к празднику. С голоду, конечно, он не помрёт, мужик бывалый, и не такое повидал, но коли Витька не объявится, придётся тянуть на картохах.

Живы будем – не помрём! – заканчивает своей любимой присказкой раздумья Лексеич, но с души не отлегает, щемит, волнуется что-то у него внутри и не позволяет успокоиться. Микола знает давно испытанный способ хоть как-то забыться от тяжёлых дум – придавливает о загнетку окурок и принимается шебаршиться у печки. Пора растапливать, уж и дух холодный, рот откроешь – пар клубами вдоль кухни так и плывёт, так и плывёт. И по ногам холод – ишь ты! – за моё почтение гуляет!

Дров в сенцах – с гулькин нос. Делать нечего! Прихватив хоботную плетушку, старики снаряжаются за топлей.

По двору крутит и, вздымая сугробы, хлещет ивовыми космами завируха. Ветер свистит и рвёт солому с крыши амбара. Кругом жуткая белесая муть. До поленницы, что добротной горкой притулилась под навесом замшелого сараюшки, не пробиться, а потому, чертыхаясь и кленя несмиряющуюся непогодь, старики, вооружаются лопатами. И, сменяя друг дружку, раскидывая снеги, тянут от крыльца к сараю проход.

Думки, одна другой муторней, вихрятся в Лексеичевой голове… Был бы жив Григорий, глядишь, не мыкался бы он сейчас на хуторе в одиночку… Возвернулся бы сын со службы, обженился бы, как водится… Хату б новую поставили… Детишки бы пошли… И он, Лексеич, как испоконь бывало, при сыне-то, при внучонках коротал бы свои остатние лета… Маришка-то, сколько?.. Да, почитай, годков пять замуж не выходила… перебаливала… всё не верилось ей, сердешной, что Гришка сгиб… Вить, как не крути, а и Лексеич в гробу сынка не видал… Мол, без вести пропал… Как так – без вести? В наши-то дни и не знамо, как и куда канул человек! Да разве правды теперь добьёшься?.. Может, потому и Петровна так рано ушла… Со страхом смотрел Микола на жену, а ничего по делать не мог, самому хоть в моток прыгай. Года два выла, каталась она по полу… А однажды средь ночи, видать, напрочь вызнобило горе сердечушко её болезное – оно взяло да и запнулось… Отдала Богу душу сердечная.

Катерина вот тоже… – вспомнил Микола о средненькой, своей любимице, – так и не выбралась нынче летом в Ракитенку. Ну, да ничего не попишешь, простительно… Юляшка на юриста поступает. А я что ж? Супротив? Пущай себе учится… молодому жить… Как матери не помочь дитю на ноги встать?.. Нее! Кабы не метелюга эта страшенная, – завыгораживал он Палычу, перекрывая ветер, и Витьку, – всё ж таки малой бы прикатил. Голову положу на пень, в какой другой день, может, я и засумливался, но нынче, как пить дать, Витька объявился бы.

А у Палыча своих раздумок – невпроворот. Может, дал он маху, когда, после смерти жены, съехал из своей двушки? Только уж так ему было непереносимо, так нестерпимо, хоть волком вой, в квартире, где каждая чашка на кухне, каждая геранька на подоконнике говорили о ней, о Зинаиде. Так чему ж удивляться? Пятьдесят три годочка бок о бок – это вам не фунт изюма. Вот и махнул он в одночасье от тоски-печали на отчину… Ну и ладно!.. Зато сыну помог. Сколько бы он ещё в однушке перебедовывал? Можно было бы, конечно, и вместе пожить. Только баба ему попала-ась!.. Не рассказать словами! Угораздит же! Язык у снохи – бритва бритвой. Сколько Зинаида из-за неё слёз пролила, и не передать!.. А теперь пусть себе живут… Может, хоть иногда вспомнят отца добрым словом. Разменялись уж… в трёшке-то куда как ловчее. Обид на них я не держу… К чему ими засорять свою память?.. Была бы ещё одна квартира, отдал бы и ту.

О Сергевне вот тоже душа щемит… – вздохнулось, не стерпелось Палычу, – жалко бабу… льнёт ко мне от одиночества… по старой памяти… Дак когда то было? По юной молодости… А какой я нынче мужик?.. Так – кобель старый… И пенять-то не на кого… Ещё бы тогда, сразу после Зининой смерти, объявиться… А теперь что же?.. Разишь отогреть кого таковской замёрзлой душой? В пору самому – тулуп, валенки да на печерские горы. Да, много наделал я за жисть ошибок, кабы заново-то…

Вить не врёшь ты, Микола: девкой Маринка… это теперь она Сергевна, а тогда, – помнишь? – иначе, как Маришка, Мариночка её я и не кликал… Уж какая раскрасавица была! Ну, дак недаром же говорят, мол, коли папка с мамкой из разных народностей – детишки случаются на загляденье… Тоже вот судьбинушка! В материнской утробе попасть в лагерь, там же, на северах, в лагерной больничке появиться на свет, и вместе с разнесчастной тёткой Полей, матерью своей, отсидеть аж четыре с половиной года…

День, когда они возвернулись, как сейчас помню: под вечер возвращался с удочками с Пронырки. На лозинке пару рыбёшек болтаются, смотрю: бабы у колодца вёдра-коромысла побросали, стрекочат, гуртуются. И мамка моя тут же. Я, ясное дело, подошёл. Вижу: перегородили они дорогу какой-то закутанной в отрепья бабе, настолько худа да черна, что не распознать в ней весёлую, бойкую девку Полинку Михайлову. Ту, что осенью сорок второго вместе с другими нашими молодыми бабами да девками фрицы угнали на работы в Германию… Стоит, значит, она, а бабы ей по глазам, по глазам: «Подстилка фашистская! Сучка германская!» Полинка-то даже и не сопротивляется, склонила голову на грудь, на обутку свою драную уставилась, только всё ближе прижимает к себе ребёнка. Вот– вот, думаю, сорвутся бабы, до смерти забьют коромыслами разнесчастную. Но, припозднившись, шла со школы Клавдия Корнеевна. Учителей, ты же помнишь, Микола, в былые годы завсегда на деревне уважали. Отбила она кое-как у баб Полинку, препроводила до Михайловской хаты…

Дак и баб тожить можно понять… мыслимо ли дело – ушли на войну сто двенадцать нашенских мужиков, а возвернулось всего-ничего – двадцать три… И те: кто без руки, кто без ноги, а уж сколько железа в себе в Ракитенку с фронта принесли! Можно было с того железа у школы памятник поставить… Ребятишкам за-ради памяти.

И опять ты прав, Микола. Память нужна… как без памяти? Вить вон чего по радио-то болтают: на Украине всяких бандер за героев на государственном уровне стали почитать!.. Где это видано? Да встань сейчас мой отец, как бы ему об том осмелиться сказать?!

А я тебе припомню другой, дю-южа важный случай в Марининой судьбе… после которого мно-огим нашим стыдно было ей в глаза смотреть. Да-а,не просто жилось им с матерью на деревне. Нет-нет да плюнут вослед, нет-нет да прибежит в слезах с улицы девчушка, мол, соседские ребятишки германской выбл..кой дразнят… А где-то в году так восемьдесят пятом, – тебя уже в Лужках не было, – объявился у нас американец. Объявился и объявился, значит… И всё про Полинку Михайлову расспрашивал. Сначала, как узнал, что от туберкулёза вскорости после возвращения из лагеря, померла, конечно, сходил к ней на погост. А потом цельную неделю жил у Маринки. Оказалось-то, отец он ей кровный… Всё в какой-то Канектут сманывал. Где тата Америка, и где лужковская доярка Марина Михайлова?.. Правда, не скажу, до самой смерти слал ей отец письма и посылки. Вот ведь какую загогулину выкинула судьба! И виделась-то Полинка с молоденьким американским офицериком всего-ничего. Любо-овь! Это ж такая штука, тебе скажу!.. Только от всамделишной, нешутошной любви такие вот красавицы, как Марина, и рождаются.

Показывала мне Сергевна и письма его, и фотокарточки… бывает же – дочка – вылитая отец, кровинка к кровинке! – подытожил Палыч, словно поставил последнюю точку в сомнительном происхождении его Сергевны.

 

Наконец-таки доскреблись до поленницы. Сдвинув с неё крутой снеговой козырёк, надёргали полешек, набили ими громадную, слаженную когда-то для соломы плетушку и волоком-волоком дотащили добыток до крыльца. Потом уж охапками переносили топлю к печи.

Вот это я понимаю! Вот это по-нашему закрутило! – выглядывая из-под запорошенных бровей и похлопывая руковицей об руковицу, бодрился Лексеич, – а то в последние годы и зима, вроде, как не зима. Когда это видано, чтоб, к примеру, на Роштво дождь, будто из ведра?

Зина, бывало, моя скажет, – вторил ему, пританцовывая валенками, Палыч, – долетались! Всю поднебесную пробуравили, перемешали, какого ж теперь порядка дожидаться? Зимой – дождь проливенный, летом – до заморозков.

 

А когда из Лексеичевой трубы закурилось, потянуло на всю сгинувшую Ракитенку жилым духом, сосновыми да берёзовыми смолами, мало-мальски обогревшись и разоблачившись до тужурок, старики, расположились обочь печки, снова завернули цыгарки.

Да-а, – продолжил о погодах Палыч, – а помнишь, Миколай, какие жуткие морозяки жали, когда мы под немцем бедовали?

Как ни помнить? – положив руки на стол и склонив на них голову, – отвечает Лексеич, – в сорок первом, в средине декабря, мамку хоронить – дед Степан сутки костёр на погосте палил, земля – железо-железом, могилку ни какими силами не выдолбить… А снега навалило в ту зиму – ни проехать, ни пройти… Да что тебе рассказывать? Ить и твою матушку те смертные тяготы не обошли, всех нашенских баб коснулись… Бывало, нагрянет Филька чуть забрезжит, прикладом в двери: «На расчистку!»

Одёжа-обутка пло-охонькая-а! На большаке – ветродуй. Бабы, как проклятые, до позднего часу чистят снега. Немчуре, иродам, не жалко, хочь стужа, хочь мороз с каляными гвоздями: «Arbeiten!».

Как же? – подался в воспоминания и Палыч, – и старшую сестру Раиску и матушку гоняли фрицы на тот большак. А мамка-то… в чём душа держалась… Два старших брата как раз сгибли у неё по ту пору: один где-то под Тихвином, другой канул тоже в мясорубке под Москвой… От отца – ни слуху, ни духу, одно знали – бьёт фашиста, а где?.. Я – соплюган-соплюганом… и Катеринка – от горшка два вершка. Уйдут, бывало, мои на работы, на меня её оставят… Хочь и лютость на дворе незнамо какая, я Катьку верёвкой к телятнику привяжу, онучь поболе на ноги накручу – какие там валенки, откуда их взять? – и айда на речку!.. Дак что тебе сказывать, тамотка с тобой и сговорились немчуру пожечь. Ты уж прости, друг сердешнай, подбил я тебя тогда, считай, на смертную погибель.

Что теперь об том толковать? – похлопал Лексеич Палыча по плечу, – я ж тебе ещё тогда сказал: «Живы будем – не помрём!»… Давай-ка поутричаем, разговорами сыт не будешь. Вон и картохи упрели. Как ни как нынче Престол. Надо бы и «причаститься».

Ты прямо спозаранку! – засомневался Палыч.

Дак лови момент! – хихикнул Лексеич, – ты когда теперь явишься-то? А мне одному как-то не с руки прикладываться – душа в одиночку не принимает.

Хозяин вышел в сенцы, и скорёхонько – дух от холода перехватывает – вернулся с миской холодца. Квашеная капустка, огурчики. Что в деревне по то время? Да и что особо старикам надобно? Вот потолковать «об жисти» – это да!

Коли б не учителка – Царствие ей Небесное! – Клавдия Корнеевна, – разливая по стопкам подаренный другом коньяк, заметил Лексеич, – уж не сомневайся, как пить дать, стрельнули б нас тогда, Митька, фрицы, и в затылке б, размышляя, не почесали…

 

III

А дело было так…

Испокон веку Никола Зимний в этих краях суров и лих. А в декабре сорок первого, как нарочно, мало того, что деревня сгорбилась под германцем, ахнула вдруг особо неслыханная стужища. Лупили несусветные морозы, колючие ветра подымали на улицах растакую куролесь, что немчура за порог не высовывалась, разве что какой очумевший от самогона полицай прошнырканёт от избы к избе в поисках горячительного. К ночи же Ракитенка и вовсе вымирала – ни собачьего брёха, ни самого малого огонёчка в избах. Лишь в самом центре, в бывшем барском доме, когда-то окружённом громадным плодовым садом, пугая темень, лупастили высоченные окна. С осени сорок первого здесь расквартировались немцы.

В году тридцать втором, когда след господ Ильинских канул где-то в Европах, в просторной их усадьбе сначала обустроилась коммуна, а чуть позже, когда из неё сгуртовался колхоз «Светлый путь», под одной крышей втиснули бок о бок, клуб, избу-читальню и школу семилетку, в которую поутру стекалась детвора со всех окрестных деревушек. В одном из классов этой школы ещё в сороковом на последнем столе проявилась процарапанная гвоздём мальчишечья клятва: « Колька и Митька – друзья до гроба!» Клавдия Корнеевна, конечно, потрепала их за ту процарапку за уши, не без того. Но выговор тот, как оказалось, только скрепил их дружбу. На вечные веки остались ребята не разлей вода.

Так вот. Ещё летом тридцатого, верховодивший комбедом Кузьма Овсянников, бывший путиловец, знавший грамоту, накинув на барскую библиотеку амбарный замок, не позволил ушлым мужикам растащить на самокрутки редкостные книжки. И потом, став председателем, до самой войны, держал он оборону от начальства, не соглашаясь передать ильинскую библиотеку в райцентр. Сам читал взахлёб до свету и чуть ли не насильно подверг ракитенцев от малой мальвы до старых стариков обучению грамоте.

На первом году войны, почитай, сразу же после Покрова напрочь перемело все пути–дороги на подступах к Ракитенке. К Николе же стены огромного ильинского дома настолько простыли, что в углах необжитых немцами комнат засеребрился иней. Поленницы топли, громоздившиеся в полуразваленном приусадебном амбаре, с неделю как подъелись, а о том, чтобы выбраться за дровами в лес, и нечего было думать – сразу за околицей лошади, как бы ни матюганились, ни секли кнутами их полицаи, отказывались идти, ухали по брюхо в рыхлые, непролазные снега.

В тот день командир третьего пехотного полка оберштурмбанфюрер Зиммель, в наглухо застёгнутом кителе, стоял у окна в жарко натопленной, пропахшей яблоневым деревом комнате, когда-то барской столовой, а в недавнем прошлом – учительской Ракитенской семилетки. Через приотзынутую форточку сквозь свист нарастающей позёмки доносилось взвизгивание пилы, лязг топоров о звонкую промёрзлую древесину – четверо солдат, на обогрев, по приказу оберштурмбанфюрера под корень изводили старинный ильинский сад.

Уроженец Вюртемберга, расположенного на юге Германии, барон Карл Зиммель панически боялся русских морозов, и потому адъютант его Шмутке то и дело таскал с улицы охапки поленьев, порой с остатками извести (ракитенская детвора, под приглядом учительницы Кладии Корнеевны Федушиной обычно к Первомаю, устроив субботник, белила пришкольные дерева).

Зиммеля знобило, шнапс не согревал – вот уже два дня он перечитывал и перечитывал полученную с вестовым почту, разговаривал сам с собой.

Русские ожесточённо бьются за самый малый клочок земли. Это надо подумать: и зима им – не зима! Наше победоносное наступление захлебнулось! Мало того, двадцатого декабря противник продолжал наступление в районе Среднего Дона – видит Бог, русских ничем уже не сдержать, и правда, этот народ долго запрягает, зато, потом лихо мчит! – мы и глазом не успели моргнуть, а только за последние несколько дней отбито более ста населённых пунктов. Зиммель покрутил ручку приёмника, настроил на Москву.

Уж лучше бы не слышать!.. Ликуют, рады-радёхоньки: количество попавших в плен увеличилось на три с половиной тысячи… Куда ж ещё–то! Итак неделю назад захватили тринадцать с половиной тысяч… это не считая, что Вермахт только за двадцатое число оставил на поле боя, в русских сугробах, свыше восьми тысяч трупов.

По приказу Зиммеля в комнату натащили из библиотеки книг. Пушкин, Толстой, Достоевский, Горький, Шолохов… Барон, зная всего лишь несколько обиходных русских слов, листал книгу за книгой, словно пытался отыскать в этих, совершенно непонятных для него завитушках и крючках ответ на недающий покоя вопрос: в чём же – чёрт побери! – сила духа этого народа, сумевшего не покориться такой небывалой махине?

Ну почему, почему фюрер не прислушался к пророчеству Бисмарка? А ведь канцлер – словно чувствовал, чем может закончиться любое посягательство на эту, не разгадываемую даже арийским разумом страну -говорил же он в своё время: «Я знаю тысячи способов выгнать медведя из берлоги, но не знаю ни одного, чтобы вернуть его в берлогу обратно… Завещаю: не трогайте Россию!»

Als ich damit machen?* – к большому удивлению барона, адъютант, обескураженный находкой, притащил и свалил в общую кучу тома его сородичей.

Зиммель принадлежал к высшему сословию, мало того, в своё время юный барон получил блестящее образование в Гейдельбергском университете, одном из старейших в Германии. Излюбленным местом в студенческую пору для него была университетская библиотека, насчитывавшая необъятное количество книг. И не мудрено! Со дня её основания в 1386 году прошли века! Именно здесь, как тогда казалось Зиммелю, он мог отыскать ответы на любые вопросы. Правда, обучение на факультете культуроведения не помешало ему вскоре после прихода к власти нацистов вступить в Национал-социалистический союз студентов Германии. Гейдельбергский университет тогда оказался первым высшим учебным заведением, которое приветствовало приход гитлеровцев, даже посвящение на его здании: «Духу живущему» изменили на «Духу немецкому». Зиммель в студенческом союзе слыл не последней сошкой. Именно он предложил тогда молодым нацистам обратиться к своему знакомому, двадцати девятилетнему берлинскому библиотекарю, тоже члену НСДАП, Вольфгангу Херману, с просьбой составить «чёрные» списки книг, «подрывающих немецкий дух». Всего в список вошли триста тринадцать авторов.

От того, что произошло потом, содрогнулся мир – произведения Фридриха Шиллера, Генриха и Томаса Манна, Стефана Цвейга и Августа Бебеля, Йоганнеса Бехера и Лиона Фейхтвангера заполыхали по всей Германии.

И вот сейчас в этой дикой, промёрзлой стране, в захудалом русском селище (не верилось глазам!) барон держит в руках изданные в России, но под смертным страхом запрещённые в Германии, книги его соотечественников!

Зиммель раскрыл томик Гейне. Он сразу узнал эту иллюстрацию – его любимый художник Освальд Ахенбах... Легенда о Лорелее… Сами собой, словно и не побывали в фашистском кострище, не выгорели, зашептались строки, врезавшиеся в память с детских лет:

Ich weiß nicht, was soll es bedeuten,

Daβ ich so traurig bin,

Ein Märchen aus uralten Zeiten,

Das kommt mir nicht aus dem Sinn.**

 

Углубиться в запретные воспоминания Зиммелю помешал шум шагов за дверью. Резким движением он отшвырнул книгу на пол, к полыхавшей группке, и принялся брезгливо вытирать руки носовым платком. В этот момент, постучав и, не дождавшись пригласительного «Herein!»***, в комнату вкатился тучный, шаровидный Отто Бруннель, его заместитель.

Они сблизились ещё под Брестом, в самые первые дни русской компании. Зиммель многое прощал своему подчинённому, а по совместительству закадычному другу Бруннелю. Тот же, пользуясь расположением командира, время от времени мог позволять себе небольшие вольности, которые не простились бы педантичным Зиммелем кому-нибудь иному.

Что их объединяло, не ведал никто. Военная карьера барона Зиммеля выстраивалась, казалось, сама по себе, без его малейшего участия. Такому, как он, обычно невозможно было не завидовать, сослуживцы так и называли его «везунчик».

Бруннелю же, выходцу «из плебеев», как он любил, юродствуя, подчеркнуть, с невероятными усилиями приходилось продвигаться от чина к чину. Дружбой с Зиммелем он очень дорожил. Знакомство с бароном и его опека свалилась на капитана Бруннеля, как снег на голову, правда, чуток поразмыслив, он пришёл к непоколебимому выводу: такого отношения к себе, в конце концов, он просто напросто заслужил годами собачьей преданности фюреру и его партии. Какова была связь между дружбой с Зиммелем и служением наци, он и сам не знал. Но что-то же их удерживало подле друг друга! Особенно сейчас, в этой жуткой промёрзлой стране.

Ни Микола, ни Митька не ведали их судеб, откуда им было знать и то, что в Германии у каждого уже по паре детишек. Не интересовало ребят, какими путями пришли они в их родную деревню. Они были уверены только в одном: это – лютые враги и, если друзьям повезёт, они смогут этих врагов уничтожить. Может, тогда утром мамки не выйдут промерзать до косточек на большак, не станут расчищать дорогу для продвижения на восток немецкой техники, а значит, не станут гибнуть ушедшие на фронт ракитенские мужики.

До полуночи офицеры пили, не брезгуя, забористый русский самогон, орали песни. Бруннель виртуозно играл на своей губной гармошке, известной во всём полку, которой он по каким-то, одному ему ведомым причинам, особенно дорожил.

И уже к утру, когда, давны-давно, отяжелев от выпивки, оба угомонились, когда, уснула – не уснула, но задвинула двери поплотнее на щеколды, затаилась в ожидании нового беспросветного дня, Ракитенка, часам к четырём, полыхнуло старое барское имение. Это было настолько неожиданно и дерзко, что поместье отстоять у огня не смогли, выгорело подчистую, дотла.

Может, и пронесло бы, может, подумалось бы немчуре, что случайно, обронив сигарету, пьяные офицеры сами себя и спалили… Но однажды, дело уже двигалось к весне, по случайной случайности проезжая мимо заброшенного омёта, полицай Грязнов услышал звуки той самой губной гармошки. Мало того! На немецкой губной гармони кто-то лихо наигрывал «Три танкиста».

Полицай от неожиданности иневозможности услышанного даже замер, словно в столбняке. По своей сущности Курощуп Грязнов – всё-то бегал по избам, яйца для немцев собирал – был из трусов трус, а потому один, конечно, к омёту не полез. Но выслужиться перед немецкими властями, ох, как хотелось! На другой день немцы и полицаи перетряхнули в поисках бруннельской гармошки все окрестные деревушки.

Наверно, как только вылез из пелёнок, замечтал Миколка о гармони. Ливенки по ту пору, хоть и не редки были в Ракитенке, в Миколиной хате не водились. Большое семейство ели сводило концы с концами, не до «гулюшки». И играть Миколку никто не обучал. Бывало, пока передыхает гармонист Сенька Рохлин на корогоде, тут ему на смену и усаживается мужичок с ноготок. Да ещё как «жарит»! Девки дробили, смену гармониста и замечать не замечали.

Струмент не виноват, что хрицу достался, – оправдываясь, растолковывал на другой день после поджёга Миколка своему товарищу.

Ночью-то, поначалу, отворив тишком учителкин сарай, что стоял недалеко от именья, ребята, ныряя в разбитое окно библиотеки, таскали в него охапки книг, засыпали их соломой. Спасали, не разбирая авторов – русские ли, немецкие. Мальчишки, ещё не умевшие путём читать, ещё не разбиравшиеся в ценности Ильинской библиотеки, прятали книги, о которые так боялся запачкаться высокообразованный барон Карл Зиммель.

По правде сказать, Митька даже и не заметил, когда Миколка успел разыскать и выхватить из полымя «хрицкую гармоню». Ведь, плеснув на все углы керосинцу, чиркнув серниками, они заулепётывали в разные стороны: Миколка на свой двор, на другой край Ракитенки, а Минька – котушком-котушком – под горку, с которой днём гоняли они на обмазанных навозом, заледенелых плетушках, потом через переметённую – не заскочить бы в полынью! – Пронырку да в Малые лужки, на печку к деду.

А по заре, сговорившись загодя, прибежали к Клавдии Корнеевне. Так, мол, и так: надо бы книжки «переховать». А зачем их прятать? У учителки это добро завсегда водилось.

Ворота – на запор. Перетащили ильинскую библиотеку, вернее то, что от неё осталось после германцев, в хату, распихали по этажеркам, шкафам да чуланам и бегом по домам, будто знать не о чём не знают, ведать не ведают.

Ох, и отчаянные росли Миколка с Митькой! Да и не только они. Время было такое. Рано взрослела тогда детвора.

*– Как прикажете поступить с этим?

** – Не знаю, что стало со мною,

Печалью душа смущена.

Мне всё не даёт покою

Старинная сказка одна.

*** «Войдите!»

 

IV

Видать, и правду, не явится… что есть отец, что нету – ему ни бай дужи, больно нужен! – поёжившись, опускает голову Лексеич.

Ну что ты, Микола, в сам деле! – Лексеичево толдыченье начинает Палычу надоедать, – со двора сдувает, а в поле? Разешь шутка? Ажни мурашки по спине бегают, как представлю, что на просёлке делается!

Ты–то вот не запужался?

Нуу! – перечит Палыч другу, – то ж я! Меня и искать-то теперь некому… А у Витьки ребятёнки малые. Ещё подымать да подымать… Угомонись ты, Микола! Сам знаешь… одним словом – пурга, свету Божьего не распознать!.. Такие погоды стояли разве что в пятьдесят первом… Или мне тогда от страху, от горя показалось?.. Помню: увозят мамку… а я бегу за санями… ревмя реву… снегу – по пояс… топну, падаю… подымаюсь и снова бегу… обессилил… пополз за ней, горемышной, во след… Да разешь угонишься?.. Вот скажи ты мне, Микола, как ты мыслишь, есть ли после того правда на свете?.. И где она ховалась, когда человеку за двенадцать копеек недостачи вкрутили десятку?

Что теперь, Мить, ворошить-то? Разобрались ведь. Скостили же…

Ни-че-го себе разобрались! А пять годочков бабе ни за что ни про что на лесоповале – это, значит, не в счёт? А мне за её судимость на ученье дорогу перекрыли – тоже не в счёт? За одной партой штаны протирали, кому как не тебе знать, как я школу закончил. Помнишь, как Клавдия Корнеевна, мол, головушка у тебя самая светлая в классе, уговаривала в институт?.. Хоть рабочие руки в семье никогда не лишние, ни мать, ни отец тогда не запротивились… понимали. Поехал… И что? От ворот поворот! Вот и отстоял за токарным станком без малого сорок годочков!

Ну, дак – всё ж таки пять!.. А Маруся Клёнкина вон все до дёнышка оттерпужила, – пытаясь смягчить извечную Палычеву горечь, как бы между прочим, роняет Лексеич.

Та вить заведующей была… А матушка – рядовой продавец… И Марусю жалко, как не жалко-то?.. Да и то верно, что теперь бередить?.. Кабы ни батя!.. Мамка Галинку тогда грудью кормила, девять месяцев девчонке было… Но батя справился… Недаром в разведке до Берлина дополз… Правда, особо о войне говорить не говорил. Что, мол, об ней расскажешь? Идём за линию фронта трое-четверо… повезёт, если вернётся один …

Геройский был у тебя батя! Попрекнуть нечем! Идёт, бывало, по деревне в праздник – на груди пустого места нету, вся в медалях да орденах!

Да-а перепало батьке, врагу не пожелаешь… и малую выходил… и с бабами не путался, к слову сказать, ты же помнишь, казак-то он был – любо дорого поглядеть, у них в роду, в Воронеже, все такие, саженные… Это я – недоростух, войной пришибленный… да и ты не шибко ростом от меня ушёл… Любил, по всему видать, батя, мамку-то… на чужих баб глаза не косил, про род наш говорили так: все, подчистую однолюбы… Из-за мамки батя и в Лужки по молодости переехал и, опять же, с лагерей дождался… Вон чего пережили! А ты заладил: «Метель, метель!» Главное – жив – здоров твой Витька, и ты пока что землицу топчешь, значит, встретитесь, погоди, дай срок, прикатит сынок… к кому ж ему ещё приклониться? Матери кой год, как нету, один ты у него разъединый и остался.

Оно конечно, – всё же поддаётся уговорам Лексеич, – супротив непогоди, не попрёшь, – и тут же снова вскакивает, – постой-ка, погоди! Вроде какдвери в сенцах хлопнули, – схватывает тулуп и опрометью вон. В скором времени молчком, без присказок, пропуская перед собой Пёсика, возвращается.

 

Переступив порог, обрадованная хозяйской заботе собака, перво-наперво, отряхивается, пытаясь освободиться от одолевшего её снега, и, лизнув в благодарность за прияют Лексеичевы руки, неспеша, с достоинством, проходит к печке, ложится, прижавшись спиной к её спасительному боку.

Иш ты! И правда, из благородных! – отмечает воспитанное поведение Пёсика Палыч.

Что есть – то есть, – кряхтит Лексеич, лезет в подпечье за старой посудиной, выделяет собаке со стола картох, хлеба, прислащивает обобранными холодечными косточками, – хочь бы заскулил, пожалобился, нетушки – свернулся клубочком на крыльце – и тишком судьбину свою пёсью пережёвывает. Не выйди я, к утру бы – сугроб сугробом… Вечёрась, как покормил, с привязи снял – пущай, думаю, себе бегает, греется. Понадеялся: на задах в старую гречишную копну зароется… А он, вишь ты! Ко мне поближе… Тревожно ему, сталбыть, что я в такую непогодь одиночничаю… Навязался я на его шею.

Да! Такого пса с огнём ищи – не сыщешь! – говорит Палыч, и, замечая, как тает от его слов Миколина душа, и, что бывает в последние годы в редкую-редкую стёжку, как светятся радостью глаза друга, прибавляет, – по всему видать, сам Господь его к тебе спровадил.

Ну, когда так, – оживает и даже начинает хорохориться Лексеич, сымает со шкафа накрытую вышитой салфеткой гармонь, – раз таковское дело, коли нынче и правда, праздник, сам Миколай Угодничек велел не вешать нос.

Вот это другое дело, – потирает руки Палыч, – а где там наша трофейная?

Из пристольного ящика извлекается «хрицкая гармоня», Микола пробегается для разминки вверх-вниз по кнопкам «ливенки».

Нашу что ли? – теребит он бороду, улыбаясь другу, и, не дождавшись ответа, разворачивает меха.

Вьюга, прильнув к оконцу, примолкает, прислушивается: кто это в таком гиблом месте смеет ей перечить.

На границе тучи ходят хмуро! – с припомнившейся былой удалью зачинает ещё тот песенник Микола.

Палыч, напрочь не способный к «гармонному делу», браво выдувает на трофейной. Он очень старается, и от этого ему кажется, что он ладит. Да это сейчас и неважно!

 

Край суровый тишиной объят, – ведёт песню Микола, -У высоких берегов Амура

Часовые Родины стоят!

 

Высвободив за-ради припева губы, Палыч лихо подхватывает:

«У высоких берегов Амура

Часовые Родины стоят!»

 

Несусветная, мешающая быль с небылью метель. Хлёсткая сечка скребёт и корябает стёкла. В такие погоды только гулять праздники – сидеть большим корогодом в жарко натопленной хате за широким застольем… Было… Всё было!

И думы опять берут верх, опять клонят Лексеичеву голову. И он, резко оборвав одну, заводит совсем иную, по его нынешней доле, песню. Русскую, печально– задушевную.

 

-Ой, мороз, моро-оз!

Не морозь меня!

 

Неуклюже, но всем сердцем ему вторит Палыч.

 

-Моего коня-а белогривого.

У меня-а жена-а, ох, ревнивая-аа!..

 

Напевшись досыта, старики принимаются чаёвничать. В запечье сыскивается мешок с сушёными, расперившимися сосновыми шишками. Раскочегаривается предревний, помнящий ещё Миколина деда, самовар. Мурлычащего на все лады, его выставляют на серёдку стола.

Ну, какой нынче испробуем, – Микола повозившись на кутике, вопрошает друга, – у меня травок с лета – тьма тьмущая, до смертушки пить, не перепить. Я тебе с собой в Лужки мешочек соберу. Коли подушистей пожелаешь – можно запарить шалфейник, мяту, марьянник. Таволга тоже вот, в Дальнем леске по солнечному склону насбирана. Для цвету самое то – зверобойчик. А ещё – донничек, в основном жёлтый, белого – трохи-трохи. В июне липоньки на Хмелицком подворье присобрал. Клеверу да ромашки нынче за околицей высыпало видимо, не видимо. Грех, когда такое добро в руки просится, пройти мимо, не запастись. Зимой всегда будет чем побалолваться. Да и годы наши не молодецкие – то там кольнёт, то тут поприжмёт.

 

К слову сказать, к Лексеичу аж из района приезжают за всякой-разной травой. И от кого он только набрался эдакой науки? – доподлинно знает, по какой-такой надобности Господь прорастил на Божьем свете эту, для какой пользы другую былинку. Хотя! Не очень то и мудрено: матушке его, бывало «рожу» заговарить или «криксу» с младенчика снять – дело пустяшное, самое что ни на есть распростецкое.

 

Знаю-знаю твои чаи-микстуры, Лексеич! Кабы ни ты, уж так разгрипповался в прошлом годе, две недели, почитай, в горячке провалялся, как пить дать, концы бы откинул!

Дак и ничего особенного в тех взварах не было, кажная баба наша, бывало, знавала: щепоть первоцвету, горсточка земляничника, пару листков чёрной смородины. Опять же фиалочки меленькой не позабыть, ромашки – куда ж без неё при болестях, липки, жар приглушить, зверобойцу, чабрецу – это уж, как водится.

Не знаю, не знаю, чем уж ты меня лечил, только не перестаю за тебя Богу молиться – пять дён не отходил, даже фельдшерица Степановна потом дивилась твоей ворожбе.

Ну, решайся, чего заварить-то? Али пропустить ещё по маленькой? – довольный Палычевой благодарностью, шебаршится в холщовых мешочках Лексеич.

А давай-ка кипряка! Уж его-то, даже не сомневаюсь, у тебя припасено не мало.

Есть малешки. Нынче он что-то не дюже уродил. Правда, на погорелье, на месте Харитоновской хаты – молоньёй годов пять, как спалилась – проявилось его, разлюбого, огромадная куртина. Ну, я и поусердствовал. Чего ж добру зазря пропадать?

Говорят, мол, иван-чай, кипрейник тот-то, при царе даже в Англию поставляли. Во как! Ценнейший продукт, оказывается. Ай, мы с тобой не лорды?

Лорды – не лорды, а помещики точно! – улыбается Микола, – как скажет моя внучка Светланка, Витькина старшенькая… сбирается на учителку – всё на свете знает! – так она меня «диким помещиком» окрестила. А ведь и не ошиблась! Вся Ракитенка в моём пользовании. Сады по осени стоят – яблок необорно! Бери – не хочу! Земли – паши-запашись! Травищи – табун заводи – не поест.

Да-а! Богатства, куда ни кинь – а только задаром никто не берёт. Дожили!..

Ладно, не причитай! Может, ещё так обернётся, что нам и не снилось… Ну, не верю я, Митрий, чтоб не сыскался хозяин для такой земли… не верю… Может, на нашем веку и не случится, а только не бывать тому, чтобы напрочь сгинула русская деревня! Не бывать, тебе говорю!.. Эх! Отмотать бы годков эдак сорок назад!..

 

За стеной знойкой метелью гудит Николин день, а от Лексеичевой печки расплывается по кухоньке тепло и ласка. «Выдув» самовар до донышка, старики подсаживаются поближе к огню. Лексеич, обметя гусиным крылышком с загнетки древесный мусор, подкидывает его в солныш – печное устье, принимается подкармливать огонь, у него своя на это привычка: укладывает, чередуя, берёзовые и сосновые полешки. Дух плывёт по комнате какой-то особенный, если зажмурится, почудится, будто по лесу идёшь – то берёзой дохнёт, то сосёнкой.

И так-то хорошо, так-то уютно становится двум изсиротившимся стариковским сердцам в этой занесённой снегами кухоньке с её незатейливой обстановкой и такой же простецкой, по старинному укладу, утварью.

Пёсик пожевав спросонья губами и восползовавшись добрым расположением гостя, укладывает ему на колени свою простодушную морду, заглядывает в глаза. Он всегда безумно радуется появлению в Лексеичевом жилище любой завернувшей на огонёк живой душе. А уж как он любит хозяйского друга! По всей вероятности, он и сам набивается к Палычу в друзья-товарищи – провожает старика всегда до самой Пронырки.

В печи постреливают дровишки, Пёсик вскидывает уши, навостряет слух. Может, вспомнились ему ненароком охотничьи вылазки его первого хозяина, ружьё и пальба по лисам-зайцам?

Располыхавшиеся дрова вспыхивают задорными огоньками в карих вишенках Пёсиковых глаз, бросают отблески на вылинявшие обои, на расположенные рядком, заботливо пришпиленные к ним когда-то Петровной Лексеичевы колхозные похвалы и грамоты, переблёскивают на окладах Божнички, на застеклённых, увенчанных нахлобученными рушниками фотокарточках – посередине двойной портрет, Микола с женой Валентиной – парочкой, свадебная карточка. Это уж потом она обросла снимками детей, внучат. А на той, свадебной,они на загляденье молодые. И счастливые-е!

 

V

А вот я тебе, Митька, не рассказывал, как я свою Валюшку сговорил, – подобрав последки из плетушки и отправив их в печь, улыбается Микола, а сам всё смотрит, смотрит на пожелтевший за кучу лет, но от этого ставший, может быть, ещё лише дорогим, свадебный портрет.

Да как-то не случалось, ты ж у нас не дюже какой говорун, а эдакие тайны и вовсе куда поглубже закопал.

Языком молоть, как говорится, – не дрова колоть, дело-то немудрёное… Ладно! Так и быть! Чего уж теперь? Петровны нет – некому, что проговорился, и заругать,– машет рукой Лексеич, – видать, и судьба у меня оттого метельная, что обженился я, если всё сызначала начинать, по самой метели… я об том, что первый раз у меня случилось с Валентиной в такую же погоду, одним словом, метель поспособствовала моей скорой женитьбе.

Это потом у нас с Валюшкой была вербовка, целина и много чего другого прочего. А в ту зиму случилось вот что.

Отслужив танкистом в Киевском военном округе три года, хотел, было, остаться на Украине. Хохлушечка-разведенка у меня такая голосистая в Киеве завелась! Что не увольнительная – к ней, на борщичок да вареники… Да-а, и сама пампушечка-пампушечкой, хороша-а, я тебе скажу, – без сметаны съел бы! Нее! Ты не подумай! Я не из-за прикорма! Втюрился, ей Богу по самую некуда! Кабы ни бабушка с дедом, точно бы женился. Пишут они, мол, помирать собрались, а глаза закрыть некому будет. Как такое стерпишь? Отец так с войны и не вернулся, мамка – на ракитенском погосте, дед с бабушкой меня и поднимали. Как их под старость бросить? Протоптался я в Киеве после демобилизации лето, всё уговаривал Галину с собой в Ракитенку.

И что ж? Не уболтал? – встревает Палыч.

Как видишь – не срослось, ни за какие коврижки не захотела она променять свой Киев на нашу деревню.

Ну, а Валентина-то, Валентина?

Вот всегда ты, Митька, спешишь. Лотохой был, лотохой и остался. Я ж тебе как следно, с расстоновкой, что за чем шло… В общем к ноябрьским насели на меня родные – утерпежу нет, мол, и слушать ничего не желаем: приезжай и приезжай. Переговорил я ещё раз с Галиной и понял, что сбить мне её с насиженного места не удасться. И толку всё равно у нас с ней не будет – чужемужняя жена. Вспомнил, как говаривала, бывало, бабушка, мол, судьбу не проведёшь, она и за печкой найдет. Прихватил свой дембельский чемоданчик – и на вокзал.

А зима случилась в том году у нас на удивленье ранняя. Ещё за неделю до Покрова пали снега, подтянулись морозы. Как сейчас помню: вышел я, значит, с автостанции, начинало легонько подметать. Идти пёхом дюжину вёрст, сам знаешь, даже в лучшие погоды – не великая радость. Кой-чего к празднику, – завтра ж Октябрьские отмечать! – прикупил, одним словлом, не налегке: чемодан, сумка наперевес. Ещё и версты от посёлка не отошёл, ка-ак задует, ка-ак понесёт!

Вообще-то, скажу я тебе, кому метель – погибель, а мне, – почитай, родная. Не мать, конечно, но сваха – это уж точно.

Это как же так? – дивится Палыч.

Да коли б не она, кто знает, кому б я достался. Метель нас Валентиной и заблудила, и окрутила, и повязала на веки вечные… Ну, так вот, значит. Ещё и к Фомкину ложку не спустился, поднялась такая чертовщина – захочешь рассказать – не сподобишься! Прокружившись в этой куролеси часа полтора, уж и сомниваться не сомнивался – заблукал! Да и не май месяц, чую: промёрз до печёнок. Кабы не натолкнулся на ржаной омёт, не знаю, остался бы вообще в живых… Я так мыслю: Господь не зря время выбирает.

А причём же тут Валентина?

При самом главном! Обошёл я омёт, нашукал, с какой стороны не так зверски задувает и давай солому-то раскидывать. Поглубже ведь полюбому тише. Откинул охапку, другую, ка-ак завизжит кто-то в глубине, ка-ак заверищит! Я прямо оторопел. Но смекнул: «Не Лешак же в омёте от непогоди ховается? – ему, лохматому, теперь самое разгулье, – да и голос самый что ни наесть девчачий.

Ну?– торопит Палыч друга.

Что, ну? Где это видано, чтобы армейцы девчонок боялись? Размышлять долго не стал, нырнул в берложку, пошарил вокруг себя руками, мол, чего спужалась? Подвинься-ка, чай, не твой личный омёт?.. Я к ней – давай, мол, знакомиться, коли судьба в такую-то пору свела, значит, думала, что делала. Пытаюсь заговорить с перепуганной девахой, а ей, вижу, не до смеха: перемёрзла не на шутку – пальтишечко лёгонькое, ботики коротенькие. Метель, видать, под юбку насвистела, колотит её, аж, зубами комаринскую дробит. Что делать – погибнет девчонка? Хоть и сам зубами клацаю, а всё одно – сграбастал её в охапку, может, думаю, вдвоём как-нито отогреемся, перебедуем метель. Я, значит, к ней, а она, – шарахается от меня, как от чумы. И ну, пихаться, ну брыкаться! Да не трону я тебя, говорю, здалась больно, малявка! А Валюшке, оказывается, на другой день Успенья всего-ничего – 17 стукнуло.

Ишь ты! А я и забыл, что она тебя на шесть лет моложе была.

Ну и вот. Потрепыхалась, потрепыхалась девчонка, смотрю: сомлела, уткнулось головой мне в грудь и баиньки – сопит себе в две дырочки, как у мамки на перине. Обнял её покрепче и, боясь пошевельнуться, прокараулил Валюшкин сон до самого утра, даже не сморило. Сердце же то замирало, то колотилось, как сумасшедшее… А тронуть не посмел.

А на утро очнулась она, да как заскандалит, как заругается, как снова заотпихивается, мол, как ты смел, такой-разэдакой меня обнимать. Не такая уж сиротинка она оказалась. Бедовущая! Расхорохорилась на свету. Когда взбрыксы малешки поуняла, смеётся в глаза: «Что ж ты теперь делать-то будешь, – хохочет себе до слёз, – после ночи в омёте просто обязан сватов заслать!»

Ну, а ты что ж?

Звать-то тебя, для начала, говорю, как? Чтой-то не припомню, чья такая курносая? Из Лужков или из Гавриковых двориков?.. А оно вишь как оказалось – нашенская, ракитенская. Уходил в армию – от горшка, два вершка была. Вернулся – Матерь честная, как разбутонилась! И не хухры мухры – на фельдшерку поступила… Домой к мамке на праздники добиралась. С того дня я уж и мыслить без неё не мыслил. А как восемнадцать Валюшке моей стукнуло, – гармошку в руки да быстрей свататься. А то не ровён час перехватят!.. И что самое важное – ни разочку об том не пожалел.

 

В крохотной комнатке становится настолько жарко, что старики почти разнагишаются: скидывают тужурки – Палыч свою, подбитую мехом, Лексеич ватную, и в одних байковых расхалилеянных рубахах орудуют у печи, стряпают обед. Микола ковыряет из кастрюльки принесённый из сенцев, закаляневший, что кость, смалец – в прошлом годе подвезло ему вилами по случайному случаю заколоть отожравшегося в Жёлудь лесе – Микола натыкался, там у них лёжка – дикого подсвинка. Настолько обнаглел вожак, что повадился, как у себя в лесу, разгуливать со своим семейством на Лексеичевом подворье. Ну, Микола и подстерёг. Хоть и опасная была задумка, а всё ж таки Господь помог. Да, и самое главное – с той самой ночи кабаны обходят стороной его усадьбу. А быть может, навовсе покинули окрестности Ракитенки. Кто ж их, самовольных, ведает?

Палыч чистит картохи, кроит щедрыми ломтями на большую, снятую с чугуна сковородку. Поначалу-то, как ушла Зина, трудно доставалась ему эта бабская наука. Всё, бывало, всухомятку да на бегу.

И вот стоял он как-то у плиты, пытался «сварганить» обед. Дело было уже после смерти жены. Помешивает он борщ и вдруг, откуда ни возмись, окатило: кажется, только теперь Палыч по-настоящему знал, кто он. Всё, из чего выкроилась его судьба, все его победы и разочарования, всё-всё, что скопилось в нём, кипело и бурлило, долгие восемьдесят лет, варилось в его нутре, словно в чугуне, до тех пор, покуда не выпарилась сущая сущность, то, кем он по Господнему промыслу явился на Свет. О многом он не задумывался, покуда Бог не прибрал Зину. К примеру, о том, что, оказывается невероятно важно для каждого смертного, по крайней мере, для него уж точно, чтобы где-то, а лучше всего рядом, был бы человек, которому ничегошеньки от тебя не нужно, лишь бы ты был, лишь бы ты жил на этом свете, и чтобы у тебя всё ладилось.

В могилу за Зиной в одночасье не сойдёшь, у каждого на то свой срок. Как говорится, куда денешься – судьба заставит, нужда заест, – пообвыкся, попритёрся Палыч жить в одиночку, теперь даже самому Миколе, а тот известный кухонник, даст фору. Ещё надо посмотреть, у кого похлёбка лучше получится. Почистить картошку или яишню сварнакать – это для Палыча теперь – плёвое дело. Только вот блины, хоть тресни, не получаются у Палыча: то сгорят, то со сковородки не сойдут.

Когда ж ты меня блины научишь печь? Ай, забыл уговор? Обещался ведь!

Ты опять за своё? – вспоминая первый, незадавшийся урок, принимается корить Лексичдруга, – сказано тебе: подмазывать сковородку надо полише. А ты – жирных не люблю, жирных душа не принимает. От масла-то ещё ни один не ослеп. Знаешь побасенку, как бабка решила своего деда извести?

Ну? – поскрёб в голове, пытаясь вспомнить, Палыч.

Что ну? Напекла блинов, сдобривает маслом. И так-то ей для деда масла того жалко. Дед, не будь дурак, заприметил это дело и говорит: «Не лей ты столько масла, я от него слепну!»

И что ж старуха?

Знамо дело, что! Ей же заморить, в могилу деда спровадить охота. Вот она масла и подливает, и подливает. А дед, знай себе, блин за блином уплетает, да в усы посмеивается… Не жалей масла-то, Митька! Будешь с блинами!

 

Уж и полдник отсипела в ходиках потерявшая счёт своим летам кукушка, надо бы смириться, Витька теперь уже наверняка не покажется, но Лексеич всё не угоманивается. Нет-нет да выбежит, по какому неважно делу, в сенцы, следом скрипнет крылечная дверь. Надоело Палычу наблюдать его жданки.

Я вот что придумал, – сообщает он другу, в очередной раз возвернувшемуся с улицы не солоно хлебавши, – а и правда твоя, может, избавь Бог Витька блукает, давака подвесим на клён какую-нито железяку и подадим ему на всякий случай знак. И потом – вдруг ещё какой разнесчастный «лучится»? Мало ли кого запуржило сейчас в поле? Не ровён час кто окоченеет!

Ну, ты и голова-а! – радуется Микола, кидается в чулан, где у него ещё со времён работы в колхозе хранится всяческая железная рухлядь.

Бывало, покопается, повозится он в ней, сыщет нужную штуковину, глядишь, и завёлся, и покатил вдоль Ракитенки его допотопный «Беларусь».

 

Выбирают, что позвончее. Примотав проволокой, подвешивают железяку на кленовом суку. Метелюга, бешено заламывая ветки, свистит и ярится в ракитенских деревах, а те ноют и стонут, им уже и мочи недостаёт сопротивляться разыгравшейся котовасии. Старики по очереди принимаются колошматить по железке сысканным в том же чулане ржавым шкворнем.

Дон-дон-дон! Дон-тирли-дон!– порывы ветра вместе с охапками снега уносят эти звуки куда-то за Пронырку, всё дальше, дальше… может, долетят они даже до переметённого вдоль и поперёк большака, может, и до самого райцентра?

 

Возвернувшись восвояси и пригубив «для сугреву, чтоб не зашмыркать носом», старики приободряются, словно свершили какое-то очень важное, очень нужное человечеству дело и теперь со спокойными сердцами могут продолжать балакать о всяком-разном, своём.

До позднего вечера слушает и слушает Пёсик сквозь дрёмную дрёму их разговоры: «А помнишь?..», «Или вот ещё случай…».

Текут и текут чередой, друг за дружкой, их воспоминания, словно снова, заплатив за пережитое больше, чем сторицей, плывут они от самого истока по полноводной, лишь в редкую стёжку спокойной, в основном бурливой и опасной своей непредсказуемостью, реке… реке простой мужицкой жизни длиною в восемьдесят лет. Вот-вот, уже совсем рядом, где-то за ближайшим поворотом, растворятся в тумане вечности их судьбы.

Татьяна Грибанова


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"