На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Безымянные

Белоруссия. Март 1950 года. Повесть

Наступал серый рассвет. По обеим сторонам железнодорожного полотна из тумана смутно проступал сырой весенний путаный лес. Было тихо, лишь где-то вдалеке приглушенно каркала одинокая ворона. Со светлеющего неба медленно падали мелкие снежинки. 
Пассажирский поезд Брест – Москва вот уже пятьдесят минут стоял возле перрона маленького лесного полустанка. Время от времени в голове состава что-то происходило, паровоз со свистом и шипением сбрасывал пар, лязгали железом буфера, вагоны дергались, но потом вновь наступала тишина и пассажиры поезда продолжали смотреть сквозь стекла окон на полосы густого тумана, падающие снежинки, и кромку неподвижного темного леса. 
В какой-то момент двери мягкого спального вагона открылись, и с тамбурной площадки спрыгнул крепкий представительный мужчина в накинутой на плечи генеральской шинели. С минуту он стоял на перроне, глубоко вдыхая сырой мартовский воздух. Возле общих вагонов уже топталось несколько человек. Один из пассажиров, вихрастый парень лет двадцати, одетый в мятый пиджак с отложенным воротником белой рубашки, куря одну папиросу за другой, нервно поглядывал вперед, где в пелене утреннего тумана и падающего снега еле проглядывался размытый красный огонек семафора. 
– Ну и станция, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказал он со злостью. – Ни бабок с печеной картошкой, ни кипятком разжиться….
Мужчина в генеральской шинели хмуро взглянул на парня, затем достал из внутреннего кармана серебряные часы на цепочке, щелкнул крышкой, поморщился и решительно зашагал по лужам к темнеющему впереди паровозу.
Осознание своей власти часто накладывает на людей неизгладимый отпечаток. Даже если бы мужчина был без генеральской шинели, его все равно выделяли бы взглядом за уверенность, которую, казалось, излучало его красноватое бритое лицо. Тонкие губы были надменно сжаты. В штабе дивизии его не любили, он мог наорать на любого командира полка, как на мальчишку. Багровел, когда ему возражали. Служить с ним было трудно, по всей бригаде ходили легенды о его придирках к подчиненным.
– Почему стоим? – подойдя к паровозу, отрывисто спросил он машиниста, высунувшего голову и локоть из маленького окна. Машинист посмотрел вниз и нехотя показал рукой куда-то вперед, 
– Погрузка срочная идет на разъезде. Еще два часа стоять будем, – равнодушно пояснил он, поглядывая сверху на шитые золотом погоны. Генерал проследил за его взглядом и увидел вдалеке опущенный шлагбаум, пустую будку путевого обходчика, а дальше неподвижно стоящий эшелон, составленный из товарных вагонов с открытыми настежь дверями. Возле вагонов стояло несколько крытых брезентом грузовиков. Там шло какое-то непрерывное движение, слышались приглушенные выкрики команд.
 Генерал ехал вместе с женой и дочерью из самой Варшавы. По графику они уже давно должны были подъезжать к Минску, где генерала ждало новое назначение, казенная квартира и тысяча пустых, но неотложных хлопот, которые всегда поджидают человека на новом месте. Еще раз поморщившись, он спустился с перрона и пошел по шпалам к неподвижному эшелону.
Совсем рассвело. Снег постепенно густел, затем повалил мокрыми хлопьями. Лес по обеим сторонам насыпи сразу побелел. Возле товарных вагонов и грузовиков уже стояла небольшая толпа из любопытных пассажиров, чуть дальше виднелись солдатские шапки оцепления. Погрузка шла в тишине, любопытные молчали, были слышны только монотонное гудение работающих на холостом ходу моторов, шарканье ног, и редкие приказания капитана в фуражке с малиновым околышком. Капитан стоял возле ближайшего грузовика. Еще не понимая, что здесь происходит, генерал сразу направился к нему. Пассажиры расступились, ближайший солдатик из оцепления поддался было вперед, намереваясь преградить ему дорогу, но увидев генеральские погоны, мгновенно отдал честь и испугано шагнул в сторону. 
А вот капитан даже не сдвинулся с места.
– И долго вы еще будете перекрывать движение, капитан? Сколько нам еще стоять….? – начал было, наращивая тон генерал, но вдруг осекся, будто ему зажали рукой рот. Грузовики стояли почти вплотную к вагонам, задние борта были открыты. Разгоряченные, раскрасневшиеся от работы солдаты в четыре руки, кто за шиворот, кто за обрубки ног, вытаскивали оттуда калек и с размаху закидывали их в темноту вагонов. Генерал стоял так близко, что слышал глухие стуки падающих тел. 
– Идет погрузка инвалидов, товарищ генерал. Согласно директиве двести, – как-то даже весело сказал разбитной капитан, без всякого страха разглядывая замершего на полуслове генерала, глаза которого по мере осознания происходящего становились все круглее и круглее. – Отправляем их в специально созданные дома.
Еще в Варшаве, в своей дивизии генерал что-то слышал об очистке городов от наводнивших за годы войны страну калек. По оперативным докладам среди них процветали антисоветские настроения. Отталкиваясь от асфальта деревянными колодками, с привязанными к дощечкам культями ног, с контуженными трясущимися головами, они собирались возле пивных и рассказывали народу о какой-то своей, особенной правде войны. Слепые, сумасшедшие, безрукие и безногие, с изуродованными лицами, с вставленными в мочевой пузырь шлангами и привязанными резиновыми грелками, не живые и не убитые, они были ненужным хламом долгой войны. От многих отказались родные. Их собирали из всех крупных городов, потому что невозможно было смотреть совестливым людям, как вчерашние герои, о которых писали фронтовые многотиражки, собирают милостыню на вокзалах и рынках. Их было так много, что жалости на них уже не хватало. Они еще долго бы не давали забыть народу об обратной стороне победы. 
– Разрешите продолжать? – так же весело спросил капитан, хотя погрузка и так не прекращалась. 
В этот момент двое солдат, тяжело дыша, пронесли мимо генерала человека без обеих рук и ног, держа его за пояс и воротник грязного засаленного бушлата. Глаза человека были широко открыты. Белки неестественно блестели, выделяясь на заросшим черной щетиной лице, и было в этих глазах что-то такое, что заставляло толпившихся за оцеплением людей смотреть куда угодно, только не на него. Под расстегнутым бушлатом, на груди старенькой застиранной гимнастерки виднелась нашитая наградная планка. Те, кто разбирался, заметили среди ее разноцветья знаки двух орденов Славы и ордена Боевого Красного Знамени. Человек молчал и все пытался заглянуть своими блестящими глазами в лица стоящих вокруг людей.
– Откуда ты, солдат? – спросил его генерал внезапно треснувшим голосом.
– Второй Белорусский. Полковая разведка…. – так же тихо ответил инвалид, разлепив сжатые губы. 
– Тут со всех фронтов, товарищ генерал. Даже Герой Советского Союза есть, – весело добавил сбоку капитан. И прикрикнул на солдат. – Хабибуллин, Грищенко! Что встали? Давайте, несите…. 
С генералом что-то сделалось. Его кадык несколько раз дернулся, словно он пытался проглотить сухой, застрявший в горле ком. Лицо пошло красными пятнами. Он медленно оглядел капитана, с головы до начищенных с блеском хромовых сапог, затем перевел взгляд на солдат, которые по молодости лет не могли знать, что такое война, затем снова на капитана. 
– Все фронта? – он пытался говорить тихо, но у него ничего не получалось. – Ты…! Они всю войну на животиках…. От воронки до воронки…. Под танками! Сука! Они ссались от страха, мертвых своих друзей в общие ямы кусками скидывали…. Они войну выиграли, пока ты, сука, в тылу консервы жрал…. Я с ними с сорок первого…. А ты их, как мусор, как мешки с картошкой, головами об пол…? 
– Так быстрее, товарищ генерал, – ничуть не испугавшись, ответил капитан. 
Часть пятен с лица генерала, казалось, перешла на него, скулы порозовели, а в глазах замерцали искры настоящей, тяжелой злости, которая надолго откладывается в запасниках памяти. Как командир отдельной роты МГБ, он имел здесь гораздо больше полномочий, чем никому не известный генерал из другого округа. И капитан хорошо знал это. И генерал знал. 
Хлопьями падал на мокрую землю снег. Случайные зрители, пассажиры поезда Брест – Москва, стоя за редкой цепочкой оцепления, видели странную картину. Они видели, как седоватый властный мужчина, о крутом нраве которого слышали все офицеры Западной группы войск, бегал от инвалида к инвалиду, которых все продолжали выносить, и обнимал их, и повторял:
– Братцы…! Братцы…! Вы же сто раз убиты! Простите нас, братцы…. Я с вами под одной шинелью…, я с вами хоть сейчас, туда, обратно…, под танки, простите, братцы…. 
При этом генерал плакал. И не стыдясь своих слез, все грозил кулаком, то ли капитану, то ли небу.
Через полчаса погрузка эшелона закончилась. Отзываясь на зеленый сигнал семафора, паровоз пассажирского поезда дал свисток, вагоны дернулись и медленно покатились, придавливая своей тяжестью белые от снега рельсы. Случайно встретившиеся составы разъехались в разные стороны. Генерал вернулся в свое купе, молча взял со стола портсигар с папиросами и сразу ушел в тамбур. Там он долго стоял в одиночестве, отвернувшись к мокрому холодному стеклу, и смотрел на проносящиеся мимо заснеженные ели. 
Проходившая по тамбуру проводница заметила, что его руки трясутся.
 
 ***
Поезда на полной скорости отдалялись друг от друга, поднимая клубы дыма над белым лесом. 
Эшелон с инвалидами уходил на север. В закрытых и опломбированных с внешней стороны товарных вагонах стояла полная тишина, прерываемая лишь стуком колес, поскрипыванием деревянных нар, да чьим-то надрывным кашлем. Не пришедшие в себя после погрузки инвалиды молчали. В третьем от паровоза вагоне, в проходе, пожилой усатый старшина из роты сопровождения пытался разжечь остывшую буржуйку. Рядом находилась санитарка, звали ее вроде тетя Паша. Именно она являлась здесь полноправной и беспредельной владычицей, царицей неподвижного царства. Маленькие глазки санитарки, поблескивая, контролировали каждого находящегося в вагоне. 
Вагон освещался только двумя подвешенными керосиновыми лампами, их тусклый желтый свет, покачиваясь, на мгновение выхватывал из полумрака грубо сколоченные нары и лица молчащих людей. Было холодно, за деревянной стенкой шел снег. Из всех щелей дуло. 
Первым от печки на соломе лежал слепой танкист. В сорок третьем, под Харьковом, на его глазах за пятнадцать минут погиб весь танковый батальон, которым он командовал. Он один вывел свою машину к немецким огневым позициям, сумел снести броней две противотанковые пушки, смешал с землей орудийные расчеты, и еще какое-то время крутился на окопах, давя гусеницами пехоту. Он обеспечил на своем танке прорыв из окружения целого полка, и в тот момент твердо знал, зачем живет. 
А ровно через год, без всякого подвига, в пустом разрушенном городке восточной Польши, уже майором, он полностью потерял зрение, хлебнув вместе со своим заместителем какой-то дряни из пахнущей спиртом канистры. Из веселого чернявого мужчины он превратился в мешающего всем калеку, он стал лишним, а ничто так не пригибает человека к земле, как осознание собственной ненужности. 
Слепой майор лежал, погруженный в новый для себя мир, – мир звуков, шорохов и неясностей; мир голосов из ниоткуда, из темноты. Сейчас ему почему-то хотелось воспроизвести в памяти запах свежих грибов. Прикрыв бесполезные глаза, он ясно представлял коричневые шляпки боровиков, накрытые мокрой листвой папоротника, но вот вспомнить запах ему никак не удавалось. 
Среди тех, кого генерал называл братьями, находилась одна женщина. Подняв воротник белого офицерского полушубка, она сидела возле самых дверей вагона, опершись спиной на брус нар. Даже в полумраке можно было заметить, что когда-то эта женщина была красива. В вагоне было холодно, сильнее всего у нее мерзли ноги, хотя она прекрасно понимала, что все это ерунда, – ничего ее ноги не чувствуют, никаких ног у нее нет. Ложная память. Ее ноги раздробило осколками снаряда, разорвавшегося морозным зимним утром в ноябре сорок третьего в расположении полевого лазарета в районе Тракторного завода в городе Сталинграде. Хирург, подполковник, она была одна в вагоне, полном мужчин, где вместо уток одно ведро, и кругом взгляды, и держалась с застывшим выражением холодной отчужденности. Ей было очень нелегко, и все это понимали. 
После ранения, не желая возвращаться в семью обрубком, она упросила канцелярию полка отправить домой сообщение, что пропала без вести. На фронте к таким вещам относились с пониманием. А потом все семь лет, проведенных при разных госпиталях, она ежеминутно боролась с искушением написать родным, что она жива, хотя знала, что ее мама умерла, а муж давно женился на другой, но желание написать от этого не пропадало. 
Женщине было все равно, куда ее везут, лишь бы подальше от почтовых ящиков.
– Слушай, старшой…. Хоть скажи, куда мы едем? – обратился к старшине один из инвалидов, одноногий небритый мужчина с косым шрамом на всю щеку. 
Санитарка первая отреагировала на его голос: 
А тебе какая разница, футболист? – весело ответила она, сидя у разгорающейся печки. – Погулять собрался? Ох, и мальчики мне достались, загляденье! Из вас всех можно хоть одного приличного мужика собрать, как в конструкторе?
Лежащие вповалку на нарах инвалиды промолчали. Прошло то время, когда они, еще не осознав всей пропасти, отделяющей их от остального мира, при наглом поведении здоровых тыловиков, швыряли в них костылями и, трясясь, ослепленные яркостью и свежестью своих переживаний, кричали, – «тебя бы самого в окопы, сука!» Пять лет жизни после войны показали всю глубину кроличьей норы, – они полностью зависили от милости окружающих. И на лицах двадцатилетних парней, многие из которых и повоевать-то толком не успели, теперь каждый из здоровых людей видел робкие улыбки, словно калеки в чем-то провинились перед ними, словно они постоянно просили за что-то прощение.
– Будет остановка на перегоне, там у начальства и спросите, – спустя паузу недовольно ответил старшина. – А пока тихо лежите…. 
Старшина не был злым человеком, просто он существовал в другом измерении: калеки так и остались на войне, а он жил дальше. И глядя на своих искромсанных подопечных, пожилой санитар думал о том, что хорошо бы на что-нибудь обменять полушубок у сидящей у дверей женщины, что хорошо бы вернуться домой к пятнице, как раз на день рождения свояка, попить с ним водки, а в воскресение починить покосившийся забор. Его мысли были обыденны, наполнены будничными заботами, подвластны земному притяжению. Санитар не был злым, просто за долгие годы работы в больницах он исчерпал отмеренную ему жалость, и если бы сейчас поступила команда освободить вагон, он повыкидывал бы инвалидов за шиворот прямо в снег, точно так же, как веселый капитан из МГБ и его солдаты. 
– Эшелон идет на станцию Сортавала. Это в Карелии, – неожиданно для себя, негромко сказал он, хотя его больше никто ни о чем не спрашивал. – Говорят, там есть остров, Валаам. Там открыли дом инвалидов. Хотя какой там дом, одни монастырские стены, ни обогревания, ни электричества…. Так, что везут тебя, солдат, в самую тихую на свете обитель, – в сердцах признался он, но тут же спохватился, и постарался сгладить неосторожные слова: 
– Но ничего, скоро все наладится. Хорошо вам там будет. Спите. Кормить остановят вечером. 
И отвернулся к открытой буржуйке.
 Люди в вагоне без эмоций выслушали слова старшины. Среди них находился один странный молодой лейтенант, накрытый старенькой офицерской шинелью. Странность была прежде всего в его форме, шинель лейтенанта была еще довоенного образца, без погон, – на выцветшем сукне виднелись следы от сорванных петлиц с командирскими шпалами. Накрытый довоенной шинелью лейтенант выглядел так, словно попал сюда из прошлого. Лейтенанта звали Андрей Звягинцев, ему исполнилось двадцать восемь лет, шесть из которых он не мог ходить из-за пулевого ранения в позвоночник, полученного на окраине Минска при попытке бегства из лагеря военнопленных. О своем нахождении в плену Андрей никому не говорил, легко мог услышать от остальных инвалидов что-нибудь вроде: «Мы Днепр форсировали, из ста один доплывал, прямо в воде от нефти горели, пока ты, гнида, в плену немецкие сапоги лизал…» 
Жизнь человеческая имеет несколько перекрестков, – свернул не туда, и с тех пор тянутся перед тобой заросшие, окольные тропинки. Лейтенант Андрей Звягинцев знал, что выбрал свой путь еще в июне сорок первого года, подняв руки вверх перед тремя немецкими солдатами. И что бы он после этого не делал, все было уже вторично, неважно, запоздало. Той минуты растерянности ему было уже не вернуть. Она стала главной в его жизни. Но об этом никому было лучше не рассказывать, потому что людей среди людей мало, а вот судей много, особенно из тех, кто понимает только себя, кто чувствует только свою боль. 
Сейчас лейтенант был крайне взволнован. Это внешне ничем не выражалось, только бледное, заостренное лицо стало еще бледнее, а на щеках проступил слабый румянец. На станции при погрузке Андрей не видел плачущего генерала, его вагон загрузили раньше, но пассажиры поезда «Брест – Москва» за оцеплением уже стояли, и среди них Звягинцев вдруг увидел знакомое лицо. Парень, ровесник Андрея, неподвижно стоял за солдатами и, сузив глаза, с каким-то напряженным вниманием смотрел, как из грузовиков выносили ошметки прошедшей войны. На его скулах играли желваки. Их взгляды встретились всего на мгновение. Андрея тащили под руки, его ноги волочились по снегу, как у кошки с перебитым хребтом, но этого мгновения было достаточно, чтобы они узнали друг друга. 
Словно в замедленной киноленте Андрей видел, как прищуренные глаза парня вдруг широко открылись, он напрягся еще больше, машинально сделал шаг вперед, но тут же уперся в плечо стоящего перед ним солдата. Звягинцева уже затащили в вагон, а парень все бегал вдоль цепочки оцепления, пытаясь заглянуть в открытые двери товарника. Затем поняв, что ему ближе не подобраться, он неожиданно снял с головы широкую, как у блатных, кепку, и низко, до земли, поклонился вагону, а затем и другим калекам, которых все продолжали и продолжали выносить из грузовиков. Солдаты на него оборачивались. Следом за ним страшному эшелону поклонилась какая-то женщина. Но этого Андрей уже не видел, его бросили на нижние нары, на охапку соломы, а пожилой усатый старшина помог расстегнуть ему шинель.
Эшелон через два часа тронулся, Пассажирский поезд тоже. Жизненные пути Андрея и того парня, когда-то соединенные в одно целое, вновь разошлись в разные стороны. Потрясенный неожиданной встречей лейтенант еще долго не мог успокоиться. Какая-то часть сознания говорила ему, что он ошибся, что такой встречи просто не могло быть, что его друг расстрелян немцами еще семь лет назад, а сегодня утром он увидел кого-то очень похожего, хотя глаза парня явно расширились, когда они на секунду встретились взглядами.
Эшелон продолжал мчаться на север, на станцию Сортавала. Там железная дорога заканчивалась, а на линии далекого горизонта, среди пустынных вод, стоял поросший лесом остров со скалистыми берегами, – остров Валаам, бывшие монастырские владения; по словам старшины, – самая тихая на свете обитель. Жизнь словно посчитала, что Андрею мало того, что он уже вынес. Но сейчас он не думал о будущем, случайная встреча снова вернула его к той минуте, когда он сдался в плен, сразу и бесповоротно выбрав свою судьбу. Со временем сон стал брать свое, стук колес убаюкивал, и лейтенант закрыл глаза. 
А как только заснул, сразу стал видеть окраину Минска, деревню Масюковщину, крыши частных домов и множество белых аистов. 
Аистов было очень много. Люди радовались, когда большие белые птицы вили себе гнезда в их дворах. 
Потому что каждому известно, что аисты приносят счастье.
 
 ***
В пассажирском поезде «Брест – Москва» вовсю рассуждали об утренней встрече со страшным эшелоном. Рассказывали друг другу об изуродованных солдатах без рук и без ног, закидываемых в вагоны как поленья, о десятках закрытых брезентом грузовиков, о плачущем фронтовике-генерале. Самого генерала больше никто не видел, он ушел из тамбура и закрылся в отдельном купе мягкого вагона.
– Главное ведь, – всех разом…. Не могли же их сутками в грузовиках держать, пока всех соберут. Значит, одновременно, в один момент, из разных городов забрали и на этот полустанок свезли. Приказ, значит, такой был секретный, – говорил в одном из отсеков общего вагона грузный мужчина с аккуратно стрижеными усиками. Мужчина был явным спекулянтом, он вез с собой сразу три тяжелых мешка и постоянно трогал их ногой под нижней полкой. Поймав сам себя на слове «секретный», он замолчал и уставился в окно, за которым тянулись заснеженные пахотные поля. 
– Сосед у меня был в Вятке на улице Каштановой, – вступил в разговор его сосед, мрачный мужик с изрезанным морщинами лицом. – Его в сорок втором призвали, и сразу в мясорубку, под Сталинград. После первого же боя вернулся домой, без рук, без ног, и без языка. Мать его утром в тележке на рынок к пивной привозит, и он целый день там. Кто пивом угостит, кто водкой, стакан прямо к губам подносят. Он пьет, молчит, только глазами благодарит, да иногда мычит что-то. Одна старушка подошла, глядела на него, глядела, повздыхала, и говорит: «добил бы тебя кто-нибудь, сынок….» Наверное, тоже в том эшелоне уехал, – мужик помрачнел еще больше и неожиданно зло спросил, – Интересно, у матери его брали согласие, или так, прямо от пивной и забрали? 
На его вопрос естественно никто не ответил, Все только вздохнули, представив, как несчастная мать до сих пор бегает по рынку, ища своего сына. 
– Сердце кровью обливается, – добавила закутанная в платок пожилая женщина. – Сидит такой обрубок на перекрестке, культи ремешками к доске привязаны, глаз не поднимает, и чистит обувь прохожим, кто ногу на ящик поставит…. А на груди орден Славы. И что он при этом думает, только он знает. Как на такое смотреть?
– Жизнь жестокая штука, – подтвердил кто-то.
Кроме седой женщины в платке, мрачного мужика и спекулянта-мешочника, в отсеке сидел парень лет двадцати пяти, с худощавым, немного вытянутым лицом, одетый в потертое темное пальто с поднятым воротником. Глаза у парня были светло-голубые, волосы черные, короткие. Кепку он держал в руках. Во внутреннем кармане его пальто лежал сложенный вчетверо листок командировочного удостоверения на имя Александра Бортникова, электрика, откомандированного в город Брест для установки холодильных камер на новом мясокомбинате. В обсуждении утреннего происшествия он не участвовал, сидел, облокотившись спиной к переборке, отстраненно прикрыв глаза.
– А ты паря, повоевать успел? Или по молодости лет не взяли? – обратился к нему мрачноватый мужик, очевидно желая вовлечь в общий разговор.
Парень открыл глаза.
– Друга я сегодня встретил, – не отвечая на вопрос, неожиданно сказал он. – Под руки в вагон тащили. Думал, нет его на свете, а он живой. Обознаться не мог. Мы с ним с лета сорок первого в лагере военнопленных были. Здесь, в Белоруссии, в Минске, в Масюковщине. Вместе и в плен попали…. Шталаг номер триста пятьдесят два. Может, слышал кто?
При словах о плене в отсеке сразу повисла пауза. Спекулянт, многозначительно подняв одну бровь, сразу полез к себе в карман, достал оттуда кучу каких-то лежалых бумажек и стал их перебирать, словно нашел в них что-то интересное. Мрачноватый мужчина промолчал, отвернулся. И только пожилая женщина, пристально всматриваясь в лицо парня, нарушила общее молчание.
– В плену, говоришь… – медленно произнесла она, не отрывая от него глаз. – А у меня сын убит под Москвой. И брат там же. А ты, значит, отсиделся….
Парень вздрогнул. Его лицо мгновенно утратило выражение отстраненной задумчивости, стало заострившимся, жестким. Голубые глаза зло прищурились. Он открыл было рот, чтобы сказать какую-то резкость, но взял себя в руки и только усмехнулся.
– Да, отсиделся, – ответил он со странной улыбкой. – Простите, что живой….
Между тем поезд подходил к Минску. Черно-белые пахотные угодья с редкими перелесками закончились, замелькали крыши одноэтажных домов. Подсаживающиеся на полустанках бабы потянулись к выходу, привозя на рынки большого города сметану и квашеную капусту. По проходу прошел военный патруль. После него красный от натуги спекулянт потащил в тамбур свои мешки. Хмурый, сосредоточенный генерал в своем купе помогал жене и дочери паковать чемоданы. Колеса перестукивали по стрелкам.
Парню тоже надо было выходить, но он не спешил, сидел, отвернувшись к окну, смотрел на тянущиеся окраины Минска. Слова женщины его разозлили, но ненадолго, он привык к подобным высказываниям. В голове крутились откуда-то всплывшие строки из «Короля Лира» Шекспира, – «Берусь тебе любого оправдать, затем что вправе рот закрыть любому….» Зачем кому-то что-то объяснять? Война была одна на всех, но для каждого своя, и Александр знал, что свою войну он выиграл. 
За окном потянулись частные дома Куросовщины. В мае сорок первого здесь, как и во всех пригородах Минска, особенно сильно цвела сирень. Бело-розовые и фиолетовые гроздья расцвели как-то необычайно густо. На Сторожовке горожане ломали мокрую от утренней росы сирень в вазочки, перенося запах весны в свои квартиры, но ее все равно было очень много. Парень попытался вспомнить какую-нибудь картинку из того тихого, довоенного Минска и сразу увидел пыльную зелень, девушку в платье с короткими рукавами, и даже услышал патефонные звуки танго из открытого окна. Где-то в глубине двора приглушенно кричали играющие дети. Пахла сирень.
Тихий июньский вечер, который вспомнил Саша, был последним вечером перед открытием Комсомольского озера. Завтра утром, на рассвете начиналась война. И люди, которых он вспоминал так же ясно, как наяву, еще не знали, что очень скоро им предстоит мучиться и умирать…. 
Поезд дернулся и остановился возле вокзала.
– Простите, что живой, – уже про себя повторил Александр и, надев кепку, пошел к выходу.
 
Военнопленным Шталага номер триста пятьдесят два: солдатам, офицерам и гражданским, а так же всем военнопленным в годы Великой Отечественной войны посвящается.
 
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
 
Глава первая
 
Теплым летним вечером, 21 июня сорок первого года, в городе Минске. Три месяца добровольцы по призыву газеты «Советская Белоруссия» копали огромный котлован, чтобы уберечь от весенних разливов Свислочи любимый всеми парк и Пулиховскую слободу. За два дня до открытия в котлован пустили воду. Место под искусственный водоем выбрали самое живописное, озеро разлилось прямо посреди старинного парка, среди каштанов и лип. Повсюду зеленела свежая листва. Огромные глиняные кучи вывезли, на берегу поставили кабинки для купальщиков, а разлившаяся вода водоема отсвечивала лучами заходящего солнца так привычно, что, казалось, озеро находится здесь с самого сотворения мира.
По замыслу городских властей атмосферу праздника должны были создать плавающие по озеру лодки, на каждой из которых сидел баянист. Как только духовой оркестр умолкал, лодки поворачивали к берегу и над водой разносились звуки вальсов. Гуляющие по парку горожане с удовольствием наблюдали за последними приготовлениями к празднику.
 В Минске вообще было очень много парков, садов, скверов. Из открытых окон по вечерам звучала музыка. По городу шло повальное увлечение танго, танго учились танцевать в каждом дворе, когда кто-нибудь выносил во двор патефон. Повсеместно звучала музыка из громкоговорителей. Жизнь в городе была тишайшей, и люди верили, что завтра обязательно будет лучше, чем вчера, потому что все плохое уже было; было и прошло, и больше нет ничего, кроме заслуженной спокойной жизни, и будущего, которое стоит того, чтобы его ждать.
В этот субботний вечер семнадцатилетний Саша Бортников пошел посмотреть на репетицию открытия Комсомольского озера...
Пошел, потому что дома делать было совершенно нечего. Высоко в догорающем небе чертили круги ласточки, с реки тянуло прохладой. Вступив на затемненную листвой тропинку, он прошел вглубь парка и уже собирался свернуть к берегу, к плавающим по вечерней воде лодкам, как вдруг увидел в конце аллеи знакомую фигуру. Девушка в светлой блузке стояла лицом к нему, а возле нее стоял какой-то мужчина, белея рубашкой в наступающих сумерках. 
Девушку, а вернее молодую женщину звали Аллой. Она жила в соседнем подъезде их трехэтажного дома. Саша знал о ней почти все. Знал, что ей двадцать пять, что она успела побывать замужем за каким-то военным специалистом и теперь жила одна в двух комнатах; знал, что пока она жила с мужем, ее часто видели с другими мужчинами, и сейчас видят, и что бабушки во дворе называют ее пропащей. Но это слово его не отталкивало, наоборот, почему-то притягивало. При случайных встречах на улице он начинал волноваться и исподтишка провожал ее взглядом. Ее нельзя было назвать красивой, наверное, она была обычной молодой женщиной, которую не выделишь в толпе; со стрижкой каре, с чересчур большим ртом, невысоким роста, но Саша почему-то терялся, когда она мимоходом скользила по нему своими зелеными взрослыми глазами. 
За все время жизни по соседству они даже ни разу не поздоровались, скорее всего, она его даже не замечала. Разница в восемь лет была огромной, они жили в разных измерениях, он был еще мальчишкой, только вступающим в сложный и запутанный мир взрослых, а она уже забыла, что такое детство. И никогда раньше Саша не осмелился бы с ней заговорить, и сейчас бы не смог, если бы не поведение незнакомого мужчины. В какой-то момент их разговора, он вдруг грубо схватил ее за руку, что-то резко сказал, затем оттолкнул, развернулся и быстро прошел по аллее, едва не столкнувшись с Сашей плечами. 
Алла осталась стоять, сумерки скрывали выражение ее лица. 
 – Могу я вам чем-нибудь помочь? – сам того от себя не ожидая, спросил Саша, шагнув к застывшей женщине. Алла непонимающе взглянула на возникшего перед ней долговязого вихрастого паренька, вначале не узнала его, затем узнала, и неожиданно улыбнулась.
– Ты же в нашем доме живешь, да? В соседнем подъезде? – с улыбкой спросила она. – Ну, проведи меня домой, защитник.
На аллее больше никого не было, мужчина исчез, остальные посетители парка давно разошлись по домам. Совсем стемнело, кое-где загорелись фонари. Они пошли рядом, причем оказалось, что Саша выше ее ростом. В кустах звенели сверчки.
– Он вас не обидел? – спросил Саша, чтобы нарушить молчание. В темноте было плохо видно, но ему показалось, что Алла снова улыбнулась.
– Ну, взрослые иногда сорятся. Не обращай внимания, – сказала она. – К тому же он женатый…. Презирает себя, вот и бесится. А ты хоть школу закончил?
– В этом году, – почему-то краснея, ответил Саша. – Документы в Астрахань отправил. На речное судоходство. 
Вдвоем они свернули на узкую тропинку, касаясь друг друга плечами. Саше мучительно хотелось сказать что-нибудь умное, взрослое, интересное, но от волнения все слова куда-то разбежались, и в голове осталась одна пустота. По молодости он еще не понимал, что Аллу нисколько не тяготит его молчание, наоборот, она забавляется его растерянностью.
– Кстати, а что ты в парке делал, защитник? – спросила она, когда они вышли на освещенный тротуар.
– На лодки хотел посмотреть. На озеро, которое выкопали…. – сказал Саша, чувствуя себя полным идиотом.
Возле самого дома Алла повернулась к нему, и вдруг взяла его руку в свою. Ладонь Саши мгновенно вспотела. Женщина смотрела ему прямо в глаза. 
– А ты совсем еще мальчишка…. Ну что ты трясешься…? Видела я, какими глазами на меня смотришь…. Приходи ко мне завтра вечером. Я живу на втором этаже, комнаты отдельные, но соседка по коридору от двери не отходит. Завтра она в ночную смену. Мой звонок слева, звонить два раза, я сама тебе открою…. Только никому обо мне не рассказывай, обещаешь?
И от ее слов, от ее близости, а самое главное, от откровенного взгляда ее зеленых глаз, Саша совсем потерялся. Она уже исчезла в подъезде, а он все топтался на месте, совершенно не зная, что ему делать дальше. Затем пошел домой. 
Лицо пылало, ему хотелось умыться холодной водой.
Когда-то в их доме располагалась пограничная казарма. Таких трехэтажных кирпичных домов по улице было несколько, дальше простирались палисадники и крыши частного сектора… Перед революцией капитальные, из красного кирпича дома перепланировали, поставили в гулких помещениях кирпичные перегородки, и получились коммунальные квартиры, с общими коридорами, кухнями и общими ванными комнатами. Две из таких маленьких, заставленных комодами и буфетами комнат, и занимала семья Бортниковых – отец, мама, сам Саша и его маленькая семилетняя сестра Ира.
– Садись ужинать. Остыло все, – с порога крикнула ему мать, гремя кастрюлями на общей кухне. 
Стараясь унять разыгравшееся воображение, Саша сунулся было в ванную, но филенчатая дверь оказалась закрытой на крючок с той стороны. Там грелся котел, и журчала вода. Пришлось сразу идти в их комнату, за стол.
На ужин в этот вечер была отварная картошка с топленым маслом. Кроме тарелки с картошкой на круглом столе стояла банка с молоком, варенье в стеклянной вазочке и тонко нарезанный ржаной хлеб. С другой стороны стола, с газетой в руках, сидел уже отужинавший отец. Сразу за его стулом, подчеркивая тесноту комнаты, находилась застеленная цветным покрывалом кровать с наставленными подушками.
– Мы тут вчетвером на восемнадцати метрах, а некоторые одни в двух комнатах живут… – совершенно несвойственно для себя, непонятно к чему сказал Саша с набитым картофелем ртом.
– Ну, некоторые и дворцы имеют, – усмехнулся отец, не отрываясь от газеты.
Саша любил отца. Его невозможно было не любить. Он обезоруживал своим спокойствием и иронией даже соседей по коммуналке, а они были разными; даже маму, когда она находилась в высшей точке своего кипения. Отец был стеной, за которой всегда прятались провинившийся Саша и маленькая Ирка. Сутулый, с крупными залысинами и усталыми глазами, отец работал инженером на заводе Кирова. Он был уважаем на своей работе, был любим своей семьей; мамой, Сашей и Иришкой, и любил их сам. Все у него было правильно, как у честных, хороших людей, но прожить жизнь так, как он, Саше все же не хотелось. Ему казалось, что отцу не хватает просторов, далеких горизонтов, какой-то своей, особенной цели, которая просто необходима человеку, для того чтобы прожить не обыденно, не зря. 
Свою звезду Саша видел более яркой. Он еще не знал, что в юности каждый представляет свое будущее исключительным, и никто не виноват, что судьба потом почти всех обманывает.
Через полчаса к ним зашел лучший Сашин друг Костя Бродович. До сегодняшнего дня у них с Костей все было общим; общие интересы, симпатии и враги, только в школах они учились разных, Саша заканчивал обычную, а Бродович четверную, «аристократическую», где учились дети военачальников, заслуженных артистов и партийных руководителей. Как он туда попал, для всех оставалось загадкой, его мать всего-навсего заведовала магазином военторга. Чтобы не мешать родителям друзья вышли в общий коридор.
– Мы завтра вечером с ребятами на Немигу собрались, – стараясь говорить шепотом, сообщил черноглазый, импульсивный Бродович. – Ты пойдешь?
– Нет, вечером я занят, – ответил Саша. Ему очень хотелось рассказать своему другу о приглашении взрослой женщины из соседнего подъезда, но он ничего не сказал, потому что мужчины никогда не нарушают свои обещания. Так полагал Саша.
 Через какое-то время, когда Костя ушел, и все стали укладываться спать, Саша спустился по лестнице во двор, пряча в кармане пачку папирос. 
По ночам над каждым подъездом горела электрическая лампочка, выхватывая из темноты кусты отцветающей сирени и лавочки, где днем сидели бессменные бабушки, которым никогда не удовлетворить своего любопытства. В глубине двора виднелись контуры дровяных сараев и развешенное на проволоке белье. 
Он с минуту постоял на освещенном пятачке, затем медленно направился к подъезду Аллы, словно его туда притягивала какая-то сила. Окна Аллы еще светились, шторы были собраны в складки, и снизу был виден красный абажур. Приглушенный абажуром свет создавал в комнате таинственную обстановку. 
Папироса давно догорела, а Саша все никак не мог оторваться от ее окон, на всякий случай, отойдя подальше к сараям. Было бы глупо, если бы она случайно выглянула и увидела его. Светящиеся окна приглашали, манили, и Саша не обманывал себя, знал, что пойдет. 
Постепенно дом затихал, многие окна погасли. Погас и ее абажур. Ночь захватила дом, стались только освещенные пятачки возле подъездов, дальше все терялось во мраке. Высоко в небе Млечный путь походил на светящуюся пыль. В какой-то момент чернота неба вдруг пронзилась коротким огненным штрихом, Саша быстро загадал желание, но в этот же момент люди в самых разных концах земли тоже загадали свои желания, желаний было много, а звезда всего одна, и на всех ее просто не хватило. 
Постояв еще немного, Саша пошел домой, живя мыслями уже в завтрашнем вечере. И никто: ни Саша, ни его родители, ни Алла, ни еще миллионы людей на земле не знали, что все их планы с рассветом останутся только в воспоминаниях. Последняя мирная ночь плыла над спящей землей. 
И если правда, что линии судьбы на руке меняются, то в эту ночь на руках многих спящих людей появилась новая черточка, прервавшая линию их жизни.
 
II
 
В воскресенье 22 июня красный диск солнца показался на горизонте в пять часов двадцать минут. Вначале лучи осветили далекие поля и перелески на подступах к окраинам спящего города, обвитого петлей объездных дорог. Затем вспыхнули красным восточные окна домов. На улицах было пусто и тихо, в рассветной тишине было слышно, как где-то в центре приглушенно работают поливочные машины. Поехали первые пустые трамваи. Свежая, незапылённая зелень садов и парков стояла не шелохнувшись. 
К восьми часам город начал просыпаться. Над нагревающимся асфальтом задрожал летний воздух. Блестели солнечными зайчиками витрины магазинов и стеклянные будки регулировщиков на перекрестках. Под зеленые клены вывезли тележки с мороженым. Самый чистый город на свете встречал свой новый день звоном трамваев, гудками и трелью свистков. На мостовых кое-где темнели лужи, оставленные искусственным дождем поливочных машин. Под арочным входом в парк Профинтерна стоял милиционер в белом кепи. В теплом утреннем воздухе неуловимо витала атмосфера воскресного дня.
Утопающая в садах Сторожовка тоже просыпалась. Трехэтажный кирпичный дом, где родился, и рос, и жил Саша Бортников, наполнялся утренними звуками. Открывались окна. Бабушки занимали свои места на лавочках. Из парка доносились приглушенные звуки духового оркестра. Торжественное открытие озера уже началось.
– День-то, какой. Может, в Ждановичи съездим? Грядки прополем…? – обращаясь сразу ко всем, предложил отец, смотря в окно на безоблачное небо. В деревне Ждановичи в своем доме проживала их бабушка, мамина мама, там был огород, который снабжал их семью зеленью и овощами.
– Мама! Папа! Мы же на озеро собирались! – мгновенно отреагировала на слова отца четко контролирующая свои интересы маленькая Ирина. Пришлось отложить поездку в Ждановичи на следующее воскресенье. 
На озере уже было не протолкнуться. Многие пришли на открытие озера с детьми. Иришка сразу потащила родителей к длинной очереди перед тележкой с газированной водой и разноцветными сиропами в стеклянных колбах. Саша пошел вдоль берега искать своих друзей. Отовсюду гремела музыка. Духовой оркестр на площадке играл марши; развешенные по парку громкоговорители пели голосом Утесова. Небо над деревьями было ясное, чистое, голубое. Несмотря на утро, уже было жарко. Многие мальчишки, не дожидаясь окончания официальной части открытия, раздевались и шли купаться, осторожно ступая босыми ногами по глинистому, скользкому, еще не поросшему травой берегу. Саша тоже полез в желтоватую мутную воду, а затем, накупавшись, еще долго лежал с ребятами на берегу, жмурясь на припекающем солнце.
В какой-то момент высоко в небе показалась тройка самолетов. Они летел на запад. С земли их полет казался очень медленным, прошло несколько минут, прежде чем все увидели на крыльях красные звезды.
– Новые истребители. Совсем недавно на вооружение поступили. Из аэродрома в Ратомке взлетели, – наблюдая за ними, пояснил Костя Бродович. Костя с каким-то детским восторгом и гордостью относился ко всему, что связанно с советской военной техникой. Его родители разошлись, когда Кости еще не было на свете, о своем отце он почти ничего не знал, мать сказала только то, что он был военным. Еще в раннем детстве Костя выдумал его образ, а выдумав, полюбил, перенося свою любовь на всю Красную армию. 
– Минск охраняют. Из специального летного полка, – всезнающим тоном подтвердил кто-то из мальчишек, лениво жуя травинку. Самолеты с гулом пролетели и исчезли, в синем небе осталось только слепящее солнце. Плавали лодки с баянистами. Уже шесть часов шла война, а город еще ничего не знал. В городе был праздник.
В одиннадцать часов открытие закончилось, и люди стали расходиться по домам. Саша тоже пошел обедать. Весь этот день для него был лишь прелюдией к вечеру, который он ждал с нетерпением и спрятанным страхом. Проходя по двору, он вновь посмотрел на окна Аллы, они были раскрыты, где-то в квартире играл патефон. На соседнем, нагретом солнцем подоконнике сидел кот и лениво наблюдал за играющими внизу детьми. 
Воскресный летний день вступил в полуденную дрему, когда так приятно посидеть в прохладе комнаты, почитать газету или, пообедав, просто бездумно полежать на застеленной кровати. Саша так бы и поступил, но ровно в двенадцать дня, когда мать разливала по тарелкам дымящийся борщ, радио на стене вдруг смолкло, и после долгой паузы, мгновенно привлекая к себе внимание, в динамике зазвучал взволнованный, потрескивающий помехами голос.
– Товарищи! Сейчас вы прослушаете сообщение Народного комиссара иностранных дел Советского союза, Вячеслава Михайловича Молотова…. 
После этого радио на какое-то время вновь умолкло. Все уставились на черный динамик, висящий на стене с цветными обоями. 
– Война, – неожиданно, опережая сообщения, чуть слышно сказала мать, и сразу побледнела. Следом за ней побледнел Саша. 
– Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, и атаковали наши границы во многих местах…! – медленно и тяжело донесся из радио далекий голос Народного комиссара, слышимый сейчас в каждой квартире, в каждом доме. Люди на улицах замирали возле столбов с громкоговорителями.
– Это неслыханное нападение является беспримерным в истории вероломством, – постепенно наращивая тон, продолжал звенеть динамик. – Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!
 Затем голос в радио замолчал, раз и навсегда разделив жизнь миллионов людей на то, что было до, и то, что будет после. Все, что было «до», сразу стало неважным. Замерев с половником в руках, мать молча смотрела на отца, отец на нее, а маленькая Иришка сразу на всех. Тишина наступила во всем доме, даже играющие во дворе дети куда-то делись. Саша видел, как лица отца с матерью стали вдруг похожими от одинакового выражения какой-то предельной серьезности. 
Сам Саша со стороны выглядел точно также, но он был еще мальчишкой, и кроме тревоги и ощущения огромной важности произошедшего, было еще и жгучее любопытство, – что же будет дальше, и какое место в этом «дальше» судьба отводит лично ему, семнадцатилетнему Александру Бортникову.
– Через два-три дня все станет на свои места. Мы сейчас сильны как никогда, – уже другим голосом вновь ожило радио, и минута оцепенения закончилась. Все сразу засуетились.
– Я на завод. Там сейчас митинг, наверное, начнется, – поднимаясь из-за стола, произнес отец. – Вы находитесь дома. Может, какие подробности узнаю.
– Ты думаешь…. – начала было мать, но отец только махнул рукой.
– Нечего здесь думать, – уже от двери обрезал он, – городу ничего не угрожает. Теперь их до самого Берлина гнать будут….
Этими словами отец выразил точку зрения всех горожан. Да, война; плохо, кому-то придется умирать, но очень далеко, на границе, но их тихий зеленый город никто не тронет. Да и как можно думать иначе, если все знают, что от Бреста до Минска триста километров, и все эти триста километров занимают войска Особого Западного округа, лучшие войска, отборные, целых три армии, более полумиллиона солдат и офицеров под командованием умного и решительного генерала Павлова. Ни один человек не сомневался, что все останется так, как было; так же будут звенеть трамваи, работать заводы и фабрики, так же будут лежать коты на подоконниках, пахнуть отцветающая сирень, а в гастрономы и булочные будут привозить свежий хлеб. Иначе думать было просто нельзя. 
И если кто-нибудь бы сейчас сказал, что катастрофа уже началась, его бы даже не били, как провокатора, – просто покрутили бы пальцем у виска. 
 
III
 
До часа дня город продолжал жить своей привычной жизнью. Работали магазины. Приходили, и отправились с вокзала поезда. Только людей на улицах стало меньше, на многих предприятиях проходили митинги. А ровно через час после объявления войны, радио в комнате Бортниковых вдруг хрипнуло, потрещало помехами, и чей-то взволнованный голос разом перечеркнул всеобщие рассуждения о безопасности:
– Товарищи! В районе Минска показались вражеские самолеты! Объявляется воздушная тревога! Объявляется воздушная тревога! Укрывайтесь в бомбоубежищах!
– В бомбоубежище! – вслед за динамиком крикнул Саша, какой-то частью сознания изумляясь скоротечности событий.
Дальше все происходило очень быстро. Мать заметалась по комнатам, пытаясь собрать самое нужное, но что нужнее в таких ситуациях, она сообразить не могла. Зачем-то схватила утюг, бросила его, побежала к шкафу, где под стопками чистого белья хранились семейные деньги, тут же поняла, что начисто забыла, на какой они полке, не стала искать, и побежала в комнату Ирины, собирать ее теплые вещи. Перед глазами стояла картина; вот сейчас, в эту самую минуту, в небе, отделившись от самолета, переворачиваясь и ускоряясь, прямо в их дом летит тяжелая черная бомба. Картина была столь яркой, что мать даже слышала нарастающий свист и треск пробитого шифера в крыше. 
Саша и маленькая Иришка, которая так испугалась, что даже не заплакала, тоже бегали по комнатам и лихорадочно собирали все, что попадалось под руки. 
– А где у нас бомбоубежище? – внезапно остановившись, спросила Ирина. Мать тоже остановилась, непонимающе глядя на дочь, потом в ее глазах появилось выражение полной растерянности. Ира была права, никакого бомбоубежища в их районе не было.
– Давайте во двор. Там разберемся, – принял решение оставшийся за старшего Саша, и они втроем побежали вниз по лестнице даже не прикрыв за собой дверь. В руках мама несла зимнюю шубку Ириши. 
Возле подъезда уже стояла толпа точно таких же ошеломленных жителей дома. Где-то протяжно выла сирена. Ближе всех к подъезду, опустив на лавочку большой узел из простыни, стоял, напряженно вглядываясь в небо, мужчина с третьего этажа, в одной майке-рогатке, с выпирающим рыхлым животом и покатыми плечами, красными от свежего загара. Саша успел отметить, что мужик успел вынести из квартиры еще и чемодан. Рядом с ним находилась женщина, имени которой Саша не знал, знал только, что она живет в комнате на первом этаже, за постоянно закрытой на окне занавеской. Женщина была одета в нелепое для лета драповое пальто с лисьим воротником, наверное, единственное богатство, которое у нее было. 
Люди выбегали из дома, как при кораблекрушении, каждый стараясь вынести из квартиры самое ценное, но что для них ценнее, каждый решал сам. Кто-то, практичный, забрал с собой только деньги и документы, а кто-то, не задумываясь о завтрашнем дне, выносил из своих комнат альбомы с фотографиями, связки писем, какие-то осколки прошлого, имеющие значение только для них самих. Саша видел стоящую возле сарая старушку, у которой в руках была только потемневшая от времени икона, видел другую, прижимающую к груди кота. 
Из общей толпы выделялся один мальчик лет двенадцати в белой отглаженной рубашке с коротким рукавом. Он стоял чуть в стороне от остальных, и сразу было понятно, что война застала его дома одного, что родители в этот воскресный день уехали куда-нибудь на дачу. Выражение лица у мальчишки было крайне растерянным. Его взгляд был направлен на угол дома, откуда могли появиться его родители. Саша знал этого чистенького, ухоженного мальчика, он знал всех в доме, но его имени сейчас вспомнить не мог. 
Точно такие же толпы стояли и у двух других подъездов, все смотрели на небо. А небо было чистое, голубое, довоенное. И никаких самолетов в нем не замечалось.
– В своем доме хорошо жить, – со вздохом произнес мужик в майке. – В своем доме погреб есть. Оно лучше, – в погребе-то. А здесь, стой и жди неизвестно чего….
– Не думали, не гадали…. – поддержал его кто-то. Остальные молчали. 
– А ведь было в истории человечества золотой век, когда люди не убивали друг друга, – с тоской вдруг сказал стоящий рядом с Сашей невысокий сухой старичок с седой бородкой. Старичка звали Семен Михайлович, он когда-то преподавал историю в Белорусском государственном университете. Вся Сторожовка знала Семена Михайловича как умнейшего, но совершенно не приспособленного к жизни человека; он мыслил целыми эпохами, прошлое было для него намного ближе, чем настоящее, а давно исчезнувшие государства реальнее, чем существующие ныне. В их доме историк занимал маленькую комнатку на первом этаже, битком набитую старыми книгами.
– Минойская цивилизация на острове Крит. Самая загадочная, самая непонятная для человеческого естества цивилизация, – все с той же тоской продолжал Семен Михайлович, конкретно ни к кому не обращаясь. – За века существования ни в одном мужском захоронении не было найдено оружия. Понимаете, ни в одном…. Ни одного пробитого черепа, ни одной грудной клетки, сломанной копьем или стрелой. Невозможно, но это факт. Они не знали что такое война. Не знали, что такое убийство. На фресках во дворце царя нет ни одной батальной сцены, ни одной вереницы пленных…. Во все времена у всех народов есть, а у них нет. Только праздники, танцы с быком…. Вы понимаете, они как-то научились жалеть друг друга. Но их письменность, к сожалению, так и не расшифрована…..
– Опять вы со своей историей, Семен Михайлович. Когда это было…. – недовольно, словно ему мешали смотреть в небо, вмешался мужчина в майке. – Раз такой умный, скажите, чего это немец на нас попер? Мы же еще вчера им хлебушек гнали…. Как думаете, за неделю Гитлера сбросим? Или повозиться придется? 
Семен Михайлович только вздохнул:
– Вот и молчите, если не знаете, – бурчал сосед. – А то Крит, золотой век, фрески…. Кому это сейчас надо?
Саша почти не вслушивался в разговор соседей. Его занимало другое. Прошло уже около двадцати минут, а небо по-прежнему оставалось пустым и чистым. Даже облака не пробегали. Вой сирены тоже затих. Похоже, это была ложная тревога. И как только он собрался произнести об этом вслух, из открытого окна первого этажа высунулась голова какой-то женщины с замотанным на мокрых волосах полотенцем. Видно, она все это время находилась в ванной и ничего не слышала. 
– Софья Григорьевна, – крикнула женщина, выискивая взглядом кого-то во дворе. – Не стойте там, возвращайтесь к себе в квартиру. Только что передали, что паниковать не надо, не долетели немецкие самолеты…. 
Толпа зашевелилась.
– Да их и не было, самолетов этих. Может, тетка из радиоцентра со страху стаю ворон с ними перепутала, – сказал кто-то с явным облегчением.
– А немец уже улепетывает до самого Берлина. С полными подштанниками. Вот так-то, Семен Михайлович, – весело добавил загорелый мужик, беря в руки чемодан и узел. Общее напряжение сразу спало. И хоть в глазах еще прыгал страх, многие улыбались, пряча за улыбкой пережитое волнение. 
В этот день воздушную тревогу объявляли несколько раз. Во второй раз во двор вышло не более пятнадцати человек, они выходили уже спокойно, без суеты, собрав вещи и закрыв за собою квартиры. От обилия узлов двор стал походить на цыганский табор. Потом жильцов с каждым разом выходило все меньше. Суета будничных забот брала свое, тем более, что в городе по-прежнему ничего не происходило. Жильцы разложили обратно по буфетам серебряные чайные ложечки, поставили на полки фотографии и фарфоровых слоников, которые приносят в дом счастье. Как и в любой другой день, на общих кухнях затолкались женщины со сковородками и кастрюлями в руках. Запахло жареной картошкой. Где-то шла война, но она была далеко, и пока не воспринималась, как личная угроза. Отец Саши вернулся ближе к вечеру, он рассказал, что на заводе начали формировать народные дружины, что назавтра снова назначен митинг. О развитии событий на границе никто ничего не знал. По радио повторяли только утреннее выступление Молотова. Поэтому, когда на закате, в очередной раз объявили тревогу, во двор вышли всего три человека. 
Саша тоже спустился вниз, потому что его позвал Костя Бродович.
Как и при первой тревоге, во дворе находился мужчина в майке, надевший по случаю вечера на майку пиджак. Несмотря на собственные слова о том, что немца уже добивают в Берлине, он первым покидал свою комнату при каждой воздушной тревоге, вынося с собой все большее количество вещей. Кроме него во двор спустилась какая-то бабушка и Семен Михайлович. Возле угла дома по-прежнему стоял одинокий несчастный мальчик. Взгляд мальчика стал молящим. Саше показалось, что мальчишка так и оставался во дворе, неотрывно следя за улицей, словно боялся пропустить момент, когда там покажутся его родные.
– Его родители на все выходные к знакомым в Гродно уехали, – подойдя к Саше, сказал Костя. – Не позавидуешь. Под Гродно сейчас такая каша….
– В смысле – каша? Ты откуда знаешь? – быстро спросил друга Саша, вглядываясь в его лицо. Костя был явно взволнован, какой-то секрет распирал его изнутри, он вроде даже дрожал, и постоянно облизывал языком губы. 
– Я только что был у одного маминого знакомого, – зашептал Костя, оглянувшись по сторонам. – В общем, положение гораздо хуже, чем предполагалось. Что-то там у наших не получается... Бегут наши.
– Не ври. Провокатор твой знакомый, – громче, чем надо, сказал Саша, и глаза его сузились.
– Он из военных. Больших чинов. Можешь не верить, но он говорил правду. – Костя на мгновение замялся и зачем-то опять посмотрел по сторонам. – Слушай…. Только никому. Завтра утром будет объявлена мобилизация. Сборные пункты откроют на Нижнем рынке, на Татарских огородах, Немиге, короче везде. Ближайший к нам на Энгельса. Будет запись добровольцев. Я решил, я пойду… Главное, чтобы мама не узнала.
– Нам же еще нет восемнадцати, – Саша отказывался верить, ему хотелось крикнуть другу в лицо, что этого просто не может быть, но какая-то часть сердца понимала, что Костя говорит правду. Слишком невероятной, необъяснимой была бы такая ложь.
– Скажу, что уже исполнилось. Кто там будет разбираться, – дрожа от осознания собственного решения, ответил Костя. – И еще. Этот знакомый…. Он предложил маме эвакуироваться… Завтра начнут составлять списки предприятий.
– Ты хочешь сказать, что бои могут докатиться и сюда? – выдохнул потрясенный Саша. Но Костя больше ничего не сказал, прижав на прощание палец к губам, он повернулся и медленно пошел к себе домой, походкой человека, который решил для себя что-то важное. 
Саша остался стоять столбом посреди двора. Обрывки самых разных мыслей проносились в сознании, создавая там полный хаос. Он одновременно думал о том, что его родители еще ничего не знают, что отца могут эвакуировать вместе с заводом, и что мать Кости сойдет с ума, когда узнает о его решении. Во дворе наступили сумерки, несмотря на приказ о затемнении, многие окна загорелись электрическим светом. В окне Аллы уютно засветился красный абажур. Саша рассеяно смотрел на него, как на напоминание о каком-то далеком, почти забытом сне. Семен Михайлович стоял неподалеку. Историк грустно качал головой, отвечая на какие-то свои собственные мысли. Не в пример другим людям он мог видеть прошлое, а значит и будущее, потому что нет ничего нового под солнцем, и то, что было, всегда будет повторяться, кроме загадочной минойской цивилизации, где жизнь человека была священной. 
На первом этаже, за стеклом окна было видно, как Софья Григорьевна купает в детской ванночке своего двухмесячного внука, осторожно придерживая ему головку, чтобы мыло не попало в глаза. Вся атмосфера дома была наполнена спокойствием, пережитое днем волнение источилось и исчезло, привычная прежняя жизнь вернулась в вечерний город. И глядя на это спокойствие догорающего дня, Саша сформировал для себя главную мысль, – он ничего не расскажет родителям, и завтра, как и Костя, тоже пойдет записываться добровольцем на фронт. Возьмут, – не возьмут, это уже второй вопрос, но ему будет не в чем упрекнуть себя; он сделает то, что должен сделать, чтобы потом смело смотреть в глаза людям. 
– Господь усмотрит себе жертву. Кровь нас ждет... – неожиданно и громко сказала стоящая у лавочки бабка. Саша вздрогнул, непонимающе посмотрел на нее и, не оглядываясь, пошел в подъезд.
– И было утро, и был вечер, день первый, – произнес Семен Михайлович, направляясь вслед за Сашей, держа в руках связки книг.
 
IV
 
Все учреждения Минска начинали работать с девяти часов утра. 
Александр вышел из дома в восемь двадцать. Ему предстояло добраться тихими утренними переулками до улицы Советской, пересечь ее, пройти еще три квартала, а затем свернуть на улицу Энгельса, где находилось здание военкомата. План был предельно простой: прибыть в военкомат, сказать, что от волнения забыл документы дома, если это возможно, записаться добровольцем, прибавив себе год, и ждать, что из этого получиться. 
День обещал быть жарким. На небе по-прежнему не было ни облачка, мокрая от сока листва деревьев стояла ни шелохнувшись. В высыхающих лужах купались нахохлившиеся голуби. Несмотря на утро рабочего дня, город оказался вымершим. Пусто было на улицах. Томимый каким-то непонятным предчувствием, Саша вышел на Советскую и быстро пошел вдоль трамвайной линии. Обычно суетливая главная улица города тоже оказалась безлюдной, лишь изредка навстречу попадались одинокие прохожие. На повороте на Энгельса стоял длинный старинный дом, на первом этаже находился большой гастроном, со стеклянными витринами, с лепниной на колоннах. Отразившись в этой витрине и морщась от сосущего предчувствия, Саша уже собирался повернуть за угол дома, машинально отмечая взглядом выезжающий из-за поворота трамвай, женщину с девочкой на остановке, как вдруг услышал какой-то гул. Гул шел сверху. Звук приближался по нарастающей, перешел в рев. Тротуар и проезжую часть накрыла какая-то тень. 
А в следующую секунду плотная волна воздуха с размаху швырнула его на каменную стену дома. Уши заложило страшным ударом, затем еще одним, – А…аах... Стекла в витрине гастронома вылетели, будто их выбили изнутри. Еще находясь в сознании, каким-то боковым зрением Саша успел заметить, как часть соседнего четырехэтажного дома медленно поползла вниз.
Прошло несколько секунд, прежде чем он пришел в себя. Задыхаясь и кашляя от удара об стену, от вони тротила, от кирпичной пыли, Саша с трудом поднялся на четвереньки. Голова раскалывалась от боли, в ушах стоял непрерывной навязчивый звон. Пытаясь постигнуть причину этого звона, еще полностью не осознавая, что произошло, он медленно, как во сне, обвел глазами мир вокруг себя и увидел пустую улицу, дымящуюся воронку посреди трамвайных путей, и сам искореженный взрывом трамвай с полностью выбитыми стеклами. Трамвай не опрокинуло, звон шел оттуда, видно вагоновожатая намертво зажала рукой рычаг. Больше ничего слышно не было, никаких криков, взрывов и рева самолетов, на улице стояла полная тишина, и в этой тишине непрерывно звенел трамвайный звонок. Вместо части соседнего дома на земле лежала огромная куча битого кирпича. А еще на трамвайной остановке лежали двое.
Пошатываясь, держась руками за голову, Саша поднялся и побежал туда. Первой на асфальте он увидел девочку. Она лежала на спине и казалась абсолютно нетронутой, только сандалии от удара слетели с ног, обнажая белые чистенькие носочки. Мелькнула мысль, что она просто оглушена взрывом. Опустившись перед девочкой на колени, морщась от приступов головокружения, пытаясь ее приподнять, Саша просунул ладонь ей под голову, но тут же отдернул руку обратно. Волосы на ее затылке были мокрыми и горячими от крови. Глаза девочки были полуоткрыты, она часто и коротко дышала. 
Совершенно не зная, что надо делать в таких ситуациях, Саша чуть не плача оглянулся по сторонам, но на улице было пусто. Совсем рядом, в метрах трех, на боку лежала женщина в задранном полосатом платье. Женщина лежала, не шевелясь, одна нога ее была оторвана, вокруг темнело огромное пятно. Каким-то шестым чувством Саша понял, что это мать девочки, что она уже мертва, и ужаснулся; как же он ей об этом скажет. И как только он об этом подумал, изо рта часто дышавшей девочки струйкой потекла кровь, а глаза стали закатываться. Где-то во дворах запоздало, протяжно, завыла сирена. С момента внезапной воздушной атаки прошло не более трех минут, воронка еще дымилась, трамвай звонил, с шуршащим звуком осыпался кирпич в разбитом здании, но Саше казалось, что прошла вечность. Это были первые убитые, увиденные в его жизни. От чужой крови волнами накатывала слабость, руки дрожали. Сухо всхлипнув, Саша зачем-то стал тянуть неподвижную девочку к себе. Она уже не дышала, голова со слипшимися от крови волосами безвольно болталась из стороны в сторону. 
А к ним уже бежали какие-то люди.
Дальнейшее Саша помнил смутно. Его спросили: «не ранен, парень?», быстро ощупали и оторвали от мертвой девочки. Затем он долго сидел на тротуаре и отрешенно смотрел, как к воронке подъехала машина скорой помощи, как в нее, закрыв обеих простынями, заносили мать и дочь, по воле судьбы не оставленных жить по раздельности. Смотрел, как вытаскивали из трамвая мертвую вагоновожатую, как выводили из полуразрушенного дома ошеломленных, раздетых жильцов. Оказывается, тревогу объявили, когда он вышел из дома, именно поэтому город казался таким пустым.
– Прорвался, гад. Здесь две бомбы сбросил, и еще две на площади Свободы. Но там только мужчину одного легко ранило, – громко говорил кому-то военный с голубыми петлицами. Голос военного уходил как бы в пустоту, гас, не проникая в сознание. Саша слышал его слова, но вникнуть в них не мог, да и не старался. Голова раскалывалась, его подташнивало, плечо ныло от удара об стену, а перед глазами, словно замерев, все так же стояла пустая улица и лица девочки и матери, первых увиденных жертв войны. 
Путь обратно домой занял целый час. Прохожие смотрели на него с испугом; вся его рубашка, руки, даже лицо, были измазаны кровью девочки. Чем дальше он удалялся от центра, тем меньше людей были в курсе того, что произошло. Здесь продолжалась обычная жизнь, люди никуда не торопились, спокойно выходили и заходили в двери открытых магазинов, некоторые даже улыбались. В одном из проходных дворов пожилая женщина выгуливала рыжую лохматую собачку, от избытка энергии собачка с лаем носилась по двору, а старушка следила за ней любящим взглядом. В другом две мамы разговаривали между собой, в руках одной была авоська с зеленью, их дети играли в песочнице, и от этой мирной картины Саше захотелось заплакать. 
– Где ты был? – ахнула мать, увидев сына, перепачканного кирпичной пылью и разводами засохшей крови. Саша хотел рассказать ей все: как текла темная струйка изо рта маленькой девочки, которая в свои десять-двенадцать лет еще никому не могла сделать зла; о вагоновожатой, не выпускающей из руки проволочный звонок трамвая; про чудо, благодаря которому он остался жив, хотя стена дома, где он проходил, была вся испещрена осколками. Но почему-то не рассказал. Сказал только, что на Советской упали две бомбы, и он помогал раненым.
Говорят, к чужым смертям привыкаешь очень быстро. Был человек, и нет его, не стоит о нем думать, он к нам не вернется, мы к нему придем. Но первое прикосновение войны запоминаешь навсегда. Весь остаток дня внутри Саши словно горели две поминальные свечи, освещая его изнутри строгим немеркнущим светом. Он был немногословен, даже отрешен, отвечал, когда его спрашивали, пил чай, ел борщ, но отцу с матерью было понятно, что он находится в комнате лишь телом. Отец рассказал, что по всем предприятиям Минска проходят митинги, что начата мобилизация военнообязанных, а с вокзала на запад уходят поезда, набитые военнослужащими, срочно возвращающихся из отпусков в свои части. О событиях на фронте все так же было ничего неизвестно, сводки по радио невнятно сообщали о тяжелых боях на границе. Немецкий самолет, сбросивший с утра бомбы в центре Минска, оказался единственным. Больше в этот день покой города не нарушался.
Ближе к вечеру Саша спросил о Бродовиче, но его никто не видел. Оказалось, что мать Кости ищет его с утра. На общей кухне бродили слухи о формирующемся на станции Колодищи запасном полке, составленном из одних добровольцев. Услышав это, отец помрачнел, вызвал Сашу в коридор, чтобы мать не слышала и, с непривычной для него жесткостью сказал, смотря Саше прямо в глаза:
– Мне кажется, ты знаешь, куда Костя пропал…. Смотри, не вздумай…. Войну не надо искать, она сама тебя найдет, если судьба. Не бросай мать с Иришкой. Пойми, это самое важное на свете…. Нет ничего важнее, чем быть рядом с теми, кто тебе доверился. Если меня не будет, ты за них в ответе. Дай мне слово….
И Саша дал слово, еще не зная, что у человека нет власти над будущим. 
И был вечер, и было утро, день второй.
 
V
 
На станции Колодищи с рассветом началось построение добровольцев. 
Небо еще только начало светлеть, на полях лежал туман. Огромный спящий Минск остался за спиной. Добровольцы, толкаясь, кое-как разобрались в шеренги. Многие были с узелками. Неровный, переминающийся строй мужчин самых разных возрастов, одетых в кепки, рубашки и пиджаки темнел рядами в предрассветных сумерках. Вскоре перед строем появился молодой лейтенант в новенькой, еще не подогнанной форме. К лейтенанту подошел сержант со списками в руках. Все разговоры и шум сразу прекратились. Наступила тишина. 
– Товарищи добровольцы! – крикнул лейтенант звонким голосом. – Вы вступаете в ряды Красной армии. По приказу начальника обороны, часть из вас отправиться под Лиду, охранять дальние рубежи на подступах к городу в составе 100-й стрелковой дивизии, другая часть поступит в распоряжение 2-го и 44-го стрелковых корпусов. Через два-три дня обстановка на фронте наладится, вы будете переведены обратно в Минск, занесены в штатное расписание запасных полков, а врага добьют регулярные части Красной армии. Ну, а пока так…. Сейчас начнется перекличка. Чью фамилию называю, выходят из строя и делают два шага вперед….
Бледный после бессонной ночи Костя Бродович стоял во второй шеренге. Запись в военкомате прошла успешно, задерганному беспрерывно звонившими телефонами военкому было некогда копаться в метриках. На второй день войны добровольцев набралось больше двух тысяч, до вечера их распустили по домам, а к ночи привезли в Колодищи. Но Костя домой не пошел, целый день просидел на лавочке возле военкомата. Он понимал, что не сможет сказать матери о своем поступке. Мама обязательно начнет плакать, кричать, закрывать собой дверь, и что ему тогда, отталкивать ее, чтобы выйти из комнаты? Перед тем как уйти, он написал ей записку и вложил в томик стихов на туалетном столике. Мама ее найдет, непременно найдет, но лишь тогда, когда помешать его решению уже не сможет.
– Тарасенко! – выкрикивал в рассветной тишине лейтенант. – Понамарев! Будкевич!
– Я! – отзывались в строю, кто-то выходил, а Костину фамилию так и не называли. Сейчас ему казалось, что он родился под несчастливой звездой, что его мама все-таки узнала, где он находится, и позвонила кому-нибудь из своих многочисленных знакомых, чтобы его вычеркнули из списка. Всех назовут, все уйдут воевать, а он останется стоять, как дурак, один на пустой станции.
– Бродович – прочитал лейтенант.
– Я, – с облегчением выкрикнул Костя и шагнул вперед.
 Вместе с пятьюстами добровольцами он был зачислен в пополнение 44-го стрелкового корпуса. Через час подошли грузовики, и их повезли по пустынному шоссе в сторону Молодечно. 
Вот так его решение обрело силу действия, судьба изменила направление, и все дальнейшее от его воли уже не зависело.
Грузовики ехали долго. На семидесятом километре машины, одна за другой повернули на пыльную проселочную дорогу. Костя сидел в кузове спиной к кабине, солнце слепило глаза. Трясясь на ухабах, грузовики поехали вдоль пшеничного поля, затем миновали какую-то деревню с шестами во дворах, где в гнездах стояли белые аисты и, наконец, остановились возле соснового перелеска. Прозвучала команда покинуть машины. 
За перелеском начинались позиции одного из полков 44-го стрелкового корпуса. Здесь колонну добровольцев встретил молоденький лейтенант, точь-в-точь похожий на своего предшественника в Колодищах. Даже волосы у них были одинаковыми, – светлыми, стриженными под машинку. Разница между ним и штабным была в том, что новая, хрустящая гимнастерка этого лейтенанта на спине и груди была пропитана потом, сапоги в пыли, руки грязные, а лицо осунувшееся, усталое, загорелое на жарком июньском солнце. И голос сорванный.
– Объяснять тут нечего, – с явным раздражением оглядывая молчащий строй штатских, заявил он. – Наше дело контролировать объездные пути к шоссе Молодечно – Минск. Сейчас вас разобьют по подразделениям, лопаты в руки, и вперед, копать окопы в полный профиль. Оружие и еду подвезут ближе к вечеру. Вопросы есть? Вопросов нету! Рассчитаться по десяткам….
Никогда еще Костя не видел столько военных в одном месте. На всю длину взгляда, до темнеющей на горизонте полоски леса, через поля и холмы, цепочки голых по пояс, загорелых бойцов рыли траншеи, устанавливая противотанковые пушки, обкладывая мешками с землей пулеметные гнезда. Это была мощь, это была сила, подчиненная одной, несомненно, опытной воле, и немцев можно было только пожалеть, если бы они каким-нибудь чудом сумели досюда добраться. Но в то, что это может произойти, не верил никто.
– А где здесь лопаты можно взять? – спросил один из добровольцев старшину, когда Костин десяток подвели к их части траншеи. Потные, измазанные глиной солдаты, прервав работу, с любопытством рассматривали пополнение из штатских.
– Можно Машку за ляжку, – неприветливо ответил взмокший старшина с густыми, как кусты, бровями. На его гимнастерке висела медаль за финскую компанию. Затем, заметив общую растерянность, немного смягчил тон:
 – Нету лишних лопат. Нас только вчера сюда перевели, снабжение еще не налажено. Деревню за перелеском видели? Отправляйте двоих туда, пусть там разживаются. – И переведя взгляд на Костю, зло добавил вполголоса. – Понагонят детей, мать их… Что у них в военкоматах, глаз нет, что ли?
Все последующее время, до самой до темноты Костя вместе со всеми копал окопы. Земля здесь была сухая, на два штыка вглубь начиналась сплошная глина, ее приходилось рубить на кусочки, а затем выбирать совковой лопатой. Сходившие в деревню принесли только одну мотыгу и три лопаты; деревенские по извечной привычке настороженно относились к чужакам из города. Пришлось копать по очереди. 
Пекло солнце, пот заливал глаза. 
– А я послезавтра с невестой в кино собрался сходить. На «Чкалова». Мировой фильм. Сколько раз смотрел, и еще хочу…. Как думаешь, успею? Лейтенант ведь говорил, – два-три дня… – откидывая землю, говорил Костин напарник, веселый парень лет двадцати трех с Немиги. Он снял рубашку, его плечи стали красными от солнца. По версии парня, стараться здесь особого смысла не было, бои идут аж под Гродно, и пока они здесь копаются, война откатится в Польшу. Костя не отвечал ему, с остервенением кромсая штыковой лопатой сухую твердую глину. Пот скапливался у него на бровях, он постоянно вытирал рукой мокрое лицо. В парусиновые туфли набилась пыль, белая тенниска стала похожей на грязную тряпку. Постоянно хотелось пить. По приказу старшины время от времени бойцы бегали в деревню, наполняли водой два алюминиевых бидона, но вода очень быстро становилась теплой и жажду не утоляла. 
Ближе к вечеру на позиции стали приходить местные. Первой пришла какая-то бабка, принесла крынку молока и несколько вареных яиц. Вслед за ней возле траншеи появилась целая делегация; сельский учитель, высокий мужчина интеллигентного вида привел с собой учеников старших классов; десяток мальчишек на год-два моложе Кости, и двух девчонок, серьезных, молчаливых, с косичками. Мальчишки сразу полезли в траншею, помогать копать, а девочки остались стоять за бруствером, бросая на полураздетых бойцов быстрые, любопытные взгляды. Учитель наладил постоянную связь с деревней, дети приносили солдатам вареную картошку, кашу в закопченных чугунках, яблоки из колхозного сада. Походные кухни на позиции так и не привезли, оружие и боеприпасы тоже. Старшина, очевидно взявший Костю из-за его возраста под свое особое покровительство, дал ему пачку сухих галет и несколько кусков сахара, а затем, как стало темнеть, развернул скатку шинели, чтобы ему укрыться. Несмотря на свою постоянную ругань, старшина оставался добрым человеком, и Костя это чувствовал. 
Ночь они провели тут же, в окопах. На полях лег туман. А утром, когда красное как кровь солнце показалось над горизонтом, в окопы пришла тревога.
Она еще ничем не объяснялась, все было так же как вчера, никаких новостей не поступало, но какое-то странное напряжение неуловимо завивало в воздухе. Тревога пришла из ниоткуда и поселилась в траншеях, коснувшись каждого. Бойцы вглядывались в глаза командиров, пытаясь по каким-то своим, неуловимым признакам понять, что произошло, но командиры и сами ничего не знали. Затем по цепочке прошел слух, что перед рассветом в сторону Минска пролетело огромное количество самолетов. Откуда пришел слух, неизвестно, но лица солдат стали еще тревожнее. Костя побледнел. Приблизительно через час томительного напряжения, два грузовика привезли винтовки и цинки с патронами; в траншеях залязгало и защелкало. Получив тяжелую винтовку, Костя лег на бруствер, с тоской рассматривая через прицел свою маленькую часть вселенной. Прямо перед ним простиралось пшеничное поле, чуть дальше проходило шоссе с лесопосадками по обеим сторонам, которое он был обязан защищать. На поле кое-где виднелись высыхающие сажалки. В стороне, на косогоре белела березовая роща, там находилось деревенское кладбище. На горизонте темнел лес. Возле окопа старшина установил пулемет Дегтярева, его глаза смотрели мрачно. Всеобщее напряжение задело и старшину, он постоянно, без нужды, протирал промасленной тряпкой затвор пулемета. Парень с Немиги больше не рассказывал про свою невесту.
Такая нервная обстановка царила в траншеях до часа дня. Ровно в час все увидели, как прямо по полю несется штабная машина. Она неслась как бешеная, высоко подпрыгивая на ухабах. Подскочив к земляной насыпи, машина остановилась, из нее выскочил военный с петлицами дивизионного комиссара. Фуражки на комиссаре не было. 
– На смерть стоять! – ничего не объясняя, сразу закричал он, причем лицо его дергалось. – На смерть! Ни шагу назад! За вами Минск! Кто побежит, лично расстреляю!
Затем комиссар прыгнул обратно в машину, и она, подпрыгивая, понеслась вдоль окопов с открытой дверцей. Было слышно, что комиссар на ходу что-то кричит, но что, разобрать уже было невозможно.
Дальше события развивались с ошеломляющей быстротой. Бледные, испуганные бойцы еще непонимающе переглядывались друг с другом, как кто-то на левом фланге дико и протяжно закричал:
– Немцы! Танки! Танки!
В ту же секунду молодой белобрысый лейтенант выскочил из траншеи, прижал к глазам болтающийся на груди бинокль, охнул, и тоже закричал внезапно охрипшим голосом: 
– К бою! 
У Кости сразу пересохло во рту. 
– В стык полков прошли, суки... – выдохнул старшина. Он лежал, прижавшись к пулемету, широко расставив ноги, по его лицу крупными каплями стекал пот. Костя бесконечно долго смотрел на него, затем опомнился, стал рвать затвор винтовки, чтобы загнать патрон в патронник, загнал, высунулся из окопа и сразу увидел танки. Они шли по полю, перестраиваясь на ходу в боевой порядок. Их было много, очень много, они были еще далеко, но уши наполнил протяжный гул. Костя даже удивился, как он его не услышал раньше. Это было невероятно, немцев просто не могло здесь быть, но они были, и шли прямо на их позиции. 
– Может это наши? – неуверенно спросил кто-то.
– Не стрелять, – истошно кричал лейтенант. – Ждать команду! Приготовить гранаты! 
И в этот же момент, не обращая на приказ лейтенанта никакого внимания, рядом ударил одиночный винтовочный выстрел. Тут же, со звуком разрывающейся ткани по всей цепочке пробежала бледная искра залпа. Костя тоже выстрелил, больно ударив плечо отдачей приклада, посылая в сторону немцев свою первую и единственную пулю.
– Идиоты! Это же танки! Не стрелять! Ждать пехоту! – продолжал кричать лейтенант, и лицо его дергалось точно так же, как у дивизионного комиссара. Подпрыгнув, страшно ударила стоящая неподалеку противотанковая пушка, за ней другая, затем еще одна. Далеко возле леса взлетела вверх земля. Танки не сбавляя ход, шли на них, разворачивая башни.
– Перелет. Ну, все. Теперь нас с говном смешают, – необычайно спокойно, даже как-то буднично произнес старшина, стаскивая пулемет вниз, в окоп. Костя хотел спросить его, что означают его слова, как вдруг земля колыхнулась, ударило горячим воздухом, посыпалась сверху земля. Пушка еще раз выстрелила, затем ее вдруг рвануло в сторону, и она оказалась лежащей на боку. Кругом валялись распоротые, недавно так заботливо укладываемые мешки с землей. 
Танки били по траншее прямой наводкой, при выстрелах чуть оседая назад. Костин окоп наполовину срезало. Скуля от страха, зажмурив глаза, он вжимался в какую-то щель в засыпанной траншее, стараясь втиснуться в нее как можно глубже. Голову он обхватил руками, почему-то ему казалось, что так он защищен, но спина оставалась неприкрытой, и каждую секунду он ждал, что туда вопьется горячий осколок с рваными краями. Земля ходила ходуном, наверное, он кричал, но не слышал своего крика. Оказалось, что нет на свете человека Константина Бродовича, обладающего внутри себя целой вселенной, а есть некое, вжимающееся в глину существо, желающее только одного, – жить. 
Привел в себя его голос старшины.
– Пехоту! Пехоту отсекайте, мать вашу…! – непонятно кому кричал старшина, заново устанавливая пулемет. 
Тах... ах... ах, тах, тах... – ударила длинная очередь. Костя, как слепой котенок, пополз к нему, потому что старшина был единственным человеком на свете, который сейчас знал, что надо делать.
По полю вслед за танками бежали ломаные цепочки немцев. Старшина бил в их сторону длинными очередями. Первым кого Костя увидел, открыв глаза, был парень с Немиги. Он лежал на кромке окопа лицом вниз, его спина была засыпана землей, и Костя сразу понял, что он мертв. Чуть дальше, за окопом, валялся белобрысый лейтенант. Не лежал, а именно валялся, как брошенная кукла, неестественно вывернув руки и ноги. Его мертвое лицо было черным от крови и пыли. Следующим взглядом Костя увидел, что несколько танков уже прорвались на их левый фланг, и теперь, перегазовывая, крутились там, давя гусеницами обезумевших от страха бойцов, ровняя с землей траншеи, и стреляя из пулеметов. 
Тах... ах... ах… – продолжал бить по еще далеким цепочкам пехоты пулемет старшины.
– Командиры, академии заканчивали, суки, мать вашу…  – стреляя, несвязанно кричал старшина. – Сейчас весь полк положим….. Пацанов, необстрелянных, от мамки оторванных, задаром немцу отдадим… Хотя бы за час предупредили... хотя бы за час... 
Затем он скосил глаза, увидел подползающего Костю и, не раздумывая, приказал: 
– Уходи, пацан! Не время для геройства. Ползком, перебежками, – до перелеска и дальше, в деревню, в лес... Уходи... Сейчас нас здесь так заравняют, что не надо хоронить... Что лежишь? Пошел... Бой окончен. 
И Костя обязательно бы побежал, бросил бы старшину, хотя он ему сейчас был самым родным на земле человеком, обязательно бы побежал, но в этот момент старшина повернул перекошенное, черное от грязи лицо куда-то влево, и выдохнул с бесконечной тоской, – Все...! 
Прямо на них, вдоль траншеи, лязгая, шел танк. Кто-то, полузасыпанный землей, выскочил из соседнего окопа, размахнулся, бросил бутылку с горючей смесью, на боку танка появилось огненное пятно, но танку было все равно, он не остановился, продолжал надвигаться. Ствол его пушки поехал и уперся в них со старшиной. 
Все, – беззвучно повторил Костя. 
В следующую секунду мир перевернулся, Костю отбросило, вспоров осколками левую руку и живот, а танк, ревя двигателем, выбрасывая в воздух струю синего дыма, проехал гусеницами по уже мертвому старшине. Прижимая руки к развороченному животу, повернувшись лицом к небу, оскалив зубы в какой-то нелепой улыбке, оглушенный, еще не чувствующий боли Костя лежал среди дымящейся земли и думал о том, что все оказалось не таким, как он себе представлял, что зря он ушел из дома; что смерть не надо искать, она сама найдет каждого, и к встрече этой лучше подготовиться, ведь именно для этого и дана человеку жизнь. Танки ездили по их позициям, подоспевшие автоматчики добивали остатки полка, часть бойцов, побросав оружие, уползала к сосновому перелеску и роще с кладбищем. 
Бой был окончен за десять минут. Немецкие бронетанковые части группы армий «Центр» действовали строго по плану, чтобы к двадцать восьмому июню замкнуть окружение восточнее Минска, оставив в огромном котле деморализованные, разрозненные, рассеянные войска Особого Западного округа. 
До двадцать второго июня советские командиры знали войну только с одной стороны, с той, где победа. У тех, кто громил белых и японцев на Халхин-Голе была психология победителей, и как одна ложка сахара делает сладкой всю чашку, так и их уверенность в своих силах заражала уверенностью всю страну. Пропаганда воспитывала у людей чувство победителей. Об обратной, страшной стороне войны, – о поражении, никто не думал. Теперь пришлось. Красная армия в спешке отступала, оставляя в руках немцев склады с оружием и боеприпасами, огромное количество боевой техники и горючесмазочных материалов, оставляла им почти полмиллиона попавших в окружение солдат и офицеров. На убой оставляла. На позор и плен оставляла. 
Скоротечный бой на трассе Молодечно – Минск был лишь малым эпизодом великой катастрофы, начавшейся на рассвете 22-го июня. 
Так бывает…. И соперник вроде не сильный, где-то даже с улыбкой смотришь на его приготовления, – давай-ка, сунься…. Но вдруг откуда-то сбоку приходит страшный, молниеносный удар, и искры из глаз, затем еще, и еще; искры в глазах сливаются в одну ослепительную вспышку, во рту соленый вкус крови, и голова уже ничего не соображает, только прикрываешь голову руками, а удары все сыплются; снизу, сверху, и сбоку. И нет уже воли к сопротивлению, ничего нет, кроме ошеломления и дикой растерянности, – как это все могло произойти….
Мать Кости так и не нашла записку, спрятанную в томике стихов на туалетном столике. Не до стихов ей было, когда сын вот уже три дня как пропал из дома. К вечеру тело Кости уже остыло, его глаза были открыты, живот разворочен, он по-прежнему улыбался в небо бессмысленной улыбкой. Вместе с ним по всему перепаханному танками полю лежала еще почти тысяча мертвых солдат; среди них находился и учитель местной школы с оторванной рукой, не успевший отвести с позиций своих учеников, и его ученики, и полковой командир с орденом за Халхин-Гол, раздавленный гусеницами танка. Возле березовой рощи с сельским кладбищем стояла целехонькая штабная машина с открытыми дверцами, внутри, на заднем сидении, полулежал застрелившийся дивизионный комиссар. 
Тихо было на поле, немцы прошли дальше, на Минск, деревенские еще прятались в погребах. 
За них, как и еще за сотни тысяч таких же, лежащих на полях, дорогах, в оврагах и болотах убитых солдат, командующего Западным округом генерала Павлова вызвали в Москву и расстреляли, прибавив ко многим смертям еще одну. 
Потому что воскрешать мертвых мы не умеем, а вот убивать – запросто.
 
VI
 
Минск начали бомбить утром двадцать четвертого. 
Около восьмидесяти немецких бомбардировщиков подлетели к Минску со стороны солнца. По всему городу был слышен тяжелый гул и непрерывные раскатистые звуки взрывов. Со стороны завода имени Мясниковича в небо поднимались огромные черные клубы дыма. Рушились, обваливались дома. Радио замолчало. Горел железнодорожный вокзал. Горели магазины, склады, детские садики. На улицах лежали убитые. Это был самый страшный для Минска день со времен его основания. 
Руководство города не успело составить план эвакуации. За прошедшую ночь были отправлены только несколько битком набитых составов, остальные поезда остались на запасных путях. Возле одной из платформ горящего вокзала на рельсах лежали перевернутые, искореженные вагоны пассажирского поезда, в который должны были погрузить детей из детских домов. Дети до вокзала так и не доехали, все три автобуса горели сейчас на улице Советской. Возле одного из автобусов лежала мертвая женщина, заведующая воспитательной частью, из ее спины был вырван кусок мяса, а стеклянные глаза неподвижно смотрели на пролетающие над улицей самолеты. Какой-то случайный, безымянный парень, несмотря на близкие удары бомб, вытаскивал детей из горящих автобусов, и живых и мертвых, и на руках относил их в подвал стоящего рядом здания. Он не думал, что совершает первый в своей жизни подвиг, просто он не мог поступить иначе. 
Так появлялись первые герои. Война мгновенно сорвала с людей все наносное, обнажая их суть. Теперь было уже не важно, кем ты был в прошлой жизни, какую маску носил в угоду обстоятельств, думая, что это и есть твое лицо. В подвале кроме этого парня находились и другие мужчины. Многие из них не считали себя трусами. Задним умом они тоже бы хотели выбежать под бомбы, спасать детей, если бы им дали время придти в себя. Но все они растерялись, а тот парень нет, словно всю жизнь готовил себя к этой минуте. 
Первые часы город еще как-то сопротивлялся. Во время коротких передышек люди сносили раненых в ближайшие больницы и поликлиники, но скоро их некуда стало класть. В центральной поликлинике в коридорах вповалку лежали изувеченные люди, а растерянные, полностью осознающие свое бессилие участковые врачи закрывали руками уши, чтобы не слышать их криков. Какая-то женщина, безумная, растрепанная, в разорванном платье, пришла в поликлинику с мертвым годовалым ребенком на руках. Голова ребенка безвольно болталась, он был черным от крови и кирпичной пыли. Очевидно, женщина самостоятельно вытащила его из-под обломков рухнувшего здания. Ногти у нее были сорваны до мяса, глаза стеклянные, из ушей текла кровь. На нее кричали, но она ничего не слышала, и все пыталась показать ребенка пробегающим по коридорам врачам. Как призрак, она ходила по этажам поликлиники, заглядывая в каждый кабинет, ее безумные глаза умоляли, и невозможно ей было объяснить, что ее сын уже мертвый. Из-за лопнувших барабанных перепонок она ничего не слышала, да и не хотела слышать. Это страшно, когда родители переживают своих детей.
В конце концов, одна опытная, пожилая медсестра пожалела ее. Она ласково взяла из рук женщины мягкого, безвольного мальчика, покачала его, поговорила с ним, жестами объяснив матери, что пускай пока ребеночек побудет у них, что им надо сделать необходимые анализы, а завтра с утра пусть она приходит и забирает его обратно. Это подействовало, женщина с безумными глазами успокоилась. 
Через минуту улицу, по которой она ушла, что-то шепча сама с собой, накрыло свистом падающих бомб и новой волной взрывов.
К вечеру улицы Советской и прилегающей к ней районов больше не существовало. Там остались только развалины, Возле разбитых магазинов валялись разбросанные и вспоротые мешки с мукой и сахаром, булки хлеба и кольца колбасы. Основная часть людей пряталась в подвалах, многих засыпало обломками. На предприятиях сегодня был обычный рабочий день, люди с утра ушли на работу, чтобы навсегда расстаться со своими семьями. На улице Комсомольской пятисоткилограммовая бомба пробила крышу многоквартирного жилого дома и взорвалась внутри. От дома осталась только фронтальная часть стены с почерневшими дырками окон. Возле рухнувшего дома, на совершенно пустой улице с визгом носилась комнатная собачка с поводком на шее, единственное живое существо, каким-то чудом сумевшее выбраться из-под завала. 
Бомбардировка Минска продолжалась до самой полуночи. 
Город горел. От такого удара городу было уже не оправиться. 
Частный сектор почти не бомбили. Основными целями немецких летчиков были центр, железнодорожный узел, заводы и фабрики. На Сторожовке упало лишь несколько бомб. Одна из них свалила с фундамента старый бревенчатый дом, в котором никто не жил, другая разорвалась на улице возле Сашиного дома, выбив окна и срезав осколками телеграфный столб. Он продолжал висеть на обвисших проводах, не касаясь земли. Еще одна упала в переулке рядом с аптекой, но не взорвалась. 
Саша с мамой и Иришкой, вместе с другими жильцами целый день просидел в подвале их дома. Отца с ними не было, отец ушел на завод еще до начала бомбежки. Мать Кости сидела рядом, неподвижно уставившись в какую-то точку на противоположной стене. Возле уголков ее рта четко обозначились скорбные складочки. Дневной свет просеивался в подвал сквозь отдушины, вырисовывая из полумрака мешки с картошкой и трубы в рваной стекловате. Где-то капала вода. Мать Кости сейчас думала только об одном; что может быть в эту самую минуту ее сын пришел домой, а дверь закрыта, и соседей тоже нет. Мысль об этом была настолько навязчива, что ей приходилось уговаривать себя не выйти из подвала. Все молчали, прислушиваясь к далекому, глухому рокоту взрывов. 
В этот день слово «война» потеряла свое информативное значение, оно превратилось в реальность, и эта реальность оказалась страшной. Немцы не зря потратили столько бомб на гражданское население, страх волной шел впереди их войск, они победили город, еще не войдя в него.
Мама Саши переживала за отца, он представлялся ей лежащим где-нибудь на полу в пустом полуразрушенном цеху, придавленным балкой с обваленной крыши. Она пыталась унять воображение, отогнать всплывающие пред глазами картинки, но мыслям ведь не прикажешь, и теперь она искала в своем сердце полузабытого, не нужного с детства Бога, чтобы упросить Его помиловать семью. Саша несколько раз вставал, хотел выйти на улицу, попробовать пробраться на завод, но она тут же хватала сына за руку, безмолвно умоляя его глазами. 
Лишь когда стемнело, Саша выбрался из подвала, дав матери клятвенное обещание не выходить за пределы двора.
Бомбардировка центра еще продолжалась. Город лежал в полной темноте, озаряемой красноватыми всполохами. Всполохи мигали в самых разных концах города, отзвуки взрывов сливались в один непрерывный тяжелый гул. Саша стоял в темном дворе и смотрел на вспыхивающее, ворчащее, мерцающее красным небо, какое бывает, наверное, только во время мировых катастроф. Все окраины и ближайшие деревни сейчас наблюдали за завораживающей своею жуткостью и величием панорамой гибнущего города. 
Затем гул взрывов стих. Невидимые самолеты улетели, остались только отблески пожаров. Где-то в районе вокзала горело нефтехранилище. Высоко во мраке поднимался, вспыхивал, затем исчезал и вновь вспыхивал столб пламени. А сам город ослеп, исчез, растворился в темноте, на улицах не светился ни один фонарь, ни одно окно. Пусто, черно и тихо было вокруг. Через два часа в окнах кое-где зажглись свечи. Только когда обессиленные от ожидания жильцы стали один за другим покидать подвал, Саша уговорил маму отпустить его навстречу отцу. Мать уже не сопротивлялась, поддерживая рукой Иришку, она медленно поднялась в темную квартиру.
В этот страшный день растерялись многие семьи. Те, кто был на работе или на дачах за городом, возвращались ночью к своим домам, но домов больше не было. С этой ночи, и на много лет вперед, на уцелевших столбах и стенах забелели листки объявлений с именами пропавших мам, отцов, детей, бабушек и дедушек. 
 Улицы представляли собой сплошные завалы. 
На углу Клары Цеткин и переулка Комаровки стоял пятиэтажный дом с маленькими балконами и арочным проходом во двор. Несколько прямых попаданий превратили этот дом в кучу битого кирпича, завалившего всю улицу. Дальше было уже не пройти. Теперь там горели костры, на верхушке кучи рылись какие-то люди, а на засыпанной обломками мостовой, касаясь друг друга, лежали два тела, – мальчика лет шести и женщины с раздавленной головой. Возле них сидел мужчина в окровавленной рубашке, в свете костра было видно, как он беззвучно раскачивается из стороны в сторону, закрыв лицо ладонями. Копающиеся на куче люди ему ничего не говорили, потому что нечего тут сказать. Все слова на свете сейчас лишние, и нужно лишь время, чтобы мужчина сам понял, как ему теперь с этим жить.
 Саша не смог подняться по этой куче. Ему казалось, что он будет ступать по людям, лежащим сейчас под обломками. Нерешительно потоптавшись на месте, он повернулся и пошел обратно домой. 
«Они бомбили двенадцать часов подряд. У них просто не могло быть такого количества самолетов, – с тоской думал он. – Непрерывно ведь бомбили…. Меняли в воздухе друг друга. Они заправлялись и загружались бомбами где-то рядом, на ближайших аэродромах. А значит, они уже совсем близко. Может быть, в ста километрах... Где же наша армия? Почему Минск остался беззащитным…? 
– Папа вернулся? – с порога спросил он, зайдя в квартиру. Еще жила надежда, что они с отцом разминулись по пути. 
– Нет, – ответила мать и заплакала.
 
VII
 
На следующий день все узнали, что армия оставляет Минск. Объездные дороги города заполнились частями отступающих с запада войск. Это был великий исход потерявших веру в себя людей. 
В мареве солнца дрожал воздух над белорусскими полями, а по пыльным проселочным дорогам все шли, шли, и шли потоки солдат в защитных гимнастерках. Они шли молча, стараясь не смотреть в глаза стоящим на обочинах жителям. Тащили пушки, понуро бренчали походные кухни, среди толп медленно ехали штабные машины. Некоторые бойцы были ранены, забинтованы грязными окровавленными бинтами. Шаркали, топтали пыль многие сотни ног. Все было кончено. Армия уходила на восток. 
– Бросаете нас, защитники, – кричали им жители окрестных деревень. – Свой народ немцу отдаете. Матерей и жен отдаете. Вояки сраные...
Уходящая армия несла c собой страх. Страх оказался заразен. Неизвестно, кто первый крикнул, что надо уходить вместе с войсками. Скорее всего, эта мысль пришла многим и сразу. Покатились слухи, разрастаясь как снежный ком. Говорили о немецком десанте, высадившемся в Заславле. И город тронулся. Открывались сброшенные на пол чемоданы, летели в них охапками нужные и ненужные вещи, хлопали дверки шкафов, вылетали ящики с буфетов, лихорадочно срывались и вязались в узлы занавески. Страх всегда заставляет бежать от опасности. Люди, которые утром раскапывали в развалинах тела своих родных и близких, сегодня днем хоронили их там же, под обломками, чтобы успеть уйти вместе со всеми. 
Казалось, что уходят все, даже старухи, еще позавчера приросшие корнями к своим лавочкам. Многие сгибались под тяжестью чемоданов, еще не зная, что очень скоро им придется побросать вещи прямо на дороге, чтобы не отстать от остальных. Некоторые несли на руках грудных детей. Ощущение надвигающейся на город катастрофы ощущалось физически, на улицах властвовал страх, он прилипал как зараза.
Весь день в квартире Бортниковых царило тоскливое молчание. Ждали отца. Мама плакала. С утра Саша сбегал на завод, но ничего не выяснил. Завод был полностью разбомблен, некоторые цеха еще горели. Оставалось только ждать. 
Саша не мог оставаться на одном месте, он все время вышагивал по комнате, на минуту замирая у окна, или присаживаясь на кровать, но тут же вставал, и снова начинал ходить взад-вперед, натыкаясь на углы шкафов и буфета. Никогда в жизни он не был так растерян. События сменяли друг друга слишком быстро, не давая возможности их осознать, и Саше казалось, что он постоянно находиться в каком-то затяжном сне. И как во сне, ему оставалось только наблюдать за происходящим со стороны. Отца не было, теперь ему самому надо было срочно принимать какое-то решение, но что мог решить семнадцатилетний мальчишка, когда терялись даже взрослые, сильные мужчины.
Судьба пришла ему на помощь в образе Семена Михайловича. Историк постучал в их дверь, вежливо поздоровался с мамой, а затем таинственным образом вызвал Сашу в коридор. Старик выглядел очень взволнованным.
– Я хотел поговорить с вами, Саша, – зашептал он, потирая подрагивающие руки, словно ему было холодно. – Не с вашей мамой, а именно с вами. Я хорошо знаю вашу семью. Я хотел вам предложить... В общем, ваш отец коммунист, и вам здесь лучше не оставаться. Вам лучше покинуть Минск.
– Мы не может уйти без отца, – удивленно ответил Саша. 
– Да, да, я понимаю... – волнуясь, согласно закивал Семен Михайлович. – Но никто не знает, что будет в городе уже вечером …. Послушайте, Саша…. Через час за мной из Могилева заедет машина. На ней будут вывозить из города какую-то партийную документацию. Мой племянник устроил мне место в этой машине. С вещами, – старик на мгновение замялся, затем продолжил, четко, по делу. – Я хочу предложить вам с мамой и сестрой поехать вместо меня. Сестру мама усадит на колени, а вы займете место моих вещей. Это хорошее предложение. Думаю, что это может быть единственный шанс успеть покинуть город. Пешком с маленькой сестрой вы далеко не уйдете. Немцы двигаются быстрее…
Саша внимательно посмотрел на старика и с пронзительной ясностью увидел на его лице следы последних переживаний. Под глазами синели мешки, седые волосы потеряли свой благородный серебряный цвет, стали какими-то блеклыми, желтоватыми. Глаза казались выцветшими. Очевидно, решение далось Семену Михайловичу не просто. 
– Но почему вы сами не хотите ехать? – тихо спросил он. 
Семен Михайлович грустно улыбнулся:
– Я не глухой, я слышал, что Гитлер делает с евреями в Польше. Но…. Вы еще слишком молодой, Саша, чтобы это понять. У нас вот уже две тысячи лет как нет родины. Мы бездомные среди народов…. Но у меня родина есть. Здесь на городском кладбище лежат мои родители, моя жена. Я не хочу уходить от них. Это трудно объяснить…. Не думайте обо мне, Саша, принимайте мое предложение. Я один, мне шестьдесят семь лет, я могу себе позволить поступить, так как подсказывает мне моя совесть…. А вы уезжайте. Вы теперь старший. Спасайте свою мать и сестру…. 
Озвучив свое решение, старик говорил уже спокойно, даже устало. Есть люди, которые бегут от опасности, есть те, кто идет ей навстречу, но таких немного. Он же предпочел никуда не бежать, ждать ее в своей комнате с книгами, с чайником на примусе, со стареньким пледом, и пожелтевшими фотографиями на полке, на которых, остановив время, осталась его жизнь. 
– Не беспокойтесь обо мне, Саша, – грустно повторил историк, – Это мой выбор. Я один. Уезжайте. Увозите свою семью.
И в этот момент Саша понял, как ему надо поступить. Предложение Семена Михайловича открывало возможности для самого правильного решения. Было, правда, ощущение какой-то нечестности по отношению к старику. Но Саша отогнал его от себя, интуитивно поняв, что иногда милость, это не только давать, но и принимать. От всей души поблагодарив доброго старика, он вернулся в свою комнату. 
Теперь осталось только уговорить мать. 
Вначале мама ничего не хотела слышать, поджимала губы, смотрела на сына как на предателя, который предлагает ей бросить отца. Потом снова плакала.
– Пойми, – убеждал ее Саша, – Такую возможность больше никто не подарит. Немцы идут! Ты никого не бросаешь, ты просто переезжаешь. У тебя же в Смоленске сестра, папа знает ее адрес, мы не растеряемся, мы наоборот соберемся там…. Мама! Подумай об Иришке…. Чем ты папе поможешь, если здесь останешься? Ему легче будет, если он будет знать, что вы в безопасности.
– Постой, – очнулась мать, – Ты что, хочешь остаться?
– Мама, на один день. На один день. Семен Михайлович сказал, что завтра еще будет машина, но там только одно место. Сегодня одно и завтра одно. Найду папу и сяду у него на колени, – вдохновенно врал Саша, стараясь не смотреть в испуганные глаза матери. – А если не найду, сбегаю к дяде Юре, к Воловичам, ко всем знакомым и оставлю у них записки со Смоленским адресом. Надо сделать все, что в наших силах. Есть же у него товарищи на заводе, с кем он был на заводе в тот день. Они должны что-то знать…. Мы должны использовать все шансы, чтобы его найти. Вы поедете первыми, а мы за вами. Сейчас не время плакать, мама. Главное, выбраться из Минска…. Вещи не надо брать, бери только самое ценное. От Могилева до Смоленска рукой подать, там вокруг наши, может быть, еще поезда ходят... Мама! Решайся! Другой такой возможности больше не будет.
– Нет. Мы будем ждать его здесь, – плакала мать. 
Пришлось начинать все заново. Вскоре в комнату вновь постучался Семён Михайлович, сказал, что машина уже пришла и что ждать она не может. 
– Мама! Всего один день! Если вы не уедете сейчас, мы не выберемся отсюда никогда. Может быть, папа ранен, может он не сможет идти пешком. А в следующую машину мы все не уместимся. Правда, Семен Михайлович...?! – повернулся к нему Саша.
Старик ничего не понял, но на всякий случай кивнул головой. И мама сдалась. В следующую минуту в комнате начались лихорадочные сборы. Полетели на пол ящики буфета. Саша торопливо одевал Иришку. Им маленьким хорошо, плыви как вода, куда направят взрослые. Главным было не дать опомнится маме. Пока они суетливо собирались, Семен Михайлович спустился во двор, – разговаривать с сопровождавшим грузовик военным.
– У меня документация. Речь шла только о вас, – орал вылезший из кабины задерганный военный, смотря на наручные часы. Семен Михайлович ему что-то объяснял. Кончилось тем, что военный в сильнейшем раздражении махнул рукой; мол «делайте, что хотите», и полез обратно в кабину. В кузове, на опечатанных ящиках, взгромоздив на колени чемоданы, уже сидело несколько человек. Одна женщина ехала с маленькой девочкой, ровесницей Ирины. Не давая никому придти в себя, Саша почти бегом подвел маму с сестрой к грузовику, подсадил мать на борт и быстро передал ей в руки Иришку. В следующий момент машина тронулась, навсегда оставляя в его памяти растерянные лица родных.
– Всего один день! Я обязательно найду папу. Ждите нас, – кричал Саша, побежав рядом с грузовиком. Затем машина вырулила из двора и, набирая скорость, скрылась за изгибом улицы. В тот момент Саша еще искренне верил в свои обещания. 
Он не знал, да и откуда ему было знать, что сразу за Минском медленно едущий в толпе грузовик обстреляют немецкие самолеты, и водитель с простреленной головой повиснет на руле; что под Червенем дорогу перережут какие-то красноармейцы, странные красноармейцы, в новеньких гимнастерках и коротких немецких сапогах, говорящие по-русски с сильным акцентом; что военный, узнав о них, повернет машину в лес, где сожжет ее вместе документами, сам останется в лесу, а мама, Ириша и остальные пассажиры пойдут обратно в Минск. 
Он не знал, что пройдет три дня, прежде чем они пробредут с детьми сорок километров до окружной дороги, но в Минск не пойдут, в Минске уже будут немцы. Минск опять будет гореть. Остальные попутчики разбредутся по ближайшим деревням, а мама с Иришкой, и вторая женщина с дочкой повернут на Ждановичи, к бабушке, маминой маме. 
Всего этого Саша, конечно, не знал. Война скомкала, перетрясла, перетасовала судьбы людей, как колоду карт. Каждый следующий день, каждый следующий час таил в себе неведомое, и не надо было давать никаких обещаний, потому что это лишь слова, над которыми у человека нет власти; и да будет только «да» или «нет», а что сверх того, то от лукавого.
 
VIII
 
В ночь на двадцать шестое июня немцы высадили десант в районе Острошицкого городка. Десантники тут же захватили поле, пригодное для посадки самолетов. На этой площадке с самого утра, с интервалом десять-пятнадцать минут, началась высадка пехоты, тяжелого вооружения и легких танков. Вечером немецкие штурмовые отряды захватили станцию Смолевичи, перерезав Московское шоссе и прервав поток беженцев. Утром двадцать седьмого июня ими было перекрыто движение по Могилевскому шоссе в районе деревни Малое Стиклево.
Никто не понимал, да и потом не поймет, что творилось в эти дни в городе. К двадцать шестому в Минске не осталось ни одного руководителя высшего и среднего звена. Они уезжали тайно, а простых беженцев разворачивали назад заград.отряды, убеждая их не поддаваться панике и спокойно возвращаться в свои дома. Возле деревни Тростянец, какой-то низенький, усатый полковник, багровея, кричал, преграждая поток беженцев цепочкой солдат: 
– Возвращайтесь в город. Минск никогда не сдадим. Вы слышите, – никогда!
А в это самое время в тихих переулках Опанского; держа автоматы на изготовке, уже передвигались немецкие солдаты штурмовых отрядов в серо-зеленых касках. Никто не понимал, что твориться в городе, каждый отдельный эпизод походил на мазок кисти на картине с очень близкого расстояния. Надо было отойти, собрать взглядом все мазки, чтобы увидеть полотно катастрофы целиком. 
У Саши в поисках отца имелась только одна ниточка.
Как-то давно они заезжали к его товарищу, работавшему с ним в одном цеху. Сложность заключалась в том, что Саша не помнил его фамилии и адреса. Помнил только, что мужчина живет где-то в частном секторе в районе Татарских огородов, смутно вспоминался дом с белыми наличниками, и овчарка на цепи во дворе. Надо было обогнуть безлюдный парк с Комсомольским озером, и идти через всю Веселовку к Татарским огородам, в надежде, что память сама подскажет, куда ему идти дальше. 
В переулках частного сектора суеты и паники чувствовалось гораздо меньше. Саша долго бродил по пустым улочкам, спрашивая изредка появляющихся за заборами людей о дяде Мише, или дяде Грише, работающим мастером на Кировском заводе. Люди пожимали плечами. Возле одного дома мужики выгружали с телеги товары из разграбленного магазина; по доскам они скатывали на землю бочку с растительным маслом, причем вид у них был самый довольный.
– Иди отсюда, парень, – коротко сказал один из мужиков, когда Саша обратился к ним с вопросом. 
Только ближе к вечеру Саша нашел нужный ему дом. После длительных расспросов; «к кому», да «зачем», калитка открылась, и какая-то женщина провела его до крыльца мимо хрипящей от лая овчарки, но в дом не пригласила. Через минуту на крыльцо вышел тот самый дядя Миша.
– Говорят, всех коммунистов будут расстреливать, – словно извиняясь, сказал он, и Саша понял, что он тоже коммунист, и что он до смерти испуган.
Дядя Миша знал немногое. Когда началась бомбежка, все рабочие их цеха спрятались в подвале, заранее подготовленном под бомбоубежище. Но отца среди них не было, в составе отряда народной дружины он с самого утра ушел в город помогать раненым, и больше о них никто ничего не слышал. Может, они все погибли, заваленные осколками какого-нибудь здания, может, ушли вместе с отступающими войсками, а может, до сих пор патрулируют улицы. Можно, конечно, попробовать найти секретаря парторганизации, если он еще в городе, взять у него списки отряда, и пройтись по их адресам, но он, дядя Миша, помогать Саше сейчас не сможет. Ему надо оставаться дома. Так что пусть Саша сам, как-нибудь... 
В словах дяди Миши читалась простая истина, – люди помогают друг другу, когда одному из них плохо, а всем остальным хорошо, тогда легко быть добрым, но вот когда плохо всем, тут уж каждый сам за себя. 
Обратный путь на Сторожовку был безрадостным. Отца он не нашел, мать с сестренкой где-то в Могилеве, он в Минске, который вот-вот окажется отрезанным немцами. Меняющиеся с быстротой кадров в киноленте события раскидали их семью как по ветру, и если честно, Саша теперь совершенно не знал, что ему делать дальше. 
В их квартире царил беспорядок быстрых сборов. Шкафы были открыты, ящики из комода вывернуты, на полу валялась брошенная впопыхах шубка Ириши. Без семьи комнаты оказались пустыми и чужыми. За окном наступали сумерки. Саша нашел на кухне кастрюлю с остатками толченой картошки, хлеб и луковицу. Ел при свете свечи. Электричества в городе не было. Надеялся, что вот-вот в коридоре хлопнет дверь, послышатся шаги и в комнату войдет живой и невредимый отец. Затем, не раздеваясь, задремал на родительской кровати. 
Разбудил его звук боя. Отдавая по крышам эхом, где-то рядом длинно стучал пулемет. Отдернув занавеску, Саша напряженно вглядывался в темноту. Было видно, как пунктиры трассирующих пуль разделялись на красные светящиеся точки и медленно гасли в черноте неба. Затем пулемет умолк, еще какое-то время слышалось эхо одиночных выстрелов и коротких автоматных очередей. Вскоре смолкли и они. Бой длился всего несколько минут. Потом закипело в стороне Комаровки, там тоже застучало и замерцало красным, и тоже внезапно смолкло, словно оборвалось. 
Такие короткие бои гремели в эту ночь по всем районам Минска. Более затяжной бой произошел еще вечером на площади Свободы, там сейчас горело два немецких бронетранспортера, а среди развалин обвалившегося кирпичного дома в разных позах неподвижно лежали девять красноармейцев, отстреливавшихся до последнего патрона. 
В эту ночь немецкие армии группы «Центр» замкнули кольцо окружения, оставив в гигантском котле от Белостока до Минска почти полмиллиона советских солдат и офицеров. С тех пор кольцо окружения сжималось, как удав.
– «Они пришли», – думал Саша, прижавшись лбом к стеклу окна. – «Город уже их. Что же с нами будет…? Где папа, жив ли он? Где Костя? Тот мальчик, родители которого уехали в Гродно, тоже, наверное, сейчас сидит один в темной комнате, ждет шагов, ждет чуда…? 
Утренний поступок уже не казался ему правильным. Поддался порыву, хотел подражать Семену Михайловичу, а на деле отправил мать и сестру одних на скитания в неизвестность. Мать, конечно, теперь с ума сходит. Он больше не заснул, ворочаясь до самого рассвета в скомканной постели. Рассвет застал его бледным, осунувшимся, но с твердо принятым решением. Как только забрезжил серый свет, он набил карманы кусками подсохшего хлеба, засунул под рубашку острый кухонный нож и, оставив квартиру открытой, вышел на улицу. Ему предстояло пройти триста пятьдесят километров до Смоленска, убедиться, что с мамой и сестрой все в порядке, затем записаться в добровольцы и, взяв в руки винтовку, отправиться на фронт. 
Посмотрев в последний раз на свой дом с темными рядами окон, Саша повернулся и решительно зашагал по пустой улице в сторону выхода из города.
 
IX
 
Из Минска ведут сотни дорог. Они как вены питают организм большого города. Есть дороги главные, ровные и асфальтированные, ведущие в другие дальние города. В смутное время лучше держаться от них в стороне. А есть дороги забытые, проселочные, зимой полностью заметенные снегом, летом желтые от пыли. Такие ухабистые, узкие дороги петляют среди лесов и полей, упираясь в какую-нибудь умирающую деревеньку, с покосившимися избами и колодцами-журавлями во дворах. 
На одной из таких забытых проселочных дорог, в пятнадцати километрах на юго-восток от Минска, Саша познакомился с лейтенантом Андреем Звягинцевым. 
Произошло это так.
Стояла полуденная жара, очень хотелось пить. По обеим сторонам дороги тянулось кукурузное поле. С одного из пригорков изнывающий от жары Саша заметил заросшую сажалку, выкопанную для орошения поля. Свернул к ней и сразу напоролся на военного. Он сидел на корточках на краю сажалки, в распоясанной гимнастерке с лейтенантскими петлицами, рядом на траве лежала портупея с раскрытой кобурой. Услышав шорох в кукурузе, лейтенант сразу вскочил и дернулся к пистолету. 
– Стой, где стоишь, – тихо и серьезно произнес он, рассматривая замершего на месте паренька в светлой городской рубашке с коротким рукавом. 
Уже потом, отматывая время назад, Саша вспоминал, что лейтенант как-то сразу ему понравился. Есть такие люди, которые вызывают доверие с первого взгляда. Открытое худощавое лицо, смелые светло-карие глаза. Он был совсем молодым, старше Саши всего на год или два. Выгоревшая от солнца челка волос. Сразу было понятно, что он только из училища, гимнастерка на нем еще не стиралась, висела мешком, образуя на сгибах резкие складки. Сапоги в пыли, на форме следы лесных ночевок, – прилипшие сосновые иголочки и частички сухого мха.
– Ты местный? – спросил лейтенант, после того как они закончили изучать друг друга.
– Да, – ответил Саша. – То есть, нет…. Я из Минска.
– Значит, дорог здесь не знаешь? А куда идешь?
– На восток. К нашим, – коротко пояснил Бортников. Почему-то не захотелось признаваться лейтенанту, что его путь на восток имеет конкретный адрес.
Они присели на край высохшей сажалки и разговорились. Лейтенант представился Андреем Звягинцевым, он был родом из Подмосковья, всего неделю назад окончил ускоренные курсы по подготовке младшего командного состава. Получил назначение в часть под Борисовым, ехал туда поездом, но не успел, железнодорожные пути разбомбили, и вот уже четыре дня, как он скитается по окрестностям Минска. Его часть по слухам отступила куда-то за Волму, где ее искать, он не знает, да и никто не знает, кругом такая каша, что уже ничего не разберешь. По его словам, по дороге, по которой шел Саша, на восток было не пройти. 
– Там за поворотом деревня. Большая, – жуя травинку, рассказывал лейтенант. – За деревней шоссе. Мы вчера с двумя бойцами полночи на обочине лежали, чтобы его перебежать. Через каждую минуту колоны грузовиков с немцами... Бойцы, – они не мои, я вчера вечером с ними в лесу встретился, пробрались на окраину деревни, сняли с веревки в каком-то дворе мужское исподнее, переоделись, оружие закопали, и ушли прятаться на хутор. Тут говорят, хутор какой-то есть... Так что в ту сторону лучше не идти. 
– А ты почему не переоделся? Так же проще, – спросил Саша, втайне радуясь, что нашел попутчика, да еще такого. 
– Я командир Красной армии, – очень серьезно, отсекая самим тоном подобные вопросы, ответил лейтенант, и этим понравился ему еще больше. Саша словно почувствовал в нем что-то твердое, что-то, за что можно уцепиться в пришедшем в движение мире.
Лейтенант хотел возвращаться на запад. По его сведениям, в километрах двадцати, в лесах под Острошицким городком остались наши части. Вот уже двое суток там продолжаются бои. Сейчас туда стекаются все, кто хочет драться, а не прятаться по хуторам в чужом исподнем.
– Я иду туда, – говорил лейтенант. – Не знаю, как идти, но иду. Если хочешь – пойдем со мной. Примкнем к нашим, и с боями выйдем за линию фронта. Но с боями, понимаешь…? Не как мыши.
За шесть дней войны это был первый увиденный Сашей человек, который не паниковал, не сбегал куда-то, истерично, по-бабьи крича на родных, чтобы они скорее паковали чемоданы, не приносил себя в жертву, как безропотный Семен Михайлович. Он был первым, кто хотел двинуться прямо в драку. Лейтенант не боялся быть убитым, он боялся остаться в стороне от своих товарищей, в эти минуты бьющихся насмерть в лесах под Острошицким городком. Те части не захотели уходить в позоре по бескрайним дорогам отступлений, и ему хотелось быть рядом с ними, разделяя их участь.
Страх присутствует в каждом человеке, от него не избавиться. Но заострен он на разное. Лейтенант боялся потерять уважение к себе, он был готов заплатить за это уважение своей жизнью и Саша, почувствовав это, поверил ему раз и навсегда. Тогда он еще не знал, что заложенная в нас жизнь очень часто сильнее нашей воли. Особенно, когда все решается в одну секунду. 
– Я с тобой, – просто сказал он, в который раз за эти дни, без колебаний изменяя свою судьбу. 
Случайная встреча на дороге связала их жизни в один узелок. Перекусив сухим хлебом из карманов Саши, они определили направление, и прошли вдоль кромки кукурузного поля к сосновому лесу. Идти им надо было вдоль окружной дороги, по возможности забирая на запад. В сосновый лес в нужном направлении уходила заросшая кустарником просека с проводами на деревянных столбах. Свернули туда. В тени леса звенели комары. Из-за кустарника продолжение просеки терялось от взгляда. Лейтенант шел первым, отодвигая рукой зеленые цепляющиеся ветви. Вскоре они вышли на небольшую поляну.
Все плохое всегда происходит неожиданно. Лейтенант сделал всего два шага по свободному от кустов пространству и вдруг замер, как вкопанный. Саша с размаху налетел на его спину. Еще не понимая, что произошло, он посмотрел вперед и увидел троих немцев. Они стояли посреди поляны, одетые в пятнистые маскхалаты. В руках были направленные на них автоматы. Немцы показались Саше какими-то большими, рослыми, с одинаковыми квадратными подбородками. 
Сердце вдруг гулко ударило и полетело куда-то вниз, словно он прыгнул с огромной высоты. 
Следующим было неизбежное – Halt!
Потом, каждый день памятью возвращаясь на эту поляну, Саша так и не смог ответить себе, почему он остановился. Справа, слева и сзади были кусты, можно было рвануть в них и, сгибаясь, петляя, бежать в лес, пока хватит дыхания. Немецкие десантники были здесь с другой целью, они не стали бы бежать за ними, выпустили бы по кустам две-три очереди, посмеялись и пошли дальше. Судьба любит смелых, их бы не задело, простора пулям нет, и к вечеру они бы уже забыли об этой встрече. 
Если бы лейтенант рванул в сторону, Саша поступил бы точно также, но лейтенант продолжал стоять, и драгоценная секунда была упущена. 
– Los... Los... – произнес один из немцев, показывая стволом автомата, что надо делать.
 Белый как мел лейтенант медленно поднял руки вверх. Саша повторил его жест. Во рту пересохло, колени мгновенно стали слабыми.
Подошел второй немец. Улыбаясь, спокойно и уверенно достал из расстегнутой кобуры лейтенанта пистолет и сунул его в карман маскхалата. Лейтенант стоял, как окаменевший, не сводя глаз с обыскивающего его немца, словно тот вызывал в нем какой-то необыкновенный, жгучий интерес. Затем десантник так же тщательно обхлопал Сашу, достав из-под его рубашки кухонный нож. Он показал нож остальным и немцы сразу засмеялись. 
– Филяйт дас кох (Наверное, это повар), – похлопывая по плечу дрожащего Сашу, скалил в смехе узкий, как щель, рот немец в пятнистой каске.
И вместе с ними, потом ненавидя себя за эту минуту, истерично смеялись и лейтенант, и сам Саша, заискивающе показывающий, что ему тоже весело. 
Все произошло слишком внезапно. Они с лейтенантом старались не смотреть друг на друга. Понимание случившегося пришло только тогда, когда немцы повели их обратно по желтой дороге в деревню. На них смотрели из-за заборов многие глаза, а они шли, втянув головы в плечи, так и держа поднятые вверх руки.
В центре деревни, на обочине, в пыли дороги лежал убитый красноармеец без сапог. Во лбу и на груди у него чернели маленькие запекшиеся дырки, рот открыт и перекошен, глаза тоже открыты. Неподалеку стоял немец, с автоматом через плечо стволом вниз, и что-то втолковывал стоящей рядом старушке. На лице старушки читался ужас.
– Паф, паф, – весело крикнул немец, завидев новых пленных. Сознание выхватывало происходящее какими-то кусочками. В другом дворе, в гнезде на шесте стоял белый аист, приносящий людям счастье сейчас, и навсегда.
Возле сельского клуба рычал на холостом ходу приземистый бронетранспортер, рядом толпилась целая группа немцев. Шутки ради десантники подвели пленных к своим товарищам. Чужие слова резали слух, плыли в тумане чужие смеющиеся лица. Немцы хлопали их по спинам, но руки опускать не давали.
Это было самое начало войны, они еще не назабавлялись. Они шутили и смеялись в общем-то добродушно, с уверенным превосходством победителей. Но один, долговязый, в таком же пятнистом маскхалате и резиновых десантных ботинках, презрительно плюнул серому мертвенной бледностью лейтенанту в лицо, выражая в этом плевке все отношение сильных к слабым. 
Казалось, что это сон. Очень хотелось проснуться.
Потом их повели в сарай. 
 
…. Все свои семнадцать лет Саша жил в предчувствии завтрашнего дня. Верил, что судьба припасла для него что-то необыкновенное, яркое, исключительное. Иначе и быть не могло, иначе, зачем он появился на свет. Сейчас он не верил, что все это происходит именно с ним. 
Говорят, небо наказывает людей за их грехи. Но это не совсем так. Не могли Саша и лейтенант за свои годы нагрешить столько, сколько им, начиная с этого дня, предстояло вынести. 
Жизнь выбрала их в жертву. Так бывает.
Пока десантников не сменили обычные части, о пленных, запертых в сарае, никто не вспомнил. Некогда было немцам возиться с пленными в первые дни войны. 
Генералы руки поднимали, – ни то, что какой-то никому не известный лейтенант, и гражданский парнишка в светлой рубашке.
 
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
 
X
 
Приказ Ставки Верховного Главнокомандования СССР № 270 от 19-го августа сорок первого года, под названием «ни шагу назад», был издан с одной целью, – ужесточить дисциплину в войсках. Откатывающуюся на восток армию надо было остановить любой ценой. Приказ № 270 давал право расстреливать растерявшихся и струсивших солдат и командиров на месте, а сдавшихся в плен объявлял изменниками Роднины. 
Какой-то особенной, переломной роли в войне этот приказ не сыграл. Армия, как отступала, так и продолжала отступать. А вот для тех, кто уже оказался в плену, приказ № 270 явился страшной трагедией. Отныне пленные считались изгоями для своего народа, их семьи лишались права получать продовольственные карточки, их жен увольняли с работы, их детей исключали из школы, если они не отрекались от своих отцов. Минутная растерянность стала для пленных точкой невозврата. Родина от них отказалась. Но осознание этого пришло позднее.
 
Для Саши и лейтенанта Андрея Звягинцева плен начался с бревенчатого сарая, стоящего за клубом в деревне, названия которой они не знали. 
Их впихнули за низенькую дверь, закрыли за ними навесной замок, и они еще долго стояли возле входа, постепенно привыкая к полумраку. 
Слабый серый свет проникал сквозь дыры амбарной крыши, вырисовывая из темноты потолочные балки и кучи слежавшегося сена. В сарае уже находилось с десяток пленных. Сразу возле дверей на охапке соломы неподвижно лежал голый по пояс молодой солдат. Солдат коротко и часто дышал, прижимая руку к животу. На первый взгляд его рука показалась Саше грязной до черноты. Лишь шагнув поближе, он понял, что рука и весь его живот густо измазаны разводами загустевшей крови. 
– Не жилец, – отвечая на взгляд Саши, сказал кто-то в другом конце сарая. 
Глаза постепенно стали различать белеющие в полумраке лица. Среди солдат здесь находились двое гражданских и три офицера. Один из них, капитан, танкист, в рваном и прожженном комбинезоне, даже не повернулся в сторону вошедших. Он сидел как бы отдельно от остальных, его веки были прикрыты, грязное, заросшее щетиной лицо выглядело отрешенным. Кадровый командир Красной Армии, сейчас он отстраненно пересматривал свою прошлую жизнь, пытаясь найти в ней ответ на вопрос, почему он вдруг оказался трусом и дешевкой, почему он положил всех своих людей, а сам не застрелился, когда у него была такая возможность. 
Не торопясь, без ненужного самооправдания и лжи, капитан спокойно подводил итог всей своей жизни, смотря на себя глазами своих мертвых бойцов. В голове вертелись услышанные когда-то слова из Библии: «Взвешен, измерен и найден очень легким». Вспоминая их, капитан грустно улыбался, словно они были написаны три тысячи лет назад специально для него. До самого вечера он не сказал ни слова.
– Проходите. Что встали столбами? – обратился к вошедшим лежащий в углу политрук. Он тоже был ранен; на груди под расстегнутой гимнастеркой виднелась повязка из грязных бинтов с расплывшимся засохшим пятном. Голос у политрука был хриплым, злым, и глаза под стать голосу, – черные, злые, ничего не прощающие.
– Лейтенант Андрей Звягинцев. Получил назначение в часть под Борисов... – смотря прямо в эти глаза, спохватился серый от бледности лейтенант. Низкий потолок помешал вытянуться ему по стойке «смирно».
– Да вы присаживайтесь, товарищ лейтенант, – зашевелился кто-то из рядовых. – Места ведь хватает.
Места действительно хватало. Сарай оказался длинным, в просеянном свете с трудом различалась противоположная стена, заваленная прелым сеном. Странно, но люди, находящиеся в сарае, старались расположиться как можно дальше друг от друга. Исключение составляли два бойца и младший лейтенант-пехотинец. Они лежали на соломе рядом. Младший лейтенант походил на Звягинцева, – тот же возраст, такой же тонкий, худой, загоревший на солнце. Но разница заключалась в том, что Звягинцев в бою не был, а этот лейтенант был, отступая со своими солдатами от самой границы. Пять дней непрерывных боев и поражений сделали его на десять лет старше и на сто лет опытнее. Все трое, с одинаковыми лицами, с въевшейся в кожу лесной грязью, с глазами, видевшими смерть почти всех своих товарищей, смотрелись здесь одним целым, накрепко связанные свежестью общего пережитого. 
Саша и Андрей сели по раздельности, словно стыдились друг друга. 
Пленные появились в сарае в разное время. Кто-то, как политрук, находился здесь со вчерашнего дня, кто-то появился всего за час до Саши и Андрея. В самом конце бревенчатой постройки, за балками сгнивших перекрытий, на корточках сидел гражданский парень лет двадцати трех в пиджаке и цветастой рубашке с отложенным на лацканы воротом. Лицо парня прикрывала надвинутая на лоб кепка. На щеке алела свежая царапина. Парня привели совсем недавно, но не в пример остальным он держался как-то свободно, как будто давно привык и к войне, и к плену. 
– Эй, новенькие. Курить есть? – спросил он. 
Рассевшиеся по разным углам Саша и Звягинцев одновременно отрицательно покачали головами.
– Твою мать... – разочаровано и в то же время насмешливо протянул парень. – Одних некурящих немцы ловят. Надо Гитлеру пожаловаться при встрече ….
Парень явно имел лагерное прошлое. Саша не раз видел таких на Сторожовке. Взгляд прищуренный, лисий, липкий. Мазнет глазами, и такое ощущение, что взгляд повис в воздухе. На пальцах синие наколки перстней. Знающие люди понимали, что его показная бравада лишь маска, приобретенная опытом выживания в подобной обстановке. Он демонстративно поднялся, отряхнул пиджак от налипшей соломы и вразвалочку направился к двери.
– Курить давайте, фашисты. Жрать давайте… – закричал он, с размаху пиная ногой дверь.
– Не буди лихо, – попытался остановить его сидящий неподалеку пожилой старшина из запасников. Но парень лишь насмешливо оскалился:
– Не ссы, дядя. Все равно тебя к вечеру расстреляют.
– Почему только меня? – удивился старшина. 
Лежащий в углу политрук хрипло засмеялся. 
Тем временем раненый в живот боец возле входа умирал. Это было понятно каждому. Его лицо приобрело синевато-белый оттенок, дыхание изменилось, замедлилось, стиснутые зубы с трудом пропускали сквозь себя струю воздуха. В грудной клетке что-то хрипело. Глаза оставались открытыми, но он ничего не видел. Маленькое пулевое отверстие с припухшими побелевшими краями в левой стороне живота постепенно уводило его все дальше в мир теней. Серенький свет из щели над дверью полоской освещал заострившееся лицо. 
– Его зовут Сергей. Адрес: город Брянск, улица Первомайская 4-е, – негромко произнес сидевший возле него высокий темноволосый мужчина лет сорока, одетый в льняную сорочку, всю испачканную кровью.
– Откуда знаешь? – без всякого интереса спросил кто-то.
– Он мне сказал, – спокойно пояснил мужчина. – У меня здесь дача. Ну, как дача, деревенский дом у реки. С утра вышел в лес, а он на автобусной остановке лежит. Автобус здесь раньше ходил из города. Свои видно бросили…. Я его в деревню на спине понес. На околице нас немцы и остановили. Он понимал, что умирает, и все мне свой адрес твердил. Успокой Господь его душу…. 
– А ты что, верующий? – мгновенно отреагировал парень с наколками. Он словно пытался зацепить каждого в сарае. Саша вырос на Сторожовке, ему была знакома такая линия поведения уголовников. За считанные минуты, по каким-то своим, незаметным для других признакам, они с беспощадной точностью считывали психологические портреты окружающих, определяя для себя границу, до которой их будут терпеть, а потом старались продвинуть эту границу как можно дальше. Здесь в сарае делить людям было нечего, но парень, похоже, этого еще не понял. 
– Верующий, значит, – продолжил он, не дождавшись от мужчины ответа. – Ну и где он, твой Бог? Ты что, Его своими глазами видел?
– Глазами я тебя вижу. А Бога видят совестью, – спокойно ответил мужчина.
Для Саши этот странный человек сразу стал загадкой. По его мнению, в Бога верили лишь темные, недалекие люди, тихие старушки в платках, не пожелавшие расстаться с детской верой в чудеса. Но мужчина в льняной сорочке с этим образом как-то не вязался. Широкие плечи, мрачноватое, но спокойное лицо, умные глаза. Он не походил на человека, которому был необходим самообман. 
– Под Столбцами с остатками батальона зашли в одну деревню…. – раздался из угла хрипловатый голос политрука. – Немцы там раньше нас побывали. За деревней, на околице, колхозный амбар. Человек тридцать наших там нашли. Лежат друг на друге из автоматов посеченные, мухи по лицам ползают. Видно какая-то часть по этим местам отступала, ну, бойцы по хатам и попрятались. Немцы их нашли, и в амбар…. Так вот. Рядом с амбаром кусты. А в кустах, девчонка лежит голая. Мертвая. Одежда по ветвям развешена….. Долго, видно, ее насиловали, на земле полно окурков от немецких сигарет. В рот, до самой гортани трава набита. Сзади все в крови. Не хочется даже рассказывать, что они с ней делали. Лютую, страшную смерть она приняла. Ей лет четырнадцать всего было. Те бойцы в амбаре, ладно…, они солдаты. Но эта девчонка….. Ты мне вот что скажи…. – политрук, не мигая, в упор смотрел на мужчину, словно он нес личную ответственность за ту голую мертвую девочку в кустах, – Ты мне скажи, где был твой Бог, когда они над ней издевались? Думаешь, она не кричала, не звала Его? 
– Есть венцы святости. А есть венцы мученичества. Терновые. А кому и почему Господь их дает, нам знать не дано, – после долгой паузы спокойно ответил мужчина. 
Политрук только рукой махнул, – что с ним разговаривать, раз он такой темный. 
– В лесу под Молодечно хутор горел, – неожиданно откликнулся молчащий до этого младший лейтенант. – А рядом бабка с иконой в руках. Только икону спасла. Смотрит на пламя и охает, – это мне за мои грехи…. Смешные эти верующие. Во всем происходящем причину в себе ищут. Как будто именно из-за этой бабки немец на нас попер.
После его слов в сарае наступила тишина. Разговаривать не хотелось. Каждый остался наедине со своими невеселыми мыслями. Лейтенант Андрей Звягинцев прилег лицом к стене, по-детски поджав под себя колени. Политрук тихо стонал. Под его правым плечом огнем горела рана. Пуля прошла по мягким тканям, не задев кость, но в рану попали клочки ткани от гимнастерки. Началось воспаление. Жар и боль волнами расходились по всему телу. На лбу политрука выступили мелкие капельки пота, глаза сделались блестящими, он непрерывно облизывал языком сухие жаркие губы. 
В этот день немцы в сарай не заходили. Даже воды не принесли. Десантную часть, охраняющую шоссе, по которому беспрерывно шла на восток тяжелая техника, к вечеру сменили регулярные войска. Пока шло расквартирование, им было не до пленных, запертых в сарае. Но пленные об этом не знали, – ждали, стараясь не подавать друг другу вида, когда загремит амбарный замок, низенькая дверь отворится, и в помещение войдут те, от кого теперь зависит их жизнь и смерть. Саша всю ночь проворочался с боку на бок на прелой соломе, думая о том, как нелепо и страшно началась для него война. 
Он заснул лишь на рассвете, когда в щелях проступил слабенький свет. А как заснул, сразу стал видеть дом на Сторожовке, их комнаты, маму с сестренкой, отца, и еще почему-то Аллу. 
И там, внутри сна, ему казалось, что он видел какой-то смутный страшный сон, о том, что была война, и что их семьи больше нет, и он плакал от счастья в своем двойном сне, что это ему всего лишь приснилось.
Тем страшнее для него было пробуждение.
 
XI
 
Немцы вспомнили о пленных только на следующий день. За стеной послышались голоса, амбарный замок загремел, скособоченная дверь со скрипом открылась, и чей-то голос произнес на чистейшем русском языке:
– Выходите, товарищи... 
В нескольких метрах от сарая стоял улыбающийся немецкий офицер. Он был каким-то солнечным, радостным, глядя на него, сразу хотелось заразиться его хорошим настроением. Веселый офицер. Погоны с серебряной нитью. Зубы белые, не прокуренные. Полевая форма с иголочки. Рядом с ним находилось несколько таких же улыбающихся солдат с автоматами, с закатанными рукавами. А чуть в стороне стоял мужчина в мятом пиджаке и застегнутой на все пуговицы сорочке. Как потом выяснилось, это был местный школьный учитель немецкого языка. Он еще не привык к своей роли пособника, переминался, вытирая платком вспотевшее лицо. В глазах учителя прыгал страх.
– Приказано построится возле сарая, – сказал он, старательно пряча взгляд. 
– Слышь ты, шнырь…. Скажи своим, чтоб хоть воды нам принесли, – вполголоса сказал ему парень в наколках, но переводчик сделал вид, что не услышал. 
Наступила томительная пауза. Немецкий офицер, явно наслаждаясь осознанием своей власти, не спеша, с улыбкой, рассматривал выстроившихся у стены грязных, заросших щетиной красноармейцев. 
Солнце с непривычки слепило глаза. Кое-кто прикрывал лицо рукой. Было по-деревенски тихо. Где-то на улице, тарахтя, проехала мотоциклетка. Жужжали мухи.
Саша стоял третьим по счету, рядом с ним двое бойцов поддерживали под руки раненого политрука. Вышагивающий вдоль шеренги офицер остановился возле него. Посмотрел на петлицы, на нарукавные нашивки на гимнастерке. Никакого переводчика здесь не требовалось, немецких офицеров учили отличать форму советских политработников. Один из солдат сделал шаг вперед, но офицер, все также улыбаясь, что-то ему негромко сказал, и солдат остался стоять на месте. 
Политруку еще предстояло немного пожить на этом свете.
– Вэр ист Юден? – спустя бесконечный промежуток времени, мягко спросил немец, подчеркнуто обращаясь к учителю. 
– Евреи среди вас есть? – быстро перевел тот. 
Все молчали.
– Коммунистэн? 
Снова тишина. Даже политрук ничего не сказал. Но на этот раз молчание длилось недолго.
– Ну, я коммунист, – осевшим голосом произнес танкист и шагнул вперед. – Что смотришь, прихвостень? Давай, переводи.
Переводить тут было нечего. Немецкий офицер повернулся и с веселым любопытством посмотрел на вышедшего из строя капитана в прожженном комбинезоне. Лицо танкиста было бледным, глаза сужены. 
– Думаешь, отрекусь…?– капитан старался говорить спокойно, почему-то смотря именно на переводчика. – Думаешь, все, нет среди нас людей!? Ошибаешься, мышь... 
Немец демонстративно и медленно расстегивал кобуру. 
– Там вчера, на Раковском шоссе, все три моих танка за пять минут сгорели... Я своих ребят на целые сутки пережил, понимаешь…. – хрипло, медленно, словно сдерживая рвущиеся наружу слова, говорил капитан. – Думаете, еще раз от них отрекусь? Механику передние зубы выбил за трусость…. Теперь он мертвый, а я руки поднял. Думаете, до конца жизни их так держать буду? Не дождетесь, суки….
Немецкий офицер оттянул затвор. Очень медленно, словно желая как можно дольше растянуть момент осознания абсолютной власти над чужой жизнью, он поднес пистолет прямо к лицу капитана. Но капитана это не остановило. Он продолжал что-то несвязанно выкрикивать про убитых товарищей, и про себя, тряпку, не сумевшего с первого раза умереть достойно. В следующий момент немец нажал на курок. На скуле под левым глазом танкиста появилась маленькая красная дырка, одновременно ударил выстрел, отлетела в сторону стреляная гильза, сзади головы брызнуло красным, и капитан, как куль, вполоборота повалился на вытоптанную траву. 
Сам себя взвесивший, измеривший, и давший сам себе оценку капитан предпочел в этот летний день прекратить все и сразу. 
 Больше из строя никто не вышел. Все хотели жить. Неважно, в каком качестве; пленниками, трусами, за колючей проволокой, в деревенском сарае; но жить. Двое немецких солдат пошли обыскивать сарай и сразу наткнулись на раненого в живот красноармейца. В сарае тоже грохнул одиночный выстрел. Затем красноармейца, волоча за ноги, вытащили на улицу. 
Следующие пять минут немецкий офицер, спрятав пистолет, что-то объяснял переводчику. Сельский учитель слушал, старательно кивая головой. Готовность услужить, не разгневать начальство читалось в каждом его жесте.
– Господин германский офицер желает сообщить вам следующее, – обращаясь к остальным пленным, громко произнес он, стараясь не смотреть на два мертвых тела, одно из которых лежало прямо у его ног. – Теперь вам нечего бояться, вы свободны от большевиков. В районном центре организуются органы самоуправления. Те из вас, кто изъявит желание сотрудничать с доблестной германской армией, могут сделать два шага вперед. Вас ждет служба в органах самоуправления, хорошее жалование, и уважение среди гражданского населения. Ну, а те, кто не выйдут... – здесь переводчик впервые показал свои неуловимые глаза, – будут подыхать в плену.
Лейтенант Андрей Звягинцев стоял, подсознательно стараясь не заострить на себе внимание немцев. С момента плена он стал каким-то блеклым, незаметным, его скуластое лицо потеряло свои решительные командирские черты. Теперь он походил на того, кем и являлся в действительности, – на растерянного девятнадцатилетнего паренька, жизнь которого с размаху полетела под откос. 
Саша тоже стоял, не шевелясь. Больше всего на свете он боялся, что сейчас их заставят отвечать по одному, и тогда ему придется встречаться с немцами глазами, а они, как овчарки, сразу почувствуют его страх. Светило в глаза солнце, по небу плыли белые облака. Мир вокруг остался прежним, он не изменился со смертью капитана, не изменится он и тогда, когда мы его покинем. Все останется на своих местах, и солнце, и облака, и листва, просто нас в этом мире уже не будет. Сейчас Саша понимал это, как никогда. 
Плыла деревенская тишина. Прошла минута, но из строя никто не вышел.
– А я думал, ты согласишься, – устраиваясь у себя в углу, сказал политрук парню в кепке, когда их завели обратно с сарай. – Для тебя ведь разницы нет, – наши, не наши... Лишь бы жилось сладко. Сам-то городской. Видно от милиции здесь прятался ….
– Но ты…, красноперый... – резко вскинулся парень. – Что ж сам не объявился, когда спрашивали? Капитан тот – человек, а ты…. 
И уже потом, спустя несколько часов общего молчания, прерываемого сухим кашлем и шорохом соломы, тихо и серьезно произнес, словно говорил сам с собой: 
– Понятно, что разницы нет. Там легавые, тут немцы. Но… как-то неправильно это, понимаешь…?
К вечеру в сарай принесли два ведра; одно с водой, другое для нужды. Когда Андрей Звягинцев в очередной, сотый раз пытался заснуть, его жестом подозвал к себе политрук.
– Вон там от того раненого солдата гимнастерка валяется, – тихо сказал он, морщась от боли. – Переоденься. На гимнастерке, правда, дырка и кровь, но ничего... Кто его знает, как оно дальше пойдет. Сегодня коммунистов расстреливают, завтра командиров…. Незачем тебе глупую смерть принимать, ты молодой. Еще пожить должен.
– А вы сами? – шепотом ответил Андрей, взглядом указывая на петлицы комиссара. – Вам же нужнее….
– Я думаю, что мне место уже приготовлено, – одними губами зло усмехнулся политрук. – Столы накрыты, стакан налит. Осталось только его испить. А ты переодевайся. Не обращай внимания, кто что подумает. Сейчас, кто кого переживет, тот и прав. А про меня уже можешь забыть...
Политрук оказался прав. Его забрали на рассвете следующего дня. Только потом, много дней спустя, когда охраняющего сарай немца сменил полицай, они узнали, что политрука повесили на деревенской площади, на тополе возле сельсовета, как раз перед приездом какого-то начальства. Еще словоохотливый полицай рассказал, что немцы расстреляли из пулемета семью какого-то советского командира, а две еврейские семьи вывезли ночью на грузовике в неизвестном направлении, причем, что особенно веселило полицая, местные указали их адреса в первый же день.
– Вас тоже расстреляют, – говорил он в щель двери, загораживая своей тенью с винтовкой на плече полоску света. – Кому охота с вами возится... Так что, если у кого есть часы какие, или там зуб золотой, отдайте мне. У меня хоть память о вас останется...
 
XII
 
Много дней прожили они в колхозном сарае. Завшивели, заросли щетиной, стали черными от грязи и голода. Поначалу немцы не захотели утруждать себя заботой о питании пленных, они просто переложили эту обязанность на какую-то местную женщину. Ни Саша, ни остальные пленные так никогда и не узнали ее имя, так никогда ее и не увидели. Слышали лишь голос, когда она приносила ведро с супом к дверям сарая. 
На свете много хороших людей. Новоназначенный староста обязал женщину кормить пленных плохо, какими-нибудь очистками, но она поступила по-своему, словно в сарае находились ее муж и дети. В ведре сверху плавала картофельная кожура, а внизу, в гуще из круп, находились целые куски мяса и сала, сваренные отдельно, чтобы не был виден навар. Она отдавала им все, что имела. Иногда, заплатив часовому, она передавала через него хлеб, мед и сахар. Но все это длилось очень недолго. Кто-то донес на женщину немцам, и ей раздробили прикладом кисти обеих рук. Теперь ее саму приходилось кормить с ложечки. Об этом пленным рассказал все тот же словоохотливый полицай.
– Все лучшее должно передаваться великой германской армии, – с удовольствием говорил он в щель. – А вы теперь будете получать капустный лист с водой, в которую я еще и наплюю.
В тот день мужчина в льняной сорочке сказал, что приходят последние времена. Он сказал, что конец света наступает почти при каждом поколении, отсрочиваясь лишь молитвами неизвестных людям святых, и первый признак того, что мир идет к концу, это когда за зло награждают, а за добро ломают руки. Саша его почти не понял, понял только, что отныне все будет только хуже и хуже, хотя хуже уже было некуда. Каждый день, каждую минуту пленные надеялись, что вот-вот за стеной сарая возникнет суета, немцы начнут в спешке грузиться на машины, а в деревню войдут наши части. 
Об этом мечтали, особенно когда к дверям подходил разговорчивый полицай. Представляли выражение его лица, когда он окажется с ними один на один. Тогда бы не надо было больше никаких слов, они получили бы свой расчет молча, не спеша, не обращая внимания на его крики. Но дни сменялись ночами, полосами пошли дожди, а Красная армия все не подходила.
На рассвете одного из июльских дней их снова построили во дворе.
 – Ну, и почем нынче Родина? – с насмешкой спросил переводчика парень с наколками. Его, похоже, ничего не могло угомонить. – Ты ведь на допросах и расстрелах тоже присутствуешь? И как тебе потом спится? 
Но сельский учитель уже привык к своей роли. 
– Сегодня вас отправят в Масюковщину, в созданный там лагерь для военнопленных, – без эмоций перевел он, стоя по правую руку немецкого офицера. – Руководство Советского Союза не подписало договор Женевской конвенции о гуманном отношении к пленным. От вас отказались. Так что не ждите, что германское командование проявит к вам милосердие. Если вы не нужны своим, то и великой Германии вы тоже не нужны. Господин офицер говорит, что вы там все умрете. Перед отправкой в лагерь он снова предлагает вам вступить в органы самоуправления. Кто передумал, – выйти из строя на два шага вперед!
На этот раз из шеренги вышел пожилой старшина из запасников. Остальных восемь человек под усиленной охраной повели по проселочной дороге в город. Возле лесного массива на юго-восточной окраине Минска они влились в огромную толпу пленных собранных со всех окрестных деревень. Всем им предстоял путь в только что созданный лагерь, официально именуемый в немецких документах «Шталаг №352», ставший для многих тысяч людей самым страшным местом на земле. 
– Знаешь, что самое страшное в мученическом венце? – спросил Сашу мужчина в льняной сорочке, когда пленных построили в длинную колонну. 
– Что? – переспросил семнадцатилетний Саша Бортников.
– Долгий он, – задумчиво ответил верующий. – Всегда остается искушение его снять….
 
XIII
 
Деревня Масюковщина расположилась в двадцати километрах на северо-запад от Минска. Красивое место. Тихое. По утрам на полях лежит туман. За пологими холмами и перелесками спряталась сама деревня, крыши домов утопают в зелени яблоневых садов. 
Еще задолго до войны радом с деревней появилась кавалерийская часть. Часть заняла огромную территорию, до самой железной дороги в густом ельнике. Солдаты построили забор, казармы, конюшни, закатали асфальтом плац возле штаба. В сонной вечерней тишине далеко по окрестностям разносилось конское ржание и звуки трубы при отбое. 
Протяжный звук горна уходил в туманах куда-то за реку и терялся в бескрайнем лесу. 
Военная часть занимала пологие холмы, за которые каждый день скатывалось солнце. Последними солнечные лучи гасли за зданием штаба, оставляя за его крышей алую полоску заката. Это был дом, за которым садится солнце. 
Потом военную часть куда-то перевели. Пустыми стояли конюшни и казармы, заливаемые дождями, заметаемые снегом.
 С приходом немцев заброшенная кавалерийская часть ожила. Вместо деревянного забора появились три ряда колючей проволоки с прожекторами и сторожевыми вышками по периметру. Возник центральный вход с пеньками вырубленных зеленых кленов. Над входом два немецких солдата прибили огромный плакат с готическими буквами, – «Lipshtor», (ворота Липпа), по имени заместителя начальника лагерной комендатуры. Обустроили казармы, разместили в них охранный батальон, привезли овчарок. Полуразрушенные конюшни оставили для новых жильцов.
На плацу, вместо трибуны, теперь стояли виселицы. Отдельно стояла виселица с тремя крюками на концах веревок. За эти крюки провинившихся подвешивали прямо за подбородок. Вместо звуков трубы в сонной тишине полей и лесов теперь разносились крики подвешенных, слышимые на закатах в каждом дворе. Люди со связанными руками умирали на крюках очень долго; извивались, стараясь сломать себе шейные позвонки, но это не всегда удавалось, и они кричали день и ночь, на себе познавая, что смерть это милость, а мука может быть бесконечной. 
Жители деревни постепенно приучили себя не пропускать в сознание крики из лагеря. 
 
Этап из трехсот человек, среди которых находился Саша и все пленные из его сарая, прибыл в лагерь как раз вечером, когда уходящее за горизонт солнце окрасило крыши казарм в красноватый цвет. Их построили на плацу. Многие красноармейцы были ранены. В разных концах строя виднелись обмотанные грязными бинтами головы. С вышек сверху смотрели часовые. 
Место, куда он попал, произвело на Сашу самое тягостное впечатление. Позже первое ощущение сформировалось в образ какой-то черной дыры, центра воронки, куда, безвозвратно исчезая, летят судьбы, захваченные водоворотом войны. Но этот образ пришел потом, а пока он стоял со всеми на плацу, рассматривая маленькую часть вселенной, куда его привел плен.
Сразу за плацем стояло двухэтажное здание штаба из красного кирпича. По сторонам, влево и вправо шли огороженные колючей проволокой локальные участки с полуразрушенными бараками. Лагерь открылся всего несколько дней назад, все вокруг выглядело еще необжитым, плакаты на бараках на немецком языке были прибиты на скорую руку, трава в локальных участках нескошена. Новенькие бетонные столбы с колючей проволокой резали взгляд своим несоответствием с общей картиной заброшенной кавалерийской части. Но главное, на что натыкались глаза, были недавно поставленные виселицы из свежего дерева.
На самом плацу находилась группа немецких солдат с овчарками на поводках. Там же стояло несколько офицеров. Кителя, галстуки, на руках белые повязки со свастикой. Представители недавно прибывшей в Минск зондеркоманды группы «Б».
– Сейчас в жуть начнут загонять. Показывать, кто здесь хозяин…. – прошептал Саше приблатненный парень. Но он ошибся. Его опыт оказался здесь бесполезен. Немцам не было нужды показывать свою силу, пленные и так полностью находились в их власти. 
И этот парень, и остальные стоящие в строю, еще ощущали себя людьми; пусть грязными, завшивленными, пусть сдавшимися, но людьми, достойными каких-либо, хотя бы отрицательных эмоций. Но немцы видели в них только расходный материал, человеческий мусор. Для них пленные уже не были живыми. И это чувствовалось, от этого становилось по-настоящему страшно.
Спустя полчаса томительного ожидания на крыльцо штаба вышел невысокий полноватый офицер в сером кителе с серебристыми погонами майора. Как потом оказалось, это был сам комендант лагеря майор Максимилиан Осфельд. Майор в сопровождении остальных офицеров пересек плац и со скучающим выражением оказался перед строем. Затем он что-то негромко сказал семенившему за его свитой переводчику из русских немцев.
Последовало уже привычное:
– Коммунистам выйти вперед…. Евреям выйти вперед…. 
Строй из трехсот человек не шелохнулся. Пленные сохраняли молчание. Хрипели, рвались с поводков овчарки.
Очевидно господин комендант и не надеялся на искренность вновь прибывших. Повернув голову, он снова что-то негромко бросил переводчику.
– Всем спустить штаны и нижнее белье, – крикнул тот. А затем добавил уже от себя. – Команды исполнять быстро, без заминки. Не злите начальство.
– Дожились, – зло выдохнул приблатненный парень. Саша почувствовал, как он напрягся, собираясь что-то выкрикнуть, но сзади кто-то произнес сквозь зубы, – «Тихо стой. Обрезание смотреть будут. Еще не понял, куда попал?», и парень замолчал.
Строй зашевелился. Вначале один, за ним другой, особенно те, кто стоял в первом ряду, приспустили солдатские галифе. Когда все триста человек выполнили команду, вдоль строя прошелся один из младших офицеров. По команде первая шеренга шагнула вперед. В следующей шеренге он задержался возле худенького младшего лейтенанта. Согласованность действий немцев поражала своей четкостью, офицер только остановился перед пленным, а сбоку уже подскочило два крепких автоматчика с закатанными рукавами. Без всяких слов, мгновенно и слаженно, они скрутили младшему лейтенанту руки и, даже не дав надеть штаны, потащили на середину плаца. Лейтенант молча вырывался.
Следом за ним солдаты вытащили из строя еще одного молодого рыжего бойца в одной нательной рубахе. – «Это ошибка…. Я не еврей…. Я татарин, мусульманин, я не еврей», – кричал он, когда ему заломили руки, и лицом вниз, почти бегом, вывели на середину плаца. Но его никто не слушал. Прекрасно зная, что им надо делать, солдаты поставили их вместе, отошли на пару шагов, и одновременно лязгнули затворами автоматов, досылая патроны в патронники. Лейтенант стоял молча, рыжий паренек продолжал кричать, – «я не еврей», и еще, – «дяденьки, пожалейте». Не пожалели. В воздухе коротко ударили две автоматные очереди, и двое пленных, один из которых трижды отрекся от своего народа, повалились на асфальт плаца.
– Можно надеть штаны, – крикнул переводчик. 
– «Были же когда-то счастливые времена», – с тоской думал Саша, стараясь не смотреть на убитых. – «Остров Крит, Минойская цивилизация….. Эх, Семен Михайлович…. Было же когда-то время, когда можно было проснуться утром и не бояться следующей минуты. Чтобы не стреляли, не кричали, не вешали…. Это так много, жить без страха….»
В этот день из новой партии расстреляли еще тринадцать человек. Так, по прихоти коменданта. Он ходил между шеренгами и тыкал пальцем в лайковой перчатке в тех, кто ему чем-то не понравился. Их тут же вывели в центр плаца и посекли автоматными очередями. Майор чуть было не указал на Андрея, одетого в чужую, простреленную и окровавленную гимнастерку, но почему-то передумал и прошел дальше. В тот момент Саша каким-то шестым чувством понял, что отныне, для того чтобы выжить, ему надо стать невидимым, безликим, ни в коем случае не выделятся из толпы, не заострять на себе внимание. Так, чтобы на тебя смотрели, но не видели. Проходили мимо. Мысль была, конечно, подленькая, но он оказался не героем. Поселившийся в нем на лесной поляне страх на многие дни вперед стал главным его чувством.
– Прощайте, – сквозь зубы неслышно говорил каждому из выбранных мужчина в льняной сорочке. 
Затем этап стали делить по национальным признакам. Украинцев отдельно, национальные меньшинства отдельно, русских и белорусов вместе. Многие бойцы с самого начала окружения сожгли или выкинули свои документы, и сейчас на всякий случай называли себя вымышленными именами, впоследствии переходя под чужими именами из списков живых в списки мертвых, теряясь для своих потомков. 
Приемка нового этапа длилась бесконечно долго. Наступили сумерки, на вышках зажглись прожекторы. Ноги уже не держали, хотелось сесть на землю, но автоматчики заставляли всех оставаться в строю. Собаки охрипли. Комендант давно ушел к себе в штаб, на плацу остались только младшие офицеры. Лагерь еще не был официально открыт, но уже были заметны первые полицейские из числа прибывших раньше. Их было еще немного, они еще были одеты в свои красноармейские гимнастерки, отличаясь от пленных только свободой передвижения и деревянными дубинками в руках. Полицаи вели себя пока неуверенно, их разрыв с прошлой жизнью был еще не таким огромным. Пока это были обычные сломленные люди, которые уже не были своими ни для русских, ни для немцев.
Саша, Андрей Звягинцев, мужчина в льняной сорочке, которого звали Петр Михайлович, неразговорчивый младший лейтенант и оба его бойца были распределены в барак № 18, отгороженный от остальных локальным участком из колючей проволоки. 
Приблатненный парень с наколками, вместе с остальными обитателями их сарая попали в соседний барак. Попрощаться друг с другом они не успели, их быстро развели в разные стороны.
Первая ночь была бессонной. Шифера на кровле барака № 18-ть, почти не осталось. Электричества не было, нар тоже. Вновь прибывшие разлеглись на полу возле входа. В прорехах крыши иногда вспыхивал свет прожекторов, их лучи всю ночь ползали по спящему лагерю. 
 
XIV
 
С началом нового дня Саша и Петр Михайлович почувствовали к себе особое внимание всего барака. Сразу после сигнала побудки к Саше подошел рослый, плечистый сержант, по-разбойничьи заросший черной щетиной. Губы сержанта были растянуты в приветливой улыбке, но глаза не улыбались. Из-под расстегнутой гимнастерки виднелось грязное до черноты нательное белье. 
– Откуда ты, братишка? – спросил красноармеец, отводя Сашу чуть в сторону.
– Из Минска, – ответил Саша, непонятно почему томясь от явного интереса к его персоне. Боковым зрением он успел заметить, что Петра Михайловича тоже обступили сразу трое, хотя на остальных вновь прибывших никто не обратил никакого внимания.
Да ну…? – сделал круглые глаза сержант. – А как сюда попал? На призывной пункт шел? 
Вопрос красноармейца был закономерен. Сразу после бомбардировки Минска все призывные пункты были вынесены за пределы города, и многие гражданские, следуя запоздалому приказу о мобилизации, шли туда, по пути попадая на территорию уже контролируемую немцами. Они тоже считались военнопленными. У Саши был другой случай, но ему не захотелось пускаться в подробности. Интуитивно он чувствовал, что сержанту глубоко наплевать, кто он, и как сюда попал. 
– Я тоже из Минска, – еще шире улыбнулся сержант. – Земляки…. Будем держаться вместе. Я тебя в обиду не дам. А то знаешь, какие здесь гады…., – он кивнул головой куда-то в глубину барака. – Вроде все свои, а на деле…. Каждый только о своей шкуре печется. Так что держись возле меня.
– Хорошо, – искренне ответил Саша. 
Он еще не научился слушать свои чувства, ведь ему было всего семнадцать лет. Расположение сержанта подкупило его. Тогда он еще верил, что мир делиться только на своих и немцев, что от немцев надо ждать только плохого, а от своих, советских людей лишь помощи, подставленного плеча, протянутой руки. Да и как могло быть иначе, ведь это свои….. Откуда Саше было знать три основных закона выживания в подобной среде, – «не верь, не бойся, не проси», – «не верь» из которых – первый. 
Неприятное впечатление мелькнуло и исчезло. Чужие слова, особенно если они нам по сердцу, всегда слышнее тихого голоса интуиции.
– Я здесь уже три дня, – продолжал сержант. – Каждый день человек по двадцать расстреливают. Но главное, – не попасть в карцер. Карцер хуже виселицы. Это такой бетонный гробик за штабом, метр на полтора, крыши нет, а на высоте семьдесят сантиметров протянута колючая проволока. Можно только на четвереньках стоять, и то, – проволока спину режет. На солнце, на дожде, по лицу мухи ползают. Вся кровь в голове собирается. Максимум двое суток, и с ума сходишь, а дают суток по пять. Так что карцера нам надо избегать при любом раскладе. А отправляют туда просто так, потому что на глаза попался…. Эх, жаль, что ты в гражданском….. Сразу привлекаешь внимание. …. Плохо это. Можешь пропасть не за что.
– Что же делать? – растерянно спросил Саша. Слова сержанта полностью совпадали с его мыслями вчера на плацу.
– Держаться меня, братишка, – твердо ответил сержант. Он отступил на шаг, критически осматривая Сашу с головы до ног. Затем его лицо затвердело, словно он принял очень неприятное для себя решение: 
– Ладно. Земляки должны помогать друг другу. Снимай свою одежду. Наденешь мою.
– А как же вы? – еще больше растерялся Саша. Но сержант только махнул рукой.
– Обо мне не беспокойся, – ответил он, снимая гимнастерку. – Тут по вечерам местные к ограждению подходят. Среди них одна моя знакомая. Крикну ей, чтобы форму на толкучке купила и через проволоку перекинула. Немцы пока на местных сквозь пальцы смотрят…. Ты за меня не думай…. Кто тебе поможет, если не я…?
Пропотевшая гимнастерка и лоснящиеся от грязи галифе сержанта были размера на три больше. Саша просто утонул в его форме, гимнастерку пришлось запахивать складками. Плечи свисали. Сапоги тоже оказались большими, портянок у сержанта не было. Он не видел себя со стороны, но сержант в его одежде выглядел совершенно нелепо. Рубашка с коротким рукавом трещала по швам, верхние пуговицы не сходились, а штаны были настолько коротки, что доходили ему только до щиколоток. 
– Порядок, – оглядев Сашу, заключил сержант, похлопав его по спине. – Теперь ты, как все. На работы нас пока не водят, сидим в бараке или в локальной зоне. Если что, – обращайся. Я рядом….
Когда Саша подошел к своим, оказалось что Петр Михайлович тоже переоделся в солдатскую форму. Исчезла льняная сорочка и светлые городские брюки. Темные, с проседью волосы прикрывала прожженная искрами костров пилотка без звездочки. В новом наряде он выглядел комично. 
– Ребята сказали, что гражданские вещи можно поменять у местных на бинты для раненых. Вот я и отдал…. – объяснил Петр Михайлович. 
– Дураки вы. Обманули вас как детей, – неожиданно произнес сидящий неподалеку красноармеец в обмотках. 
И отвечая на немой вопрос, равнодушно пояснил:
– По лагерю второй день слухи ходят, что гражданских вот-вот отпустят по домам. Так что они домой вместо вас уйдут…. И не земляк он тебе вовсе, – добавил он, насмешливо взглянув на Сашу. – Из Сибири вроде. А гражданских точно отпустят. Для них война закончилась.
В углу, где они находились, возникло долгое молчание. И Саша, и Петр Михайлович, и лейтенант Андрей Звягинцев – все уставились на красноармейца в обмотках, с трудом пытаясь осмыслить услышанное. Петр Михайлович, наморщив лоб, с каким-то напряженным интересом вглядывался в его лицо, словно надеялся услышать от него что-то еще более важное. Но тот молчал.
– Почему же ты раньше не сказал? – спустя минуту тихо спросил красноармейца Андрей Звягинцев.
– А мне-то что? – пожал плечами боец. – Или еще не поняли, куда попали? Здесь каждый сам за себя….. 
Никогда в жизни Саше еще не было так обидно. Надо было что-то делать, иначе он мог заплакать. В следующий момент он повернулся и решительно пошел в дальний угол барака, где среди полулежащих красноармейцев находился самый подлый повстречавшийся в его жизни человек в рубашке с коротким рукавом, купленной когда-то Сашиной мамой. Шел, не зная, что он ему сейчас скажет. 
При его приближении бойцы повернули головы.
– Че тебе, братишка? Обидел кто? – улыбаясь, спросил сержант, когда Саша подошел к нему почти вплотную. 
По выражению его лица сибиряк понял, что Бортникову уже известна истинная причина их обмена вещами. От наглой ухмылки сержанта кровь стучала в висках. Хотелось с размаха стереть кулаком эту ухмылку и бить до тех пор, пока этот подлый человек не признает, что так поступать нельзя, что свои так не поступают, что ни при каких обстоятельствах нельзя так цинично обманывать тех, кто тебе доверился. 
Но вместо этого красный как рак Саша лишь топтался на месте и тяжело дышал.
– Пшел отсюда, – уже не улыбаясь, сузив глаза, прикрикнул на него сержант. – Ты останешься здесь, а я еще в лесах повоюю. Че встал? Давай, вали, пока пинками не погнал….
На этом все и закончилось.
 Петр Михайлович в отличие от Саши даже не ходил разбираться. У него была какая-то своя, только ему известная оценка происходящего. Отныне он ходил в чужой гимнастерке, ни словом не упоминая, что его обманули. Что касается Саши, то ему было очень плохо.
Осознание того, что может быть уже завтра этот страшный сон мог бы закончиться, и он смог бы вернуться домой, в привычную, казалось, навсегда потерянную обстановку, где так легко считать себя сильным, где нет ни расстрелов, ни бараков, ни безысходности, ни разрушающего волю страха, сводило его с ума. Он был всего в шаге от чуда, но оно оказалось предназначено для более подлого и хитрого человека. 
Не в силах больше сидеть в бараке, где находился этот человек, Саша, чуть не скуля от жалости к себе, вышел в локальную зону и сразу увидел стоящего по другую сторону колючей проволоки парня с наколками, отправленного вчера в соседний барак. Он с кем-то разговаривал через ограждение. Гражданской одежды на парне тоже не было, вместо пиджака и цветастой рубашки на его теле сидела гимнастерка с зелеными петлицами пограничника. 
– И тебя подраздели? – весело крикнул парень, еле узнав Сашу в военной форме. – А я свой прикид на две пачки махорки сменял. Курить хотелось, уши пухли…. Отсыпать тебе на скрутку…?
Он еще ничего не знал. И Саша не стал ему говорить, приняв в протянутую через проволоку ладонь горсть желтой табачной крошки. Сил рассказывать у него сейчас не было.
Странно все-таки устроена наша жизнь…. 
В самом начале истории человечества Ева и Адам съели яблоко познания добра и зла, но что для нас хорошо, а что плохо, мы так до сих пор и не знаем. Лишь в самом конце жизни можно понять, – что для нас происходило во благо, а что нет. 
Через два дня всех, кто носил гражданскую одежду, вывели из бараков и расстреляли за воротами из пулеметов, как шпионов и переодетых комиссаров. 
Такой был приказ. Позже такое повторялось не раз. 
 
XV
 
Лагерь расширялся. Каждый день сюда по железной дороге привозили вагоны с новыми пленными. Их встречала вооруженная автоматами и дубинками охрана. Тех, кто выходил недостаточно быстро, расстреливали на месте. Пленных поступало огромное количество, лишь немногие части Особого Западного округа с боями вышли за линию фронта, остальные разрозненными группами оставались по лесам, постепенно попадая в руки немцев. 
Господин комендант Максимилиан Осфельд оказался неплохим хозяйственником. Тем более, что с человеческим ресурсом у него проблем не было. К началу сентября в лагере уже были созданы авторемонтные мастерские и гаражи, началось строительство нового здания комендатуры и жилых помещений для администрации лагеря. Сам лагерь был разбит на сектора по национальностям. Ряды колючей проволоки между локальными участками каждого барака и секторов создавали узкие проходы, получившие название улиц. 
Улицей Стрелковой военнопленные называли проход к месту, где проходили массовые расстрелы, улицей «Новый путь» дорогу на местное кладбище, к общим ямам, куда ежедневно сваливали голые тела убитых и умерших от голода.
Еще в некоторых бараках установили нары, сплошные деревянные лежаки, где от скученности приходилось лежать только боком. Кровля так и осталась дырявой. Засыпая, Саша видел над собой кусочек неба. Когда пошли осенние дожди, прятал лицо от капель под поднятым воротником чужой гимнастерки. Рядом с ним спал Андрей Звягинцев, дальше Петр Михайлович, и младший лейтенант с двумя своими бойцами. После месяца проведенного в одном сарае они старались держаться вместе, как это всегда поначалу бывает с людьми, попавшими в новую остановку. Остальные обитатели барака создавали группки по землячеству. 
По распоряжению коменданта в лагере был сформирован охранный батальон полиции. В основном из числа пленных украинцев. Немцы умело использовали разно национальный состав страны, с которой воевали, – изъявившие желание перейти на сторону вермахта белорусы отправлялись служить в Украину, а украинцы оставались в Белоруссии, чтобы не было связи со своим народом, чтобы совесть сильно не мучила стрелять по своим. Начальником батальона полиции стал советский кадровый офицер по фамилии Мирченко. 
Говорили, что до войны Мирченко командовал стрелковым полком, имел жену и двоих детей, которых очень любил, и ради которых убедил себя, что он должен выжить на этой войне любой ценой, забывая, что дорога в ад проще всего мостится, прикрываясь именно заботой о близких. Никто, а меньше всего сам полковник, мог знать, в кого он превратится на этой должности. От него пахло кровью. Как потом говорил Петр Михайлович, таким людям как Мирченко уже нельзя было останавливаться, ни на секунду впускать в себя осознание того, что делаешь, иначе и жить не сможешь, и умереть тоже не сможешь, зная, сколько мертвых на том свете хотят заглянуть тебе в глаза. 
Его ближайшим помощником, палачом и адъютантом был веселый чернявый парень по прозвищу Мотька, одетый в снятую с кого-то кубанку с малиновым верхом и немецкий китель без знаков различия. Мотька, наверное, в чем-то был даже сильнее своего командира. Чтобы заснуть, Мирченко требовался стакан самогона, а Мотька засыпал спокойно, улыбаясь, как ребенок, в предвкушении нового дня.
Батальон полиции взял на себя охранные и карательные функции внутри лагеря, а затем ему перешла и охрана периметра.
Но страшнее немцев, страшнее Мирченко, глаза которого со временем стали пустыми, как у рыбы, оказался голод. На сутки каждому пленному выделялось сто граммов суррогатного хлеба и два половника горячей воды с кусочками гнилой картошки и примесью соломы. Многие пленные, не имея кружек или консервных банок, получали похлебку прямо в пилотки, после вылизывая мокрую ткань. Ели стоя или сидя на земле возле бараков. Кусок мокрого черного хлеба принимали в ладони. Он был ценнее всего золота мира. 
Ждали нового дня только из-за этого куска. Ради пайки хлеба могли предать, могли убить. 
От голода пухли ноги, лицо, все тело становилось одутловатым. При нажатии пальцем на коже надолго оставалось белое пятно. Ситуация осложнялась тем, что многие пленные попадали в лагерь уже истощенными, ранеными, потерявшими много крови. Они уже не могли восстановиться. 
Горячая баланда не насыщала ни тело, ни глаза. После выдачи люди часами сидели на земле, и продолжали скрести ложками по пустым котелкам и консервным банкам. Голод отнимал последние силы, отнимал сознание, можно было целый день пролежать в бараке, неподвижно глядя в какую-то точку, не имея ни одной мысли в голове. Жевали все: землю, кусочки кожи, резину, траву. По ночам видели яркие, ярче, чем реальность, сны, где непременно присутствовала еда, целые столы еды, – торопясь ели ее, но она не насыщала даже во сне. Некоторые так и оставались внутри этих снов, – утром их находили с остекленевшими открытыми глазами, уже не реагирующими на свет. Старосты бараков старались как можно дольше не докладывать администрации об умерших, оставляя их лежать на нарах вместе с живыми, чтобы получать на них хлеб. То же самое делали и санитары в лагерном лазарете. 
Теперь каждый из обитателей лагеря знал, что несет с собой отказ Сталина подписать договор Женевской конвенции о гуманном отношении к военнопленным. 
От голода и тоски плена хотелось выть. От мыслей, что твоя семья из-за тебя не получает продовольственных карточек, а детей заставляют отрекаться от отца-труса, тоже хотелось выть. Завыть волком в небо, чтобы вой поднялся к самим звездам, которым нет никакого дела до страданий людей на земле. Было бы легче, если бы немцы вообще не давали никакой пищи, после пяти суток резей в животе чувство голода бы притупилось, затем и вообще исчезло, пришла слабость, а мысли бы стали чистыми и ясными, неподвластными земному притяжению. Лагерная пайка не давала жить, но и быстро умереть она тоже не давала.
Приблатненный парень с наколками украл у своего старосты все накопленные запасы лишнего хлеба, двадцать с лишним кусков. Торопливо глотая, съел их в один присест за бараком. А когда его били, смеялся оскаленным, окровавленным ртом прямо в лицо старосте, потому что ему было плевать, что с ним сделают, – с сытым. 
Странно была все-таки устроена его совесть. Он мог украсть, мог обмануть, мог отнять похлебку даже у умирающего, но не переходил на сторону немцев, хотя ему предлагали. Свой отказ он не мог даже сформулировать словами, говорил только, – «родился бы немцем, был бы немец, а так, как я, против своих…?», – оставаясь верен какой-то своей, внутренней правде.
 
Хотя перейти на службу вермахту казалось единственным разумным путем. Судьба словно подталкивала людей к этому, плотно закрывая все остальные выходы. Достаточно было лишь попросить разрешения поговорить с офицером отдела «Абвер» и все сразу менялось, – человеку переставали сниться сны с призрачной едой, еда была настоящей, и сколько хочешь, а завшивленную грязную гимнастерку сменял новенький полицейский китель или форма частей РОА, или красноармейское обмундирование курсанта разведшколы. 
Тем более, что все находящиеся в лагере и так считались изменниками Родины. 
Немецкое командование умело использовало приказ № 270 в своих целях, его зачитывали на построениях каждое утро, постоянно твердили, – «ваша страна от вас отказалась, вы для нее предатели, мы знаем, что половина из вас уничтожила свои документы, назвавшись чужими именами, вы теперь никто, вас уже нет, вы навечно останетесь в списках пропавших без вести, похороненные в общей яме. У вас есть только две возможности, – или сдохнуть здесь в полной безызвестности, или выбрать путь сотрудничества с доблестной германской армией. Красная армия разбита, ваше правительство бежало из Москвы, через месяц-другой война закончится, и вы сможете вернуться к своим семьям живыми». 
И многие пленные в бараках думали так же. «Кожу за кожу, а за жизнь свою человек отдаст все, что есть у него….». Искушение пойти путем наименьшего сопротивления легко находило нужные слова для каждого. Кто-то переходил к немцам из-за идейных соображений, хотя большинство таких отсеялись еще на сборных пунктах; кто-то искусственно находил в себе какие-то старые обиды на советскую власть и неосознанно культивировал их, пока они не достигали нужного размера. Кто-то просто хотел жить, в любом качестве, лишь бы жить, а кто-то убеждал себя, что немцев можно перехитрить, что его смерть здесь бессмысленна, а жизнь еще может принести кому-то пользу. 
Как, например, младший лейтенант и оба его бойца из Сашиного барака.
– Война идет, а мы в стороне, – тихо сказал он как-то вечером на нарах Саше и Андрею Звягинцеву. – Сидим здесь, как мыши под веником, ждем, когда подохнем. Посмотрите, на кого все похожи…. Тени, а не люди, все мысли только о жратве, о завтрашней пайке хлеба. Скоро все в животных превратимся. А наши под Ельней насмерть стоят…. 
– Что ты предлагаешь? – также тихо спросил его Андрей.
– Записаться в полицию. Военная хитрость…. Пусть все думают, что хотят, нам бы только оружие в руки взять. И при первой возможности – в лес. Если наших там не найдем, создадим свой отряд. Погибать – так в бою. Хоть сколько-нибудь немцев с собой прихватить, хоть сколько-нибудь…. Не зря жизнь прожить, понимаешь?
Оба его бойца полностью разделяли мнение своего бывшего командира. Они втроем по-прежнему составляли одно целое, шепчась о чем-то в бараке по ночам. Но Саша и Звягинцев уже давно знали, что настоящим лидером в их тройке является вовсе не лейтенант, а один из его бойцов, крепкий, молчаливый, заточенный на действие крестьянский парень откуда-то из-под Тамбова. И девятнадцатилетний командир, и второй солдат жили мыслями этого парня, незаметно для себя делая их своими. 
– Давай с нами, – шептал младший лейтенант. Он говорил и с Андреем и с Сашей, но обращался все-таки только к Звягинцеву. Сашу все считали мальчишкой, случайно попавшим в водоворот войны. В любых серьезных разговорах ему доводилось только роль слушателя. 
– Повоюем, говоришь? – усмехнувшись, спустя долгую паузу произнес Андрей.– Думаешь, – вот так, просто? Промаршируете недельку на плацу в белых повязках, затем дадут в руки винтовки, повязки на землю, и в лес, к своим? Не обманывайся, лейтенант…. Не немцев ты обманешь, а себя. Знаешь, есть одна минута в моей жизни, которую я себе никогда не прощу. Всего одна минута…. Когда руки вверх поднял. И чтобы я потом не делал, мне ее уже не вернуть. А ты предлагаешь мне пройти дальше…. Нет, лейтенант. Себя можно обмануть только на время…. Твой путь в никуда. Не уйдете вы в лес. Это точка невозврата уже для самого себя….
Саша никогда не разговаривал с Андреем о моменте сдачи в плен. По молчаливому обоюдному согласию они обходили эту тему стороной, чтобы попытаться заново научиться уважать себя и друг друга. Сейчас Андрей затронул ее, и Саша был благодарен ему за это. Они струсили, растерялись, но они не предатели. Слова Звягинцева – сбивчивые, жесткие, выражали мнение многих людей, которым сейчас приходилось делать свой главный в жизни выбор. Этот выбор почти не озвучивали, он проходил в сердце, в тайне, наедине со своей совестью, и никто не знал, как мучительно человек принимал для себя свое решение. 
Он просто выходил на утреннем разводе из строя, прося разрешения поговорить с администрацией, или продолжал оставаться в строю.
Прав, ох, как прав был Петр Михайлович, говоря о соблазне скинуть терновый венец. Во время войны всегда есть место подвигу. Есть подвиги яркие, заметные, совершенные на глазах своих товарищей в момент высшего душевного подъема. А есть подвиги, совершенные только перед самим собой. И этот подвиг был не разовым, его надо было повторять каждый день, потому что выбор продолжал оставаться, пока человека не отвозили в телеге по улице Новый Путь. Петр Михайлович говорил, что такой подвиг сродни христианскому, потому что борьба с искушением с момента принятия решения никуда не уходит, она продолжается снова и снова до самой смерти. Отверженные, безымянные, забытые, люди совершали в плену свой мученический подвиг каждый прожитый день, оставаясь чисты перед своей совестью, и перед своей Родиной, которая от них отреклась.
На следующий день младший лейтенант и оба его бойца вышли из строя и, переговорив с Мирченко, записались в полицейский батальон. Дальше их пути разошлись. Один из бойцов, тамбовец, тот самый теневой лидер, по слухам попал в диверсионную школу. Второго перевели в роту охраны какого-то железнодорожного моста, и только младшему лейтенанту было предложено проявить себя, оставаясь в лагере. Вместо винтовки он получил деревянную дубинку. На построениях лейтенант теперь стоял возле Мотьки и Мирченко, стараясь не встречаться взглядом с пленными. Продолжал убеждать себя, что поступил правильно. Представлял, как в его руки попадает граната, и он взрывает себя в казарме полицейского батальона, доказывая всем, что остался самим собой. 
А затем случился побег. Сбежал военнопленный из выводной команды, работающей за территорией лагеря. Это произошло в районе Нижнего рынка. Район оцепили, подняв по тревоге роту немцев и весь полицейский батальон. Беглеца не нашли, но зато нашли дом, где пленному помогли переодеться. Младший лейтенант участвовал в обысках близлежащих домов вместе с Мотькой и Мирченко. На одном из задних дворов они обнаружили грязную солдатскую гимнастерку и пилотку, засунутую за поленницу дров. 
– Куда он ушел? – бесцветным голосом спросил Мирченко хозяйку дома, прижимающую к себе шестилетнего сына.
– Я не знаю…. Я же в доме была, когда он во двор забежал. Я ему ничего не давала. Он сам с веревки во дворе штаны и рубашку мужа снял…. Что я могла сделать? – лепетала женщина, с ужасом глядя в пустые глаза Мирченко.
За помощь красноармейцам полагалась смертная казнь. Об этом предупреждали листовки, расклеенные на телеграфных столбах и углах домов. – «Груз какой-нибудь найди. Что-нибудь тяжелое», – коротко приказал Мирченко младшему лейтенанту, прервав хозяйку. Еще не понимая, что он хочет, лейтенант нашел в сарае ржавый железный кусок трака от трактора. А когда понял, стал бледным, бесцветным, словно вся кровь сошла куда-то с лица. 
Женщину и ее шестилетнего сына повесили тут же во дворе, на старой замшелой яблоне. Причем к ногам ребенка прежде привязали кусок трака, чтобы увеличить нагрузку на веревку, чтобы маленький вес ребенка не давал ему долго дергаться в петле. И от этого нечеловеческого, извращенного милосердия Мирченко лейтенанту хотелось закричать. Он принял непосредственное участие в казни, – делал все, что ему приказывали, не прекословил, не отказывался, его только трясло, когда он выбивал подпорку из-под ног женщины. 
Всю последующую ночь он пролежал в полицейской казарме без сна, смотря в темноте на потолочную балку. В какой-то момент даже снял брезентовый брючный ремень с галифе. А на утро снова стоял на разводе вместе с Мирченко и Мотькой. Вскоре его перевели в карательный батальон «Митте». 
Позже ходили слухи, что он дослужился там до звания капитана. 
Говорят, Господь иногда забирает душу человека раньше его смерти. Тело еще ходит по земле, дышит, разговаривает, пьет самогон, но сны ему больше не снятся. А если и снятся, то какие-то кровавые тени или бескрайние тоскливые болота, где он бродит в сырых туманах в полном одиночестве. Он забыл, что есть Бог, – спящая память смутно подсказывает, что есть кто-то, кто может вывести его на дорогу, но как Его позвать, капитану «Митте» вспомнить уже не удавалось. 
Вся его дальнейшая судьба была лишь инерционным движением его выбора.
Места лейтенанта и его бойцов на нарах заняли другие. Пленные все продолжали прибывать. Начались затяжные дожди, земляной пол в бараке превратился в грязь. С прорех крыши лились струйки воды. И просовывая по ночам руки в рукава тонкой гимнастерки, поднимая воротник на лицо, Саша часто думал о том, что, человек действительно не знает, что для него хорошо, а что плохо. 
Потому что еще неизвестно, кому больше повезло, – взявшему на себя его судьбу сибиряку, засыпанному землей в общей яме в ста метрах от лагеря, – или ему, оставшемуся жить, чтобы мучиться и умирать еще тысячи раз.
 
XVI
 
Весть о том, что в Масюковщине открылся лагерь для военнопленных, облетела всю округу. По вечерам за ограждением собиралась толпа гражданских. Это были в основном женщины, искавшие своих мужей, братьев и сыновей.
– Боря! – неслось над лагерем с вольной стороны. – Юра…! Степцов Иван, люди, милые, может, слышал кто? Иван Степцов, передайте, его мама ищет…! Лейтенант Изюмов Николай…, Коленька!
Лейтенант Николай Изюмов, мертвый, изуродованный, без рук и лица, полузасыпанный землей, лежал сейчас возле искореженной противотанковой пушки, одиноко стоящей на опушке леса под станцией Гатово, до последнего мгновения так и не отступив с вверенного ему рубежа. Рядом в разных позах лежали останки его солдат. Но мать об этом не знала и каждый день приходила к забору в отчаянной надежде увидеть сына живым. Невысокая сухая женщина в сером платке говорила себе, что она обязательно его найдет, день за днем живя только этой надеждой, потому что это страшно, когда человеку больше нечего ждать.
Другие никого не искали, они просто приносили к забору еду. Говорят, что конец света означает не окончание света вообще, а конец света Божьего, освещающего каждого человека, приходящего в мир. Конец жалости, милосердия и сострадания. Если это так, то до него было еще далеко. Люди, – особенно женщины, особенно одинокие, – те, кто до войны жалел голубей и кошек больше, чем людей, несли пленным последнее, – вареную картошку, сухари, лук, и обязательно что-нибудь для полицаев, чтобы они передали продукты в лагерь. Это для правительства, ну, и для тех, кому просто необходимо кого-то попрекать, пленные были изменниками, а для этих женщин они оставались несчастными мальчишками со страшной судьбой. 
Дети близлежащих деревень воровали дома у мамок хлеб, чтобы перебросить его через ряды колючей проволоки. 
По лагерю ходили слухи об одной крестьянке в накинутом на волосы черном платке. Говорили, что она два дня подряд подходила к лагерю, но стояла чуть в стороне от остальных, внимательно наблюдая за охраняющими запретку полицаями. По каким-то своим признакам она вычислила среди них старшего, и на третий день принесла ему плетеную корзину, в которой лежали яйца, сливочное масло, огромный кусок сала и бутыль с мутным самогоном. Кроме корзины женщина передала полицейскому золотые сережки и колечко, завернутые в тряпочку.
– Ладно, баба. Забирай. Который из них твой? – нехотя согласился полицай, пряча золото в карман широкого галифе и принимая корзину с продуктами.
– Вася…! – крикнула женщина, подойдя к ограждению, за которым, протягивая руки сквозь проволоку, стояли сотни изможденных военнопленных. – «Я Вася», – тут же отозвался кто-то из них.
– Вот его. Муж мой, – волнуясь, попросила крестьянка. 
– Ладно. Жди здесь.
Полицейский пошел в лагерь, поговорил с всесильным Мирченко, и тому как-то удалось решить этот вопрос с немцами. Через полчаса тот же полицейский вывел за ворота совершенно ошеломленного парня в рваной гимнастерке. Кисть его левой руки была замотана черными от заскорузлой корки крови бинтами. Парень растеряно улыбался, еще не веря в случившееся. Что это был за Вася, и Вася ли он вообще, осталось загадкой. Они с женщиной явно не знали друг друга. Он просто отозвался на ее крик. Может она, устав от беспросветного одиночества, хотела приобрести себе мужа, в надежде, что он будет ее благодарить всю оставшуюся жизнь, может ей был нужен работник, может она преследовала какие-то другие, абсолютно прозаические, земные цели, кто знает…? Но наблюдающим за их уходом пленным хотелось верить, что она просто спасла его, потому что знала, что спасая одного, спасаешь целый мир.
Этот случай передавался слухами из барака в барак. Сама возможность выкупа, мысль о том, что тебя могут отпустить за самогон и золотые побрякушки будоражила души. Даже те, у кого родные и близкие находились за далекой линией фронта, каждый вечер спешили к ограждению, приподнимаясь на цыпочки, вытягивая шеи, всматривались в лица толпившихся за забором женщин в безумной надежде увидеть там знакомое лицо. 
– Боря…! Иван…! Коленька…! – неслось с той стороны.
– Света, Света Кольцова, Краснозвездная пять дробь три…. Люди, кто из Минска, передайте ей, что я здесь, живой, – кричали в ответ из лагеря. Через ряды проволоки летел хлеб, летела картошка. Немцы смотрели на гражданских пока сквозь пальцы. Полицаи делились с ними и самогоном и салом.
Саша приходящих женщин не видел, их барак находился далеко от ограждения, в самом центре лагеря. Но крики были слышны. Один раз ему почудилось далекое, – «Бортников! Бортников!», но он решил, что ослышался, или звали какого-нибудь однофамильца. Его мама и сестричка находились в Смоленске, а может и дальше, судя по тому, что под Смоленском уже шли ожесточенные бои. Они его звать не могли, а отца он уже не надеялся увидеть живым. 
Если бы кто-нибудь после спросил Бортникова, как он прожил первые два месяца в лагере, Саша бы ответил, что не помнит. В то время ему снились необычайно яркие, насыщенные сны, – их было много, они приходили сразу, как только закрывались глаза. Яркие, необыкновенно светлые и добрые сны, казалось, компенсировали его пассивное дремотное состояние в реальности, сама реальность из-за них казалась сном, отличаясь от сновидений лишь своей последовательностью. А из лагерной жизни запомнилось только постоянное, изматывающее чувство голода. 
И так худощавое мальчишеское тело похудело до невозможности, а затем стало одутловатым, словно под кожей собралась вода. Сытые крупные вши ползали по всему телу. Внутренние швы гимнастерки блестели от их яиц. И руки, и живот, и ноги были покрыты мелкими незаживающими язвами от постоянного расчесывания. Одежду можно было постирать только в луже, воду в барак дежурные приносили в бачках, и ее не хватало даже напиться. То время стерлось, исчезло из его памяти. Но один светлый сентябрьский день запомнился навсегда. 
В этот день, на утреннем разводе Сашу записали в выводную команду, направляемую на работу в город. Это был его первый выход за пределы лагеря.
Руководил выводной командой лейтенант Гольтц. 
Правду говорят, – чтобы узнать человека, надо ему дать неограниченную власть. До войны лейтенант Гольтц был обычным юношей; часто добрым, мечтательным, сентиментальным, тихим, любящим родителей. Чтобы вытащить наружу своего демона, ему надо было попасть на военную службу в тыловое подразделение группы армий «Центр» и оказаться на оккупированной территории, в должности офицера комендатуры лагеря Липпа. Говорили, что он лично расстреливает ослабевших или нерасторопных пленных. 
В этот день выводной команде предстояло разбирать развалины жилых домов на Немиге. Путь к месту работы был долог. Колонне пленных надо было пройти через несколько деревень, затем пересечь частный сектор Татарских огородов. День обещал выдаться погожим, ярко светило солнце, хотя в воздухе уже чувствовалось приближение холодов. Летала паутина. Листва на деревьях окрасилась в красные и желтые цвета. 
Весь путь до центра Минска Саша оглядывался по сторонам, узнавая и не узнавая родной город. За два месяца он не видел никого, кроме пленных и немцев, и сейчас жадно всматривался в лица попадающихся на пути прохожих. Лица эти выглядели испуганными, люди старались отойти подальше от колонны грязных, истощенных красноармейцев, окруженных автоматчиками с овчарками. 
Окраины Минска казались нетронутыми войной. Переулки, сады, лавочки, открытые ставни в деревянных домах за палисадниками. Даже магазины работали. Ближе к центру стали попадаться пожарища, пустые участки с обгоревшими до черноты фрагментами стен. Сам город оставался в развалинах. 
Лейтенант Гольтц остановил колонну на одном из перекрестков, засыпанном обломками рухнувшего дома. Надо было освободить от завала проезжую часть. По его приказу около сотни пленных растянулись в цепочку, передавая друг другу каменные обломки и аккуратно откладывая небитый кирпич в отдельную кучу. Работа должна была идти быстро, четко, слаженно, без задержек. Сложив руки за спиной, лейтенант наблюдал за пленными, ожидая повода, когда будет можно кого-нибудь наказать. Ведь для слабых людей нет большего удовольствия, чем самоутвердиться за счет еще более слабых. 
И такой повод скоро появился.
На разбомбленном перекрестке сохранилось единственное уцелевшее здание с плакатом на немецком языке возле подъезда с колоннадой. Вскоре из здания вышел офицер и два солдата с повязками на рукавах, – комендантский патруль. Весело поглядывая в сторону работающих пленных, немцы остановился возле Гольтца. Зазвучала германская речь и смех. А несколько минут спустя к зданию подъехала блестящая от черной лаковой краски легковая машина. Первым на тротуар вылез седой немецкий офицер в чине майора, а за ним молодая женщина с модной довоенной прической, в коротком, выше колен, цветастом платье. Офицер взял ее под руку. Женщина улыбалась. 
Саша смотрел на эту пару почти механически, сознание было занято передаваемыми из рук в руки обломками. Отвлечься было нельзя, Гольтц только этого и ждал. В какой-то момент женщина, еще сохраняя на лице ненужную улыбку, мельком посмотрела в сторону работающих красноармейцев и вдруг остановила взгляд на Саше. Как только они встретились глазами, Саша ее тоже узнал. Это была Алла. С последней встречи она почти не изменилась, только чуть похудела, да еще губы были накрашены ярче, а в зеленых глазах блестела наигранная веселость. 
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Она видела его таким, какой он есть, – заросшего, грязного, с затравленным взглядом, в чужой солдатской гимнастерке, с заострившимся от истощения лицом. А он видел в ней лишь призрак прошлого, которое осталось для него сном. 
Их встреча взглядами длилась не более двух секунд, но этого было достаточно, чтобы Саша замешкался. Он не успел подхватить передаваемый ему большой обломок цемента, и обломок с глухим стуком упал прямо возле его ног. 
Следующее, что он успел отметить какой-то отдельной картинкой, была улыбка Гольтца. Лейтенант отошел от своих собеседников, и направился к нему, на ходу расстегивая кобуру. Еще он успел заметить движение пожилого офицера, майор чуть потянул Аллу за руку, приглашая ее зайти в здание, но она замерла на месте, продолжая, не отрываясь, смотреть на Сашу, и майор покорно остался рядом. У Аллы сейчас была своя власть над этим седым, наверное, очень могущественным майором, – пусть недолгая, но была.
Гольтц подошел вплотную к Саше. Пистолет с тупоконечными пулями в медной оболочке в обойме приятно тяжелил руку. Он прижал дуло Саше в лоб, его губы подрагивали, можно было не сомневаться, что сейчас ударит выстрел. Весь мир пришел в движение и куда-то поплыл, поплыло небо над головой, земля, лица красноармейцев, глаза Аллы и близкая улыбка Гольтца. «Вот так умирают?», – беззвучно спросил сам себя Саша, вдруг осознав, что вся его жизнь сжалась до размеров минуты, и эта минута оказалась просто сном, который он прямо сейчас и забудет. От нахлынувшей слабости подкашивались ноги.
Позже другие пленные сказали ему, что он вел себя достойно. Не просился, не умолял, не ползал в ногах. Его только трясло. Была лишь пустота и полная слабость в ногах. Когда ствол пистолета уперся ему в лоб, его трясло так сильно, что лязгали зубы. Он ничего не видел и не слышал, не чувствовал даже сталь ствола, плыл куда-то в тумане, наполненном противной внутренней дрожью. 
– «Все», – четко произнес внутри чей-то голос. И это было действительно все, если бы не ангел-хранитель, невидимо и невесомо сидящий на плече каждого человека.
– Найн, Йохан, найн, – весело закричал Гольтцу офицер из комендантского патруля. Он что-то сказал одному из своих солдат, тот быстро побежал в здание с плакатом и спустя минуту вернулся, держа в руках фотопират. Следующие десять минут немцы по очереди фотографировались с Сашей, одной рукой прижимая его за шею к себе, другой приставляя к голове пистолет. 
Снимки должны были получиться отличными, слишком уж выразительным было искаженное лицо этого молоденького солдата с кричащими глазами. 
Он не видел, как Алла отвернулась и пошла с майором в здание. Потом немцы фотографировали остальных работающих красноармейцев, а ему разрешили сесть на землю. Кто-то из немецких солдат протянул ему зажженную сигарету. И не было ничего для Саши важнее этой сигареты, не было у него в ту минуту ни мамы, ни сестры, ни отца, ни прошлого, ни будущего, вообще ничего не было, важность имел лишь этот обжигающий пальцы окурок. 
Возвращаться в мир не хотелось. 
По дороге обратно в лагерь лейтенант Гольтц думал о том, что хорошо бы сегодняшние снимки сразу после проявления выслать своим родителям. Саша ни о чем не думал. Осознание того, что сегодня все могло закончиться, но не закончилось, и завтра он снова проснется в переполненном гудящем бараке, с одними мыслями о еде, наполняла сердце беспросветной тоской. А когда колонна вернулась за лагерные ворота и пленных распустили по баракам, он подошел к Андрею Звягинцеву и твердо сказал, почти не заботясь, что его услышит кто-нибудь из посторонних:
– Я буду пытаться бежать. Если еще раз запишут в выводную команду, рвану за оцепление. Пристрелят, – значит пристрелят. Плевать. А если оставят в лагере, сбегу отсюда. Еще не знаю как, – но сбегу. Ты со мной?
– Поймают, – мучить будут, – с каким-то странным выражением произнес Андрей Звягинцев, разглядывая Сашу, словно увидел его впервые. 
– Пусть мучают. Зато все кончится. Ты со мной? – упрямо повторил Саша, смотря другу прямо в глаза. 
– Спрашиваешь…. Конечно, – ответил лейтенант. – Сам хотел предложить. А вышло, что ты первый….
 
XVII
 
Выжить в лагере в Масюковщине, как впрочем, и во всех лагерях можно было только в одном случае. По примеру древнего китайского императора сжечь за собой все мосты. Сжечь все надежды на помощь со стороны. Надо было окинуть взглядом кусочек неба над плацем, комендатуру, вышки, серых бесцветных людей возле бараков, и сказать себе, – «отныне это мой мир. И он не измениться, пока я сам не начну его менять». 
Если бесконечно сожалеть о случившемся, с тоской перебирая в памяти образы навсегда потерянных дорогих сердцу людей, то можно через месяц броситься на ограждение, под прицельный выстрел часового с вышки. Некоторые так и поступали, повисая на проволоке. И потом еще долго висели, собирая над запреткой воронье. Или в отчаянном порыве выйти из строя, и пойти на господина коменданта с заточенной оловянной ложкой в руке, как это сделал оглохший от контузии майор Гурин из разгромленной 100-й стрелковой дивизии.
Пропасть отчаяния – самая глубокая из всех пропастей. Потому что человек может унести с собой в вечность то состояние, в котором его призвал Господь. Чтобы победить отчаяние, надо было перестать цепляться за прошлое, и не ждать никакого чуда в будущем. Пустые мечты лишь расслабляют волю. Надо было перестать надеяться, что тебя кто-то накормит, пожалеет, спасет. Надо было заново наполнить свою жизнь смыслом, – большим, чем просто пассивное «выжить». Люди без цели, как корабли без курса, им не достичь никакой земли, кроме дна.
 
У Саши и Андрея Звягинцева смысл появилась в момент решения о побеге. Им снова захотелось жить. Они даже просыпаться стали с приподнятым настроением. 
Мир вокруг изменился; все стало другим, все наполнилось важным, тайным смыслом. Каждая мелочь теперь имела значение. Они изучали порядок смены постов, изучали характеры охраняющих периметр полицейских, их привычки, их взаимоотношения между собой и с немцами на вышках. Бабье лето заканчивалось, дни становились короче, и они старались максимально дольше задержаться в темноте возле барака, изучая тени от света электрических лампочек возле комендатуры, периодичность лучей прожекторов, и в какие места гуще ползет осенний туман с реки. Теперь все стало важным.
Побеги или попытки побегов в лагере случались часто, но все они происходили за забором. Пленные бежали с выводных работ. А Сашу в выводную команду больше не записывали. До весны сорок второго года немцы вообще мало рассматривали военнопленных как рабочую силу. 
А с жилого сектора удачных побегов еще не случалось.
Как то ночью Саша проснулся от протяжного воя сирены. Тут же с ближайшей вышки ударил крупнокалиберный пулемет. В прорехах крыши саму вышку видно не было, но был виден кусочек ночного неба перед ней; он вдруг осветился красными отсветами. Страшно и громко били в темноту пулеметные очереди. 
Звук очередей раскатами расходился в ночной тишине по всей округе.
– Может, какой-нибудь барак поднялся? И на запретку попер? А может, бунт начался? – испуганно спросил у Саши сосед справа. 
Но оказалось, все дело в одном единственном неудавшемся беглеце, парнишке восемнадцати лет из соседнего барака. Сразу после проверки он спрятался где-то в темноте, и когда лагерь заснул, пополз под рядами ограждения, набрасывая ватник на проволоку. На втором ряду его заметили. Сейчас он неподвижно лежал в пятне света перекрещивающихся лучей прожекторов. А немец у пулемета просто развлекался, он не давал парнишке отползти ни назад, ни вперед, заставляя его не шевелиться и закрывать руками голову. Близкие попадания пуль забрасывали его фонтанчиками земли. Вскоре к нему прибежали поднятые по тревоге злые, запыхавшиеся полицаи из караула. 
Беглецу в эту ночь не повезло дважды. Его могли пристрелить сразу, как только заметили, а могли вызвать караул и дать испить чашу до дна. На утреннем построении весь лагерь увидел его на виселице, подвешенным за подбородок на крюк. Перед тем как повесить, парня били смертным боем, караул вымещал на нем злобу за прерванный сон. Лицо парнишки было изуродовано, руки связаны за спиной. Он кричал, вернее, мычал в крик несколько часов подряд, текущая в горло кровь не давала ему дышать, он кашлял, дергался, снова мычал и раскачивался на веревке. Смотреть на него было невыносимо. 
– С нами этого не произойдет. Во всяком случае, живыми они нас не возьмут, – сказал Андрей Звягинцев, когда они возвращались с построения обратно в барак. Саша согласно кивнул головой. Как бы человека ни била жизнь, ему все равно кажется, что самого плохого с ним все-таки не случится. Что-то знает наша душа, или она обманывает нас, заставляя пройти по судьбе весь путь до конца, заманивая надеждой на обязательное чудо.
Тот паренек полез не подготовлено, на «ура». Андрей и Саша считали, что готовятся. Они впитывали все крупицы информации; все слухи, случайные разговоры полицаев, случайные слова охранников, выносящих из немецкой столовой корм для собак. Взгляд обоих стал цепким, внимательным. Они бесконечно спорили, постепенно создавая и оттачивая свой план.
Прежде всего, нужно было ночью выбраться из барака. Здесь они проблем не видели. Их барак являлся всего лишь старой, наполовину сгнившей деревянной конюшней. Если подлезть под нары, то можно было незаметно оторвать пару трухлявых, источенных муравьями досок без особого шума. Дальше предстоял долгий путь до запретки. Ползком и перебежками им предстояло пересечь пространство двух соседних секторов, избегая освещенных мест и случайных лучей прожекторов. Затем их ждала запретка, где по слухам на одном из рядов по ночам пускают электрический ток.
При свете дня они изучали свой будущий ночной путь. Прикидывали для себя панораму с вышек. 
– Поползем прямо под вышкой. В наглую, – убеждал Саша Андрея, когда они уединялись где-нибудь за бараком, подальше от чужих ушей. – Возьмем с собой обломок доски. Ставим ее как распорку для нижнего ряда. И потихонечку, без звука переползаем дальше. Прямо под ногами часового. С других вышек его слепить не станут, у каждого свой участок…. Если повезет, часовой вдоль заборов прожектором светить будет, а не вниз смотреть. 
– Вот именно. Если повезет, – мрачно отвечал Андрей. – Твою мать, как слепые котята…. Ничего не знаем…. 
И это было правдой. Вопросов существовало больше, чем ответов. Так и оставалось неизвестным, пускают ли овчарок между заборами каждую ночь, или это происходит по усмотрению начальника караула. Не у кого было выяснить, где именно проходят провода под током, и есть ли свободный проход под вышкой, или там спутанные кольца проволоки? Вопросов существовало больше, чем ответов, но не в силах отказаться от мысли о побеге, и Саша и Андрей постепенно заменяли ответы надеждой на чудо. То самое чудо, в которое так верил паренек, висящий сейчас на крюке. 
– Надо ползти под вышкой. Чем смелее, тем лучше. А что и как, там, на месте разберемся, – упрямо повторял Саша, сидя на корточках возле задней стены барака. Чем больше он думал о побеге, тем сильнее волновался. Сейчас главным было не затянуть время, не откладывать побег на бесконечное «завтра». До конца все равно все не просчитаешь, а чем больше думать о предстоящем риске, тем меньше шансов, что они вообще когда-нибудь решатся, и их побег может из реальности незаметно превратиться в обычную пассивную мечту. 
– Ладно. Поползем под вышкой, – чувствуя то же самое, согласился Андрей. –Тогда будем последовательны. Выберем самую неподходящую смену. Когда по лагерю дежурит сам Липп. Охрана его боится не меньше нашего, а значит, все будет по графику. Смены – минута в минуту, обходы точно по расписанию. Часовые на вышках не будут шляться друг к другу за сигаретами. Меньше шансов для неожиданных встреч.… Хорошо бы еще два немецких кителя достать. Эх, хоть раз бы ночью на эту запретку взглянуть….
Итак, решение было принято, дата назначена. Было решено переползать запретку перед самым рассветом, когда на землю полосами ложится туман. Овчарок к тому времени должны были уже увести. Их всегда уводили перед сменой караулов. До смены у беглецов имелось около пятнадцати минут. Медные провода под напряжением должны были висеть вдоль проволоки, – как их разглядеть в темноте, осталось непонятным. Предполагалось ползти один за другим в полном молчании, под ограждения ставить распорку, один ее придерживает, другой проползает. Если заметят хоть одного, – не прятаться, не отползать, а вставать, и бежать прямо на вышку. Тогда из пулемета по ним откроют прицельный огонь и живыми в руки немцев они уже не попадут. Живыми им попадаться было никак нельзя, особенно, когда дежурит Липп. Это они решили сразу.
Оставалось нервничать и ждать подходящую смену. Своими планами о побеге Саша и Андрей поделились только с Петром Михайловичем; не позвать его с собой они не могли, слишком много места занимал Петр Михайлович в жизни каждого. Но он отказался, не объясняя причин. 
А затем произошло следующее:
В один их вечеров, когда уже стало темнеть, а пленные, разбившись на маленькие группки, сидели на корточках возле барака, ожидая сигнала к отбою, к Саше подошел староста их сектора, – крепкий уральский мужик с вечно хмурым, словно затвердевшим в недовольстве лицом.
– Бортников, – позвал он, остановившись возле Саши и Андрея. – Пошли со мной. Начальство тебя вызывает.
Это было совершенно неожиданно. Никто раньше Сашей не интересовался. Для администрации и полицаев он оставался на уровне, – «эй, ты»; одним из безликих представителей расходного человеческого материала, цифрой в отчетах и ведомостях. Тем удивительней был вечерний вызов. Саша мгновенно испугался. 
– Хватит переглядываться. Давай, шевелись Бортников, – раздраженно поторопил староста, хмуро поглядывая на Сашу и Андрея. Бросив последний многозначительный взгляд на Звягинцева, Саша поднялся и пошел вслед за старшиной.
На пустом плацу их ждал незнакомый молодой чернявый полицейский. Он был одет в новенький немецкий китель с белой повязкой на рукаве. Парень щелкал семечки, к губе прилипла заметная издалека белая шелуха.
– Куда мы идем? – спросил его Саша, когда староста, оставив их на плацу, пошел обратно в барак.
– Ты хочешь знать, куда тебя ведут? – с ухмылкой переспросил полицай. В полиции он был явно на своем месте, – пошел на службу к немцам, чтобы делить колхозы и вешать большевиков. На его плече висела короткая немецкая винтовка. Похоже, он был не из роты внутренней охраны, а из тех, кто охранял периметр, а это было вообще необъяснимо. Единственным предположением у Саши было, что кто-то подслушал их разговоры о побеге и его вызывают на допрос. Но они прошли мимо здания комендатуры и направились к первым, внутренним воротам лагеря.
«Куда меня?» – в полном смятении с тоской думал Саша, следуя за щелкающим семечки полицаем. Быстро темнело, на столбах кое-где с шипением загорелись электрические лампочки. Но главное изумление ожидало его, когда полицай что-то негромко сказал немцу с автоматом возле ворот, и тот, открыв боковую калитку, беспрепятственно выпустил их на запретку. Они пошли по проходу между рядами трехметровых заборов из колючей проволоки.
– Че замолчал, комсюк? – вполоборота, весело спросил полицай. – Сейчас отведу тебя подальше и расстреляю. Ссышь умирать?
Саша не ответил. Как бы он не был изумлен происходящим, сознание мгновенно запечатывало в памяти все, что видели глаза. Здесь находились ответы на многие вопросы, мучавшие их с Андреем. Во-первых, – никакой контрольно-следовой полосы между рядами не было. Под ногами была самая обычная растоптанная в пыль земля. Овчарок тоже не наблюдалось, хотя вдоль прохода была натянута стальная проволока, к которой ночью прикреплялись карабины, чтобы собаки бегали по проходу, оставаясь на поводке. Взгляд с фотографической четкостью отмечал для себя все полезные мелочи, – где лампочка на столбе светит ярко, а где чуть тусклее, и где на нижних рядах провисает колючая проволока. Мысли бежали по двойному пути, одна часть сознания работала на запоминание, вторая лихорадочно искала ответ, – куда его ведут?
Они шли по последнему проходу, вдоль забора, за которым была видна воля. Можно было просунуть через проволоку руку, и рука бы уже находилась на свободе. По правую сторону светился редкими огнями огромный стотысячный лагерь. 
Напротив водонапорной башни, где днем обычно находилась толпа гражданских, стояла одинокая женщина, подошедшая вплотную к ограждению. По ускорившимся шагам полицая Саша понял, что его ведут именно к ней. В следующий момент Саша разглядел в ней Аллу. Она стояла в сумерках в стороне от пятна света лампочки на столбе. На ней было короткое осеннее пальто. Модную прическу покрывала белая газовая косынка. Алла надела ее, чтобы не отличаться от приходящих к лагерю женщин, но все равно выглядела здесь совершенно чужой. Она представляла собой другой мир. От нее пахло духами. Слишком сильно накрашенные красным губы кривились в вымученной улыбке. 
– Вот ваш Бортников, – ухмыльнулся полицай. – У вас десять минут. Я буду рядом…. 
Первую минуту они смотрели друг на друга через проволочное ограждение в полном молчании. Даже в сумерках Саша видел, как Алла изменилась. С предельным вниманием взгляд отмечал появившуюся сеточку морщинок под усталыми глазами, две печальные складочки, идущие от носа к уголкам рта, – все беспощадные отметки времени и скрытых переживаний. И все-таки она оставалась красивой. 
Между ними был всего один разделенный проволокой шаг, но этот шаг скрывал в себе бесконечную пропасть. Три месяца войны раскидали их по разным мирам. Закрывая перед сном глаза, Саша уже не вспоминал свой солнечный уютный двор на Сторожовке; он видел повешенных, расстрелянных, умерших от голода красноармейцев, видел слепого курсанта летного училища, умершего сегодня возле него на нарах, видел лица немцев и полицаев, видел стограммовый кусок хлеба, ради которого вчерашние хорошие люди были готовы порвать соседу горло. 
– Зачем ты пришла? – через долгую паузу спросил он охрипшим голосом. 
– Я не знаю…, – ответила женщина, пытаясь улыбнуться. – Не знаю…. Когда я увидела тебя на перекрестке…, когда тебя хотели застрелить….. В общем…. На, держи, – спохватилась она, и просунула между проволокой бумажный сверток. – Тут колбаса, консервы ….. Я не знаю, зачем я здесь…. Просто хотела тебя увидеть…. 
– Подкупила полицейских? – спросил Саша, принимая сверток. Неожиданная встреча тяготила его. Он думал лишь о том, что от него воняет и стеснялся своего запаха и вида.
– Да. Пришлось поднять всю канцелярию, чтобы тебя отыскать. Хорошо еще, что ты записался под своей фамилией. Так бы не нашла, – Алла снова попыталась улыбнуться, но у нее ничего не получалось, накрашенные губы кривились в нервной гримасе. Каким-то шестым чувством Саша понял, что ей очень важно, что она сюда пришла. Скорее всего, причина крылась не в их довоенной симпатии, все это осталось в прошлой жизни, просто ей было необходимо за что-то получить прощение от своей совести. 
Она была здесь не для него, а для себя.
– Тот мужчина в парке…. Женатый. Помнишь? Он летчик. Его убили в первый день войны….. И еще многих больше нет. А я с немцами…. Молчи, ничего не говори…, – словно подтверждая его догадку, сбивчиво произнесла Алла. Подчиняясь безотчетному порыву, она просунула руку между проволокой и сжала ладонь Саши своими тонкими пальцами. Затем быстро продолжила. – Слушай…. У меня много знакомых немцев. Некоторые мне покровительствуют. Один очень влиятельный…. Я вытащу тебя отсюда. Я уже все выяснила….. У вашего лагеря в Минске есть что-то вроде филиала. Завтра или послезавтра тебя туда переведут и отпустят. Ничего не надо, никаких подписок о сотрудничестве, тебе просто выпишут документы, выведут за ворота, и все. Ваша квартира свободная, никто ее не занял. Просто вернешься домой, и эта проклятая война будет для тебя закончена. Завтра или послезавтра, потерпи еще день, хорошо…? Господи, какой ты худой…. Я сейчас почти ничего не брала, не знала, найду тебя или нет, но дома я тебя откормлю, ты отъешься…. Мальчики, что же они с вами сделали….
Глаза Аллы блестели. Пальцы сжимали и гладили Сашину грязную ладонь. Может, чтобы оправдать свою нынешнюю жизнь, ей было очень важно о ком-то заботиться, кого-то спасти? Она появилась в Сашиной жизни в самый момент чуда. И когда она поняла, что он примет ее помощь, ее глаза заблестели еще сильнее.
– А ты молодец, комсюк. Такую цацу подцепил, – с прежней ухмылкой сказал Саше щелкающий семечки полицай, когда они возвращались по запретке обратно в лагерь. 
Из лагеря доносились свистки к отбою. Наступила темнота, освещенные места сменялись тенями. Сейчас было самое время еще раз осмотреть путь ползком, но Саша не смотрел по сторонам. Он возвращался в лагерь со странным чувством, уже не как его обитатель, а как гость на день, как зритель со стороны. В сознании царило полное смятение. Мысли проносились короткие, несвязанные, путанные, но главная оставалась на месте, – завтра или послезавтра он отсюда уйдет. И от этой мысли по спине и животу пробегал холод. О том, что у него в руке сверток с колбасой Саша вспомнил, только заходя в барак.
 
 
Ночь прошла без сна. 
– Вначале я, – шептал Саша Андрею в темноте на нарах. – А потом точно так же тебя и Петра Михайловича. Все чисто. Документы выпишут. И не вздумай бежать. Жди меня. 
Андрей молчал. 
Под утро Звягинцев уснул. Лежать и ждать подъема в тесноте и вони барака у Саши не хватило терпения. Лаз под нарами они приготовили заранее, доски были вырваны и приставлены назад, гвоздями в расшатанные пазы. Стараясь никого не разбудить, он спустился под нары и тихонько вылез из барака. 
Наступал рассвет. Огромный лагерь стоял в полной тишине. Запретку покрывал ползущий с реки низовой туман. В еще темном небе догорали последние звезды. Где-то за горизонтом поднималось пока невидимое солнце.
Не в силах унять внутреннее возбуждение, Саша сел на корточки возле лаза. В голове крутилось только три слова, – «сегодня или завтра». Чтобы хоть как-то успокоится, он выбрал взглядом одну из блекнущих звезд и стал смотреть на нее. Звезда постепенно растворялась в светлеющем небе. Если бы его спросили, почему он сразу поверил в возможность Аллы освободить его из лагеря, он бы не ответил. Надежда вытеснила собой все сомнения, – ведь мы верим в то, во что хотим поверить. Далекая гаснущая звезда тоже говорила ему, что все будет хорошо. На самом деле она являлась обманом, ее свет достигал земли спустя много тысяч лет, – может быть, ее вообще уже и не было, но она продолжала светить Саше из прошлого. 
Лагерь постепенно наполнялся утренними звуками. Когда в бараках засвистели свистки к побудке, Саша нырнул в лаз и приставил за собой доски. Целый день он просидел на земле возле барака, смотря на проход между локальными участками, ожидая дежурного офицера из комендатуры, но никто к нему так и не пришел. 
Не пришли за ним и на следующий день. На него было жалко смотреть.
Если бы Алла не стала хлопотать, а принесла бы, как та женщина, корзину с самогоном и салом, решив вопрос напрямую с полицаями, возможно, Саша уже был бы дома. Но она повторила извечную ошибку многих людей, наивно полагающих, что вопросы лучше решать сверху. Кто знает, может она уже надоела своему влиятельному майору, может он решил, что она пытается его использовать и все сделал наоборот. А может он и вправду пытался ей помочь, но помешала какая-нибудь межведомственная склока. Как бы там ни было, Саша остался на своем месте, а в его карточке появилась красная печать с надписью «особое наблюдение».
– Теперь тебя постоянно проверять будут, Бортников, – зло сказал Саше вечером второго дня староста сектора. – Теперь ты головная боль для всего барака. Будут по ночам приходить, фонариком светить. Надо бы тебя сплавить в офицерский барак для спокойствия, но ведь ты там сдохнешь через неделю. Там ни крыши, ни воды, и баланда наполовину урезана….. Сейчас сиди тихо, как мыша! За тобой теперь все стукачи барака смотреть будут. Одно замечание и пойдешь в карцер, раком под проволокой стоять…. И чего ты успел натворить, а, Бортников?
Прошла целая неделя, когда к Саше перед отбоем подошел тот же самый молодой чернявый полицай с кубанским чубом из-под пилотки. 
На этот раз он смотрел прищурено, настороженно, оглядывался на стоящих возле барака пленных.
– Держи, комсюк. Спрячь сразу в карман – тихо произнес он, незаметным жестом передав Саше записку. 
«Дорогой Саша», – писалось в записке крупным детским подчерком. – «Прости, что ничего не получилось, только зря обнадежила. Мой друг говорит, что не может тебе помочь, потому что ты находишься под наблюдением. По той же причине охранники не хотят устроить нам свидание. Через них я буду тебе передавать продукты. Не отчаивайся, я буду искать другие возможности. Может, я сумею выйти на ваше непосредственное начальство. Целую Алла». 
А внизу стояла приписка: «Стояла возле лагеря целый день. Видела твою маму и сестру. Мы не разговаривали. Надеюсь, они до тебя докричались».
Отказываясь что-нибудь понимать, Саша порвал записку на мелкие клочки.
 
XVIII
 
Война все смешала, перепутала. Можно было находиться совсем рядом друг от друга, но так и не встретится. Всему виной был случай, непонятная нам воля небес. Мама Саши и его семилетняя сестра Ириша все лето прожили в деревне Ждановичи, в доме бабушки, всего в трех километрах от лагеря военнопленных, где с июля находился Саша, но мать об этом так и не узнала. Знала бы – на коленях туда поползла. 
Она действительно несколько раз подходила к лагерю, но искала здесь вовсе не его. Ее приход явился следствием одного непонятного происшествия.
Как уже говорилось, мать Саши Антонина Павловна решила не возвращаться в Минск. На Сторожовке не было ни воды, ни электричества, а в деревне все под рукой, – колодец огород и дрова в лесу. Смутные времена лучше переждать в деревне. Кроме того, где еще чувствовать себя в безопасности как не в родительском доме? Одну из комнат бабушкиного дома занимала ее случайная попутчица из сгоревшей в лесу машины. С ней была ее дочь, почти ровесница Ирины по имени Соня. Молодая красивая женщина была женой какого-то видного партийного работника. Ей с дочерью нельзя было возвращаться в Минск. Поэтому женщина сразу согласилась, когда Антонина Павловна предложила ей с дочерью пожить в Ждановичах. 
Как-то вечером женщины допоздна засиделись в комнате при свете керосиновой лампы. Уже собирались расходиться по кроватям, когда в окно послышался осторожный, тихий стук. Выйдя во двор в одной ночной сорочке, Антонина Павловна разглядела в темноте жмущуюся к стене мужскую фигуру.
– Мать, я свой. Из лагеря сбежал. Поесть бы мне чего, а? – зашептала фигура.
Первым желанием Антонины Павловны было немедленно закрыть за собой дверь и задвинуть засов. За любую помощь советским солдатам полагался расстрел. И все-таки она впустила его в дом, – не потому что была смелой, не потому что была какой-то особо сострадательной женщиной, а потому что просто не смогла сказать «нет».
– Сейчас соберу. Только быстро. Поешь уже в лесу, – проклиная себя за мягкость, сказала Антонина Павловна, когда красноармеец зашел в дом. Сбежавший солдат оказался совсем молодым, на вид ему было лет восемнадцать. Высокий, грязный, тощий, в рваной гимнастерке и пилотке без звездочки.
– Мать, будь доброй до конца. Переодеться бы мне во что, – принимая узелок с вареной картошкой и хлебом, хрипло попросил солдат, заглядывая ей в глаза. Чуть не подвывая, Антонина Павловна стала торопливо выдвигать ящики комода, в поисках мужских вещей. Через минуту в руках парня оказалась пахнущая нафталином белая рубашка без пуговиц, и какие-то старые штаны. 
– Ботинок нет. Найдешь где-нибудь. Все, давай, уходи, уходи. У нас дети…. – почти умоляя, просила Антонина Павловна, подталкивая его к выходу. Лампу она оставила на столе, ярким пятном она освещала стоящую рядом в рамке старую фотографию, где были запечены еще молодая, улыбающаяся Антонина и ее такой же молодой муж. 
– Кто это? – взглянув на снимок, сделал удивленные глаза красноармеец. 
– Мой муж. Он пропал без вести, – ответила Антонина Павловна. И тут же, чуть не охнула от предчувствия. – А ты что, с ним встречался? 
– Да мы с ним в лагере сидели, – воскликнул боец. – Рядом на нарах спали! Иван…. Иван….
– Бортников, – бледнея, опускаясь на стул, произнесла Антонина Павловна. Мать Сони быстро налила ей стакан воды.
– Ну да, Бортников…. Конечно! Иван Бортников. Геройский мужик! А я студент из Ленинграда. Сбежал с выводной команды…. Живой он, мать, не волнуйся. В лагере, в Масюковщине, в плену…. Под Волмой в плен попал. Почти весь его батальон перебили, а он живой…. Кстати, только сейчас вспомнил, – боец с размаха хлопнул себя по лбу, – Он же говорил, что где-то здесь, в Ждановичах живет!
– Мы в Минске жили. На Сторожовке, – держась за сердце, чуть слышно поправила Антонина Павловна.
Не спрашивая разрешения, парень стал переодеваться, мгновенно раздевшись до трусов, обнажая высохшее, покрытое ссадинами и кровоподтеками тело. При этом он говорил, не умолкая, быстро разглядывая вставших с постелей девочек и женщин, словно пытался угадать, – кто есть кто. 
– А, ну да. В Минске. На Сторожовке…. Он мне и про вас говорил. Как любит вас сильно. И про дочек много рассказывал….
– У нас дочь и сын…. – выдохнула Антонина Павловна.
– Да? Ну да, конечно! Дочь и сын…. В голове каша после побега, – ничуть не смутившись, уверенно продолжал боец. – Все весточку хотел вам послать. Да сами понимаете, невозможно это…. 
Антонина Павловна уже не знала, верить ей или не верить. Солдат говорил очень уверенно и говорил именно то, что ей хотелось услышать, но чем больше он рассказывал о ее муже, тем сильнее ее сердце сжималось от понимания, что ночной гость ей лжет. На вопрос, как гражданский человек, инженер, ушедший с утра на завод, мог оказаться под Волмой, солдатом, в форме, да еще и заместителем командира взвода, красноармеец лишь пожимал плечами и высказывал предположение, что Иван попал туда из ополчения. Он назвал правильным только имя, все остальное было цепочкой угадываний, предположений, неточностей или прямых ошибок. Но имя перевешивало все. 
Через минуту солдат исчез в ночной темноте. Он ушел, а его слова остались, поселив в доме смятение и надежду. Антонина Павловна плакала. Больше всего на свете ей хотелось ему верить. Солгал ли ей солдат, и если да, то зачем он это сделал, так и осталось загадкой. Может он надеялся, что женщины предложат ему остаться, или позволят приходить из леса в их дом, может он действительно видел кого-то похожего на Ивана, а может он поступил так, просто сказав, что от него хотят услышать. Он ушел, а его слова остались. Больше Антонина Павловна его никогда не видела.
Если человек пропал без вести, если никто не видел его мертвым, он остается жить навсегда. И те, кто его любят, до конца жизни будут гоняться за химерами, он будет постоянно присутствовать их жизни, напоминая о себе смутными слухами, – кто-то его видел, кто-то о нем слышал…. Миражи, фантомы, неясные предположения, случайные слова…. 
Время не лечит, оно лишь снимает остроту. Спустя годы Антонина Павловна научилась жить без мужа, ожидание встречи спряталось куда-то в глубину, но сердце по-прежнему замирало, когда на улице среди прохожих неожиданно мелькала похожая на него фигура. 
Они с Иришкой ходили к лагерю всю последующую неделю. С первого прихода он поразил их своей огромностью. На всю длину взгляда тянулись бескрайние ряды колючей проволоки с деревянными вышками. За заборами виднелось множество строений; конюшни и сараи, превращенные в бараки. Отдельно возвышались двухэтажные мрачные дома из красного кирпича. Все громадное пространство лагеря несло в себе ощущение какой-то тяжести, серое низкое небо только довершало картину царящей здесь тоски. Найти здесь человека не представлялось возможным. Они кричали, махали руками, но обратной связи не было; никто не знал Бортникова Ивана, инженера с завода имени Кирова. Затем Антонина Павловна догадалась обратиться к дежурившему на запретке полицаю. Отдала ему почти все продукты, которые оставались в доме. Полицай пообещал навести справки у писарей.
– Вот что тетка, – сказал он, подозвав Антонину Павловну, спустя несколько часов томительного ожидания. – Нет такой карточки. Есть какой-то другой Бортников, но не Иван. И возраст не тот. Так что ищи его где-нибудь в другом месте….
Выслушав полицая, Антонина Павловна, молча побрела по тропинке домой, чувствуя себя, словно сдувшийся воздушный шарик. 
О том, что в лагере может находиться ее сын, она даже не думала. 
А Саша ее ждал. Побег пока откладывался на неопределенный срок, за ним наблюдали все доносчики в бараке, готовые за несколько сигарет следить за ним и днем, и ночью. Он ждал, что мама его найдет, и выкупит, не повторив ошибку Аллы, но дни шли, а мать к лагерю больше не приходила.
 
 
Необходимо рассказать, что с ней и дочерью произошло дальше. Через несколько дней к ним во двор пришел переводчик из немецкого гарнизона. Пожилой человек, литовец, полжизни проработавший в санатории «Ждановичи» и хорошо знавший Сашину бабушку. Не заходя в дом, старик сообщил, что кто-то донес, что в этом доме живут семьи коммунистов, и завтра за ними придут.
– Вам надо уходить отсюда. Немедленно, – предупредил переводчик обеих женщин. – Если вас схватят, забудьте, что я к вам приходил. В Минск не возвращайтесь….
Тем же вечером при свете керосиновой лампы женщины провели короткое, безрадостное совещание. Решено было уходить на запад. На востоке шли бои, за линию фронта им было не пробраться, и уходить на запад было безопасней. 
Они покинули деревню ранним утром. Бабушка осталась дома. Они решили идти по Раковскому шоссе, в надежде найти где-нибудь тихое, нетронутое войной место, где можно будет не бояться за себя и своих детей. Должно же было быть на свете такое место.
 
В середине октября, когда все поля и дороги от дождей превратились в грязь, а земля по ночам покрывалась изморозью, две истощенные, оборванные женщины, променявшие всю свою теплую одежду на еду, и две непрерывно кашляющие девочки остановились в деревне Юршишки, что в двенадцати километрах за Раковом. 
Деревня была выбрана случайно, они просто брели по дороге, свернув сюда, потому что дальше идти им было некуда.
Восточники…. Здесь Антонина Павловна хорошо узнала это слово, которое раньше, за всю жизнь в Минске ни разу не слышала. Так здесь называли всех беженцев из Минска и других восточных областей. Эти места всего полтора года назад были присоединены к Советскому Союзу, местные жители считали себя поляками, к немцам относились как к освободителям, а восточников ненавидели, не давая им даже напиться воды из колодцев. Колхозов здесь не существовало, вокруг была частная собственность. Картофель на полях, стога сена, – все это принадлежало какому-нибудь конкретному хозяину, который относился к беженцам, как к бездомным собакам. В дома и дворы не пускали. 
Как и хотела Антонина Павловна, войны здесь не было, присутствия немцев почти не ощущалось. В зажиточных дворах мычали коровы, блеяли козы, по улицам ходили куры, но все это можно было только смотреть. Делиться своим добром с восточниками никто не собирался. Они действительно нашли тихое, спокойное место на земле, но оно было не для них.
Две женщины и две девочки поселились в ничейном амбаре на самом краю деревни. Идти им дальше было некуда, да и не было сил. Иришка и Соня кашляли и молчали, а это страшно, когда дети днями напролет молчат. В амбаре уже жила одна семья, тоже из Минска, мужчина средних лет, его жена и шестнадцатилетний сын. Тоже шли, спасаясь от войны, неведомо куда, ослабев по дороге. Каждый день они втроем выходили на деревенскую площадь и стояли там, в ожидании, что кто-нибудь наймет их на поденную работу. В селе ведь много работы, особенно осенью. Но их никто не нанимал. Обе женщины и Иришка с Соней тоже стали выходить вместе с ними. Но и их не нанимали. Местные смотрели на беженцев, как на пустое место. 
Прямо напротив площади, на центральном месте возвышался большой двухэтажный кирпичный дом, обнесенный высоким забором. Через день Антонина Павловна уже знала, что здесь живет пан Солтыс, самый зажиточный крестьянин, глава деревенской общины, уважаемый в этих местах человек. С немцами он ладил великолепно, им не приходилось приезжать в деревню для реквизиции продовольствия, он сам отправлял им подводы с продуктами, собранными с каждого двора. Крепкий краснолицый мужик с маленькими хитрыми глазами. Вопросы, связанные с порядком в деревне он тоже решал сам. Очевидно, пану Солтысу скоро надоел вид оборванных, голодных восточников, терпеливо стоящих вместе с детьми напротив его окон.
Есть было нечего, ели траву. День предшествующий первому снегу Антонина Павловна запомнила навсегда, он остался навсегда с ней, чтобы она потом ни делала. Сколько бы ни жила, этот день до конца жизни преследовал ее, перейдя из реальности в повторяющиеся беззвучные сны. В тот день они все вместе как обычно пришли на деревенскую площадь. Утро выдалось пасмурным, небо закрылось серыми тучами, холодный ветер гонял по пустой площади упавшую листву. Чудо пришло к Антонине Павловне вместе с закутанной в платок местной женщиной, живущей где-то на другом конце деревни.
 – Ты и ты, – подбирая русские слова, сказала остановившаяся возле них крестьянка, указывая на нее и Ирину.– Картошку копать. Хорошо? Много копать. Потом кушать.
На свете не может не быть добрых людей. Нанявшая Бортниковых женщина сама была бедной, имея старый разваливающийся дом с пожелтевшими фотографиями на стене и одну единственную полоску земли, засеянную картошкой. Копали они ее до позднего вечера. Иришка кашляла, но копала наравне со взрослыми. Потом, со слезами на глазах, ели, сколько хотели, горячие, золотистые, рассыпчатые клубни, посыпая их солью. По дому волнами расходилось живительное тепло от натопленной печи. Худая, одинокая, с морщинками на переносице полька казалась им спасительницей, – она ей и оказалась на самом деле.
– Оставайтесь у меня, – сказала им добрая женщина. – Утром пойдете.
Утром Антонина Павловна как сокровище пересчитала отданную ей женщиной картошку, заранее представляя радость в глазах матери Сони и ее девочки. За время, проведенное вместе, у обеих женщин появился какой-то глубокий внутренний контакт, они понимали и чувствовали друг дружку без слов, заменяя все слова одними взглядами. Так, наверное, понимают друг друга близнецы, проведшие долгие девять месяцев в одном животе. Полька встала еще раньше. Она вернулась со двора, когда Антонина Павловна завязывала картошку в узелок из своего платка. 
– Не неси им, – остановившись в дверях, тихо сказала ей женщина, указав глазами на узелок. – Не нужна им еда. Убили их всех ночью наши мужики. Вилами закололи.
На улице выпал первый снег. Антонина Павловна бежала по снегу, а за ней, не успевая, спотыкаясь, бежала Иришка. Возле амбара все было затоптано следами. Еще была кровь, много крови. Мужчину, перед тем как убить, видно вытащили из амбара, он лежал возле открытой двери, под ним растеклось огромное черное пятно, а на лице и открытых глазах не таяли снежинки. Остальные находились в амбаре.
 – Не заходи туда, – каким-то чужим, ровным голосом сказала Иришке Антонина Павловна, ступив в амбар. Но Иришка не послушалась, зашла, и стала молча тянуть мертвую Соню за руку. 
Вдвоем, не говоря ни слова, они вытащили девочку и ее мать наружу. У матери Сони двумя черными дырками была проколота шея, и четырьмя живот. Хоронили их тут же, возле сарая, раскапывая снег и землю обломками досок. Иришка все это время молчала, закусив до крови губы, мать приказала ей, – «плачь», но слезы так и не вышли наружу. А вот Антонина Павловна плакала. Вначале тихо, беззвучно, потом в крик. Кричала, когда засыпала лежащую в неглубокой яме женщину и ее дочь, кричала потом, когда над землей вырос могильный холмик из снега. 
Ползала возле него и кричала. Звала посмотреть на все это Матерь Божью. 
А потом вдруг встала с колен, отряхнула налипшую землю и снег, приказала Иришке никуда не отходить, и решительно пошла к дому пана Солтыса.
– Слушай меня! – твердо, с необычайной силой в голосе сказала она поляку, когда он вышел на ее стук из ворот. – Я жена коммуниста. Можешь хоть сейчас отдать меня немцам или убить. Но знай одно! Мой муж командир партизанского отряда. И сын тоже в этом отряде. Они знают, где я. Знают о тебе. И если со мной или с моей дочерью что-то случиться, они отомстят за нас. Они придут к тебе ночью, и вытащат тебя из постели, они убьют всю твою семью, твою жену, твоих детей, твою маму, а дом сожгут вместе с тобой, чтобы от тебя и следа на земле не осталось. Только попробуй тронуть нас, мразь…. А теперь принимай решение. Но помни, если с наших голов упадет хоть один волосок, если мы умрем хоть от простуды, – тебе не жить. Будешь висеть вот на этой яблоне с отрезанным языком. За мною вся наша Родина! На что ты замахнулся…?
Пан Солтыс был благоразумный человек. Он слышал о появившихся недавно в округе партизанах; знал о них пока немного, но знал, что лучше с ними не связываться. Немцы далеко, а лес – вот он, рядом. Не то, чтобы он поверил этой оборванной женщине с безумными глазами. Но мало ли что…. Зачем будить лихо? Забегая вперед, надо сказать, что до самого конца войны пан Солтыс сумел как-то пробалансировать между немцами и партизанскими отрядами, оставаясь почти в приятельских отношениях и с теми и с другими. Разумный был человек. Во всем искал компромисс. Понимал, что война хороша, когда камень по чему-нибудь нетвердому, а когда камень о камень, тогда между ними лучше не встревать.
С того самого дня Антонину Павловну и Иришку в деревне никто не трогал. Даже когда пришел приказ отправить детей в Германию, дети из многих дворов поехали, а Ирину как будто никто не замечал. 
Они остались жить у спасшей их тогда женщины. И слыша потом постоянно обновляемые слухи о партизанах, Антонина Павловна выходила в заметенный снегом двор и с гордостью смотрела на лес, словно там и вправду сейчас находились ее муж и сын, в любую минуту готовые защитить ее и Иришку, готовые отомстить за каждую их слезинку. 
 
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
 
XIX
 
Эта осень и последовавшая за ней зима стали самими страшными за всю историю лагеря. Лишь весной сорок второго года немецкое командование спохватилось, что война затягивается на неопределенный срок, и военнопленные, как рабочая сила, имеют большое значение для нужд военного хозяйства Германии. Был издан приказ, запрещающий избиения, расстрелы и повешенья без вины, запрет фотографировать казни. С весны сорок второго года режим массового уничтожения сменился на более щадящий, в лагере были открыты госпиталь, санпропускник и баня. Почти втрое увеличилась норма хлеба.
Но это в будущем. А пока каждый день из ворот лагеря выезжали запряженные лошадьми телеги, доверху нагруженные штабелями голых человеческих тел. Те, кто их видел, видели страшное. Повозки источали несносный, душащий смрад. Многие тела уже были липкими, старосты максимально долго оставляли мертвых в бараках. Выехав, телеги медленно ехали вдоль забора к поросшему соснами пригорку, где находилась огромная, похожая на котлован яма. Возницы из пленных даже не оборачивались на свой груз. Привыкли. Своя смерть для них означала конец всей вселенной, чужая не значила ничего.
И каждый день, как будто ему больше нечем было заняться, в момент выезда телег, у ворот лагеря находился какой-то пожилой мужик в подбитом ватой пиджаке. Провожая повозки взглядом, мужик крестился, разговаривал сам с собой: 
– Уже тысячи, тысячи…. Непобедимая Красная армия…. Вояки, мать их…. Господи…. Помяни их, Господи….
А Саша продолжал ждать маму. Быстрая смена надежд и разочарований не прошла бесследно, наступила апатия. Он лежал на нарах в набитом людьми бараке, пропитанном невыносимым приторным запахом и дымом. Стояли холода, и чтобы хоть как-то согреться, пленные жгли тряпки, дыры в крыше не успевали выпустить дым, он расходился по бараку плотными синими полосами.
Если осталась хоть капля активности, в лагере можно было раздобыть теплые вещи, – шинель или солдатский ватник. Ими торговала похоронная команда. За полбанки переданной ему Аллой немецкой тушенки Саша приобрел себе старую офицерскую шинель со срезанным хлястиком. Если накрыться ею с головой, подвернув со всех сторон, свернувшись калачиком, то можно было внутри надышать и немного согреться. Как только он согревался, согревались и вши. Они начинали беспрерывно ползать по всему телу. Вшей было так много, что на подмышках гимнастерки чернели огромные пятна засохшей, заскорузлой крови. 
– Господи, – беззвучно шептал Саша в своем темном надышаном пространстве, стараясь не пропускать в сознание шум и гул барака. – Неужели остались на свете места, где никто не орет, не стонет, не умирает…. Была же когда-то другая жизнь. Сторожовка, сирень…. Выл бы, на коленях бы ползал…. Что там остров Крит. Расстреляли вас, наверное, уже давно Семен Михайлович, нет вас, а могли бы жить….
Ночи проходили в каком-то рваном полусне, – из-за голода, вшей, и страха потерять спасительную шинель. В темноте ее запросто могли сдернуть. Найти-то ее утром он бы нашел, но не факт, что забрал бы обратно. Ночи проходили в полузабытье, а днями он ждал, что кто-нибудь скажет, что его зовут с той стороны забора. Но его никто не звал. Мама больше не приходила. Судьба просто поиздевалась над ним. 
Их план побега из-за постоянных перекладываний превратился в далекую мечту. Андрей постоянно предлагал новые варианты, но все это уже больше походило на игру. И Саша, и он в душе понимали, что их план все-таки рассчитан только на удачу. Каждый, кто хотел сбежать, думал, как они, и немцы это прекрасно понимали. Ползи ты хоть под вышкой, хоть за вышкой, их бы осветили прожектором уже под первым заграждением. И лежа с головой под шинелью Саша думал, что ему отсюда уже никогда не вырваться. 
Чтобы сбежать, требовалась совершенно иная идея; нечто неожиданное, исключительное, непредвиденное для охраны и администрации лагеря. И такая идея скоро появилась…. 
 
В середине октября в Масюковщине выпал первый снег. 
Огромное пространство лагеря за одну ночь сделалось белым. Исчезла растоптанная черная грязь возле бараков и в проходах между секторами, исчезли лужи и кучи мусора. Все спряталось за белой первозданной чистотой. Побелели вышки и крыши зданий, побелела запретка. и лес за забором. В сером затянутом небе каркали вороны, кружась над белой водонапорной башней.
В этот день в лагере казнили восемь офицеров, готовящих групповой побег из офицерского барака. В нем находились те, кто не успел или не захотел снимать с себя знаки различия. Все беглецы являлись кадровыми командирами Красной Армии.
Их план был дерзок. У пленных, работающих в авторемонтной мастерской, офицеры заказали восемь заточек, намереваясь перерезать ими охрану. Затем они собирались выбраться из локальной зоны, захватить стоящую возле комендатуры легковую машину коменданта и протаранить ею ворота. Все должно было произойти днем, в тот момент, когда немцы обедают в немецкой столовой за территорией лагеря. 
Офицеров выдали за день до назначенной даты. Кто-то сходил в комендатуру. Автоматчики с овчарками вытащили их ночью из барака и запихали по четверо в два проволочных карцера. Затем допрашивали по одному. Их казнь господин комендант назначил на утро.
В девять часов утра комендант приказал построить весь лагерь. Огромная масса людей расплылась по белому снегу вокруг плаца как чернильное пятно. По свисткам полицейских люди построились в многотысячное каре. Строй шевелился, топтался на месте. Пленные мерзли. Большинство из них попало в лагерь в летней форме одежды. Многие продали свои сапоги за стограммовую пайку хлеба, и теперь стояли в одетых на ноги рукавах гимнастерок, с двух сторон закрученных проволокой. Выпавший снег предвещал скорое наступление зимы, которую они не переживут.
Прошло полчаса томительного ожидания, прежде чем на плац вывели восемь неудавшихся беглецов. Они были в одном нижнем белье, босиком. Полицаи вели их по снегу к приготовленной виселице. Все беглецы были избиты, лица заплыли, нательные рубахи измазаны кровью. 
Привыкший к массовым казням лагерь терпеливо ждал, когда все закончиться и можно будет разойтись по баракам.
Восьмерых офицеров поставили на деревянные чурбаки, надели на шеи петли. Люди в последний раз смотрели на мир, который им предстояло покинуть. Среди них выделялся один молодой лейтенант. Лейтенант притягивал к себе взгляды многих пленных выражением своего лица. Оно было совершенно спокойным, он вроде даже улыбался, смотря на серое небо, словно сделал на земле все как надо, и ни о чем не жалел. Была жизнь – он жил, пришла смерть, – он был готов умереть, не вымаливая себе лишней минуты. И если можно было бы повернуть время назад, он бы, не секунды не колеблясь, снова попытался бежать, и опять бы умер. 
Из общего строя за последними приготовлениями к казни наблюдал невзрачный мужичок со слезящимися, постоянно моргающими глазами. Механик из авторемонтной мастерской. Это он делал заточки неудавшимся беглецам. За свою работу он взял с офицеров по три пайки хлеба с каждого, затем потребовал сапоги, они дали, а когда рассчитались полностью, вечером тихонько сходил в комендатуру. За переданную информацию он еще получил несколько пачек немецких сигарет. 
Механик тоже был сотворен по образу и подобию Божьему. Но Божественная составляющая – совесть, легко перестает тревожить, если не хочется ее слышать. «Я это делал и Бог молчал, и я подумал, что Бог такой же, как я….» Что ему восемь чужих жизней, когда у него есть своя собственная, у него своя правда, это не его война, дома у него остались жена и дети, которым тяжело без папки. 
Через несколько минут по знаку господина коменданта, подпорки из-под ног казнимых были выбиты, механик отвернулся, и восемь доверившихся ему людей повисли на веревках как тряпичные куклы. Зрелище закончилось, прозвучала команда вернуться в бараки.
– Это он сдал побег. Ребята из гаражей сказали, – зло выдохнул Андрей Звягинцев, когда они вернулись в свой локальный участок. – Такая гадина…. Три дня с тех командиров хлеб брал, жрал, в глаза смотрел, и уже знал, что выдаст. Он не должен жить. Надо его ночью придушить по-тихому….
– Убьешь его, немцы расстреляют каждого десятого, – спокойно возразил Петр Михайлович. Они втроем с Сашей стояли чуть в стороне от остальных пленных, не спешащих возвращаться в барак. 
В этот момент к ним подошел какой-то красноармеец, один из тех растерянных пареньков, которые не сумели найти себе в лагере товарищей, и теперь бродили от одной группы к другой, останавливаясь возле них, в надежде найти в их кругу свое место. Еще подходя, паренек начал улыбаться, но Андрей коротко сказал ему, – «вали отсюда», и паренек, по инерции сохраняя на лице ненужную улыбку, сразу пошел в другую сторону.
– И план у них был дурацкий, – продолжал Звягинцев, не желая расставаться с темой утренней казни. – На легковой машине среди бела дня через центральные ворота…. Ну, выскочили бы они из лагеря, а дальше что…? Через сто метров их бы посекли из пулеметов.
– План от безысходности, – пожал плечами Петр Михайлович. – Зато красивый. Дерзкий…. 
Не вступая в разговор, Саша отрешенно смотрел на заснеженные крыши соседних бараков. Какая-то мысль мелькнула у него в голове еще на плацу. Мелькнула, исчезла, и тут же вернулась, поражая свой неожиданностью. При всей своей смелости она казалась ему настолько очевидной, что Саша даже удивился, как он не подумал об этом раньше.
– На броне, – тихо произнес он, оборачиваясь к Андрею и Петру Михайловичу. – На броневике из пулеметов не достанут…. Можно и вышку снести и ворота высадить. Это реально.
– Лучше уж сразу на танке. Че мелочиться? – зло усмехнулся Андрей. Он был не в настроении шутить. 
Но Саша и не шутил.
 – Танка нет, – спокойно возразил он. – А вот броневик есть. Даже два. И ты это знаешь.
Дело в том, что месяц назад в лагерный гараж на буксире притащили два броневика БА-20. Раньше они были на вооружении Красной Армии. При коротких боях за Минск немцы подбили их, и как трофей предали соседнему полицейскому гарнизону. В лагерной мастерской они стояли на ремонте. Саша и Андрей как-то видели их. Зеленые, похожие на огромных черепах броневики стояли разобранными, повсюду валялись какие-то части двигателей, расклепанные листы брони, колеса и ведра с гайками. По слухам один броневик так и остался в таком состоянии, а вот второй почти отремонтировали. Перебрали и установили двигатель, заново заклепали броню, и даже поставили обратно в кормовую башню танковый пулемет. На данный момент на броневике отсутствовали только бронированный лобовой лист и дверки кабины. 
Вот-вот броневик должны были погнать на ходовые испытания, а затем покрасить в синий цвет, как подобные машины, стоящие на вооружении войск СС. 
– Можно захватить броневик, – сказал Саша, еще сам толком не понимая, что он говорит. – Все равно ведь терять нечего, – верно? Попадем в мастерскую, а там, на месте разберемся. Вдруг получится, а? Ты только представь….
– Забудь, – прервал его Андрей. – Нереально. Как мы попадем в мастерскую?
– Через Аллу, – мгновенно ответил Саша. – Попросим ее, чтобы решила этот вопрос напрямую с полицаями. Это будет недешево, сам знаешь, места в мастерской на вес золота, но она хочет помочь. И подозрений такая просьба не вызовет, даже если я под наблюдением. Никто не хочет гнить в общем лагере, все хотят на работу. Там и обогреться можно и подзаработать на личных заказах немцев. Это нормально…. 
Возникла долгая пауза. Андрей, не отрываясь, смотрел на Сашу. По мере осмысления сказанного на его щеках проступал слабый румянец. Все, с кем они впоследствии советовались, поначалу вели себя точно также; вначале насмешливо улыбались, но потом, спустя минуту, их глаза загорались. Идея казалась слишком нелепой, слишком необычной, чтобы говорить о ней всерьез, но она завораживала своей дерзостью, и раз впустив ее в сознание от нее было уже не избавиться.
– А ты можешь броневиком управлять? Я лично нет, – не сдавался Андрей.
– Найдем механика-водителя. Машина-то наша, наверняка есть кто-то, кто знает ее, как родную. Напишем Алле в записке пару лишних фамилий, и все. А полицаи, если захотят, все могут решить…. Согласись, что это лучше, чем под проволокой ползти? – чувствуя необыкновенное вдохновение, улыбнулся Саша. – Все вышки им снесем, мать их…. Хорошо бы людей предупредить! Мы дыру проделаем, и весь лагерь за нами побежит…! 
– Сашка, ты гений, – спустя длинную паузу произнес Андрей.
– Позвольте мне вас предупредить, – мягко вмещался в их разговор Петр Михайлович. – Ваша идея Саша очень смелая. И, наверное, вполне осуществимая. Господь любит смелых. Но…., – вы только не обижайтесь, – вы еще совсем молодые люди. У вас нет опыта…. Вы еще не разбираетесь, кому можно доверять, а кому нет. Я думаю, вам стоит поговорить лишь с одним единственным человеком, который сумеет подобрать людей и организовать все так, чтобы вас в скором будущем не повесили на плацу, как этих офицеров. Своей смертью они подсказали вам ошибки, которые вас поджидают. Завтра я сведу вас с майором Зотовым. А пока давайте вернемся в барак. Только постарайтесь не разжигать себя. По вашему виду сразу можно понять, что вы что-то затеваете….
– А вы с нами Петр Михайлович, – спросил его Саша, когда они подходили к бывшей конюшне.
– Нет. Мне надо остаться здесь. Сам еще не знаю зачем, но останусь, – просто ответил верующий. Странный человек. Саша давно перестал ломать голову, чтобы пытаться его понять. Его внутренняя убежденность поражала. Казалось, закапай его живьем в землю, он и там будет верить. Все вокруг стремились выжить, а он желал только одного, сохранить в сердце когда-то найденного там Бога.
 
XX
 
Высокий, нескладный, в рваном солдатском обмундировании, с серьезными светло-карими глазами, Петр Михайлович никому не навязывал своей веры, но и не скрывал ее. А среди озлобленных на судьбу людей это было почти подвигом.
– Эй, богомолец, – кричали ему с соседних нар. – Ну и где твой Бог? Неужели он не видит, что здесь с нами творится? Или он мстит людям за Сына своего, людьми распятого?
Петр Михайлович морщился, молчал.
– Эй, попик, – кричали ему из другого угла. – Говорят, немцы на оккупированных территориях церкви разрешили восстанавливать. Попы откуда-то повылазили. Нам очень интересно знать, за чью победу в этих церквях молебны служат? Понятно, что не за нашу, не за советскую! Все вы гады, предатели…. Вам бы только, чтоб вам ручку целовали….
Петр Михайлович снова молчал. 
– В последние времена веру потерять просто, – признался он как-то Саше. – Сохранить почти невозможно. Самому человеку это не под силу.
Но, тем не менее, он ее сохранил. 
Неизвестно, что они нашли общего с майором Зотовым. Майор – кадровый военный, бывший командир стрелкового батальона, скорее всего коммунист, Зотов в Бога не верил, считал, что люди произошли от обезьян, и относиться к ним надо тоже, как к обезьянам. В их бараке он оказался благодаря писарям, записавшим его в канцелярии, как рядового. Надо отдать писарям должное, таким образом, они спасли от быстрой смерти многих офицеров. Они с Петром Михайловичем совершенно не походили друг на друга, – один терпеливый, добрый, тихий, изменяющий свой мир посредством молитвы, второй решительный, жесткий к себе и к другим, всегда готовый на действия. Собери десяток таких вместе, и получишь восстание.
 Что его связывало с Петром Михайловичем оставалось непонятным. Но они часто уединялись где-нибудь в локальной зоне, и подолгу о чем-то разговаривали. Наверное, майор, сам того не осознавая, искал в своей душе веру, перетряхивая там всякий слежавшийся хлам. Как и обещал, Петр Михайлович вечером рассказал ему о предложении Саши. 
 
 
Они встретились на следующий день у задней стены барака. Майор Зотов поджидал их, сидя на корточках на снегу, Лицо у него было запоминающимся: высокий лоб, резко выступающие надбровные дуги и маленькие прищуренные глаза. Раньше он брился наголо, теперь его голову покрывал отросший ежик седых волос. Широкие плечи обтягивал грязный солдатский ватник.
– Петр мне рассказал о вашей задумке, – без предисловия начал он, когда Андрей и Саша подошли к нему вплотную. – Толково! Я знаю эти машины. Были у нас на Халхин-Голе. Броня надежная, обычные пулеметные и винтовочные пули ее не возьмут. Но вот двигатель капризный, особенно зимой. Короче, риск есть…. Но вы правы, такой шанс грех не использовать.
С самого начала разговора майор подавил Сашу и Андрея уверенностью человека, который знает, что надо делать. Похоже, он уже успел сделать идею Саши своей. Так всегда бывает в жизни, – неважно у кого родилась идея; важно, кто сумеет ее осуществить.
– Значит, так… – говорил он быстро и отрывисто, словно отдавал приказы. – Я тут с утра кое с кем связался. Есть знакомые в гараже. Броневик почти готов, должен выехать на ходовые испытания через пару недель. Нам надо попасть в мастерские как можно быстрее. Поторопите свою знакомую. Механик-водитель есть. Солдат срочник из моего полка. Надежный, толковый. Ба-20 знает, как свои пять пальцев. Он в соседнем бараке, позже запишите фамилию. В мастерских сейчас работают восемнадцать человек. Там не доверяем никому! Делаем вид, что друг друга не знаем. Никаких разговоров, никаких переглядываний. Это очень важно. Захватим броневик в день ходовых испытаний. Выезжаем через западные ворота. Если все пройдет гладко, охрана до последнего момента даже не поймет в чем дело. Когда переведут в мастерские, приметьте какие-нибудь места, куда никто не заглядывает. Ну, там, пустоты какие-нибудь под крышей, кучи мусора…. Чтобы можно было патроны спрятать. 
– У нас что, и патроны для пулемета будут? – тихо спросил Андрей.
– Ну…. – Зотов с секунду подумал. – Возможно, и будут. Там пулемет ДТ, патроны к нему самые распространенные. Калибр 7.62. Есть у меня один знакомый из украинского батальона…. Полицай. Он с нами пойдет. Крови на нем пока нет. А если и есть, хрен с ним, неважно это….. Главное, что он хочет свалить к партизанам не меньше нашего. А тут броневик, – представляете, какой подарочек партизанам будет. Все простят…, поначалу…. Много патронов наносить не успеет, но на два диска, возможно у нас будет. Минуты на три непрерывного боя. Вы, главное, молитесь, чтобы броневик где-нибудь в ста метрах от лагеря не заглох. Тогда война у нас будет совсем короткая….
Майор Зотов был действительно организатор. До начала их разговора он уже успел все выяснить, переговорить с кем надо, и составить четкий план. Своими короткими отрывистыми словами он не оставлял друзьям никакого места для обсуждений, инициатива полностью оказалась у него в руках, ему были не нужны партнеры, ему были нужны только подчиненные. Он подавлял. И друзья ему как-то сразу подчинились.
– Теперь самое главное, – продолжал Зотов. – Никому ни слова, ни полслова. Хоть один что-нибудь узнает, и ахнуть не успеете, как нас в комендатуру поволокут. Карту дорог начертим по расспросам. Постараемся узнать, где в округе появились партизаны, и тогда составим маршрут. Но я сам этим займусь….
– А нам-то что делать? – нарушил молчание Саша.
– На вас ваша знакомая. Она ключик ко всему. Нам надо попасть в мастерские. Других задач у вас нет. Да и еще…. Попадаем в гараж, – на броневик даже не смотреть. До дня побега он для вас не существует. В глазах тупость, равнодушие, мысли о еде…. Все понятно? Вопросы есть? Тогда расходимся….. Больше никаких разговоров, даже между собой.
Легко сказать – никаких разговоров, когда говорить только об этом и хочется. Как не говорить, когда в голове каждую секунду проносятся мысли, одна значимей другой, и холодок радостного возбуждения заставляет сердце биться часто-часто, как на бегу. Как же тут молчать, как заставить сознание переключиться на что-то другое, если все другое сразу стало совершенно неважным. И конечно друзья не выдержали.
Вечером, когда огромное морозное небо над лагерем вначале посинело, а затем начало чернеть, когда загорелись прожектора и лампочки на столбах, а растоптанный снег под ногами стал поскрипывать от мороза, Саша и Андрей вновь подошли к майору, одиноко стоящему возле барака.
– Тут такое дело, – начал Андрей, стараясь не замечать недовольного вида Зотова. – Мы тут подумали…. Механик из мастерской, который офицеров сдал…. Он успеет в комендатуру сбегать, пока мы из гаража выезжать будем.
– Ваше дело – устроить нас в мастерские, И хватит суетиться, ходить друг за другом с горящими глазами, – жестко повторил майор. Затем, немного смягчившись, добавил. – Что касается механика…. Еще та сука….. Мне ребята говорили, что он недавно двух слесарей немцам как евреев сдал, а они такие же евреи, как я японец. За каждого выявленного еврея сигареты…. Но опасаться надо не только его, – всех. Мы их в соседнем гараже закроем. В последний день полицай наш винтовку принесет. Ну и прихватит с собой еще что, если сможет. Так что, ситуацию под контроль возьмем легко. Все продумано, лейтенант. Хватит суетиться. Лишь бы двигатель в броневике был отремонтирован как надо….. Все, скоро отбой, успокойтесь, идите спать.
Андрей и Саша покорно вернулись в барак, чтобы всю ночь лежать без сна на нарах с открытыми глазами. 
 
….С этого дня и началась подготовка к знаменитому побегу из Шталага №з352. Самого смелого по своему замыслу побега за всю историю войны. Слухи о нем еще долго передавались по всем лагерям. Угон броневика из лагеря в Масюковщине помнил каждый житель окрестных деревень, и многие с гордостью потом повторяли, – «вот наши-то, а…», как будто сами были причастны к безумному дерзкому прорыву.
Пройдет время, появятся другие герои, и постепенно об этом побеге забудут, как забыли о рейде тяжелого танка КВ до самого центра Минска в первые дни войны. 
Одинокий танк пришел с боями откуда-то с запада, снося и расстреливая все на своем пути, его подбили только возле Комаровки, и он, пустой, обгоревший, искореженный, стоял там потом целых три года, словно памятник своему мертвому экипажу. 
Так устроена наша жизнь, что люди сами выбирают себе героев, – кого помнить, а кого забыть.
 
XXI
 
Майор Зотов боялся капризности броневика при морозе, и мороз не заставил себя ждать. По ночам от дыхания на воротниках шинелей часовых проступал белый иней. В бараках было так же, как на улице. Вода в бачках замерзала. По ночам многие из пленных, не в силах подняться с нар, мочились прямо на земляной пол. К утру весь пол покрывался желтым льдом. 
Днями в туманной дымке изморози светило негреющее солнце.
В бараке для нацменьшинств, узбеки сломали все нары и устроили во дворе огромный костер. Несколько сотен человек толпились вокруг него, чтобы за десять минут успеть согреться на всю оставшуюся жизнь. На следующий день помощник коменданта Липп построил их на плацу, где они простояли сутки без хлеба и горячей баланды. Тех, кто падал, уже не поднимали. 
С подготовкой к побегу пока все шло гладко. Даже слишком гладко, как сказал Зотов. Алла выполнила Сашину просьбу. Через два дня после передачи записки веселому чернявому полицаю, их четверых, вместе с механиком-водителем перевели в мастерские слесарями. Сколько она за это заплатила, можно было только догадываться.
Молодого солдата-водителя звали Игорек. Он так и представился Саше и Андрею, – «Игорек», когда их вели в мастерские по узкому проходу между рядами локальных участков. Невысокий, не смотря на голод румяный юношеским румянцем парень, откуда-то из-под Пскова. От Зотова у него была своя установка, он должен был со стороны следить за ремонтом броневика, не одним взглядом ни показывая остальным, что хорошо знает эти машины. Весь успех побега майор видел только в неожиданности.
Они все вчетвером попали на работу в слесарную мастерскую. Броневики находились в соседнем гараже, двери в гараж были всегда открыты. Один из броневиков продолжал стоять разобранным, зато второй был почти готов. Оставалось только установить двери и бронированные заслонки на смотровые щели. 
В первый же день на работе Саша не выдержал и, пользуясь моментом, когда при раздаче хлеба все собрались у них в мастерской, зашел в пустой гараж. Неподвижная, заклепанная в броню машина походила на громадную черепаху. Кормовая башня с торчащим стволом пулемета почти упиралась в крышу гаража. Подойдя вплотную к броневику, Саша зачем-то погладил рукой выстуженный, еще не окрашенный металл, а затем, оглянувшись, быстро залез внутрь, сразу забыв все строжайшие приказы Зотова.
Если снаружи броневик имел внушительные размеры, то внутри было очень тесно. Возникал вопрос, как они впятером здесь уместятся? Больно стукнувшись головой о какую-то задрайку, абсолютно не думая, что сейчас в помещение может кто-нибудь зайти, Саша полез наверх, в тесную кормовую башню. Захотелось посмотреть на пулемет. Место стрелка находилось на низком железном кресле. Перед пулеметом находилась смотровая щель. Забыв обо всем, Саша поворачивал башню в разные стороны, крутя кольцо с выступающей ручкой. Ствол пулемета поворачивался вместе с ней. 
Лишь когда возле дверей гаража послышались чьи-то голоса, он спохватился и выбрался наружу, ругая себя последними словами за ребячество. 
– Поймите, дураков нет, – твердил им по вечерам после работы Зотов. – Пока рутина, на нас никто не заостряет внимание. Слава Богу, никому еще в голову не пришло, что броневик могут использовать для побега. Но стоит только дать намек…. 
Но пока все шло хорошо. Каждый день Саша твердил себе, как заклинание, – «скоро, уже скоро», согреваясь этими словами, как теплом. Чем ближе подходил день окончания ремонта, тем сильнее сжималось сердце. Становилось то страшно, то радостно. Опять накатывало неконтролируемое внутреннее возбуждение. То же самое чувствовали Андрей и Игорек. Что чувствовал майор Зотов, оставалось при нем, он стал еще более серьезен, сдержан, пряча внутри себя готовность к действию, точно сжатую пружину. Полицейский приносил ему горсти тяжелых патронов в латунных гильзах, Саша и Андрей прятали их в мастерской в ящиках на стеллажах и в кучах использованной промасленной ветоши. Карту маршрута Зотов держал в голове, собирая сведения в самых разных местах. Сумел где-то раздобыть две лишние канистры топлива. Их поставили в углу, прикрыв тряпками. Его волей в побег были вовлечены десятки людей, даже не догадывающихся об этом. 
Когда до предполагаемой даты побега осталась ровно неделя, перед концом работы к Саше в мастерскую вновь пришел чернявый полицай. 
– Начальство куда-то свалило, по лагерю дежурит Гольтц. – сказал он, доставая из карманов шинели банки с тушенкой и пачки супового концентрата. – Так что пойдем, устрою вам свидание на пять минут. Если что, Мирченко прикроет. Она тебе еще сгущенку передала, но извини, сладкое сам люблю….
Морозное красное солнце уходило за горизонт. Скрипел под ногами снег. Вдвоем они пошли к белеющей от изморози запретке.
– Как жизнь, комсюк? – весело поинтересовался полицай. – Повезло тебе…. Такая девка о тебе заботится. Тушенка, сгущенка. А ведь и спасет, а? Слушай, может тебе к нам в батальон? Ничего, что под наблюдением, Мирченко поможет…. Парень ты вроде неплохой, ну что тебе в лагере гнить? А у нас и еда, и тепло, и даже бабы иногда…, – охранник явно находился в хорошем настроении. – Вот на днях подошла одна, – помогите мужа найти. Плачет. Мы с ребятами перемигнулись, говорим, – хочешь, в лагерь заведем? Сама поищешь…? Повели к себе в казарму. Смена как раз подходящая была. Завели в каптерку. Говорим, – вначале надо отработать. Снова плачет, – я на все согласна, только найдите. Раздели, а она стоит, руками прикрывается и ревет как дура. Вся казарма в очередь выстроилась. Я так два раза сходил. Утром надели на голое тело пальто, платок накинули и выпихали за ворота….
– Мужа нашли? – задержав взгляд на раскрасневшемся от мороза лице полицая, мрачно спросил Саша.
– Да кто его искать будет? А она потом целый день сидела возле лагеря прямо на снегу…. Платок сполз, растрепанная…. Дура. Так что там с полицией? Поговорить с Мирченко?
– Я подумаю, – сдержанно ответил Саша. Они уже подходили к запретке.
 – Че там думать? Реальный шанс выжить. А вчера в офицерском бараке хохма вышла, слышал? – полицай, похоже, уже считал Сашу полностью своим. – Капитан там, такой высокий, седой, голова от контузии трясется. Не видел? Так он вчера на проверку с орденом вышел. Боевого Красного Знамени! За финскую получил. Представляешь? И где он его прятал, ума не приложу. Не закопал, не выкинул, хотя немцы на сборных пунктах даже за звездочки на пилотках стреляли. Одел на гимнастерку и стоит – нате вам Красную армию…. Забили его возле карцера насмерть. Аж ногу об его голову отбил…. И что он этим хотел показать, не понимаю….
Саша еще раз искоса посмотрел на полицая. Руки сами сжались в кулаки. Представилось, – они на броневике сносят ворота, и на их пути стоит этот человек. Представилось изумление в его расширенных глазах, видел, как слетает с губ самодовольная улыбочка. Поехал бы прямо на него, и еще бы крутанулся на месте, что бы знал гад, что жизнь бывает безжалостной не только к другим. «Будет тебе сюрприз, когда после побега Мирченко решит, что ты мне помогал», – мстительно думал Саша, стараясь идти чуть впереди, чтобы больше его не слушать.
Алла стояла там же, где и в первый раз. С первого взгляда было понятно, что у нее далеко не все в порядке. Несмотря на мороз, она пришла в том же легком осеннем пальто, только пришила на него воротник из песца. Серебристый мех делал ее осунувшееся лицо красивым и ухоженным, но это был обман. Похоже, наскучила она своим влиятельным знакомым, – закончились представительные майоры со щеточками стриженных седых усов, приносящие с собой целые сумки с продуктами, начались нищие лейтенанты, а дальше пойдут солдаты. Если раньше она помогала Саше от избытка, то теперь отрывала от себя. 
– Здравствуй, – сказал ей Саша и первым протянул пальцы сквозь белую от изморози проволоку.
Они проворили отмеренные им пять минут на одном дыхании. Короткие, сбивчивые фразы, вызванные неожиданностью и растерянностью первой встречи, остались в прошлом, теперь им было очень легко вдвоем. Не касаясь своей жизни, Алла рассказала ему об их дворе. Семена Михайловича в доме больше не было, почти никого не было, все разошлись по деревням, а те, кто остались, чуть ли не плевали Алле вслед. Она об этом не говорила, но это чувствовалось. И снова чувствовалось, что Саша – это ее оправдание, ее защита, главный тайный козырь от косых взглядов в спину. 
И Алла чувствовала, что Саша изменился. Внешне он оставался таким же семнадцатилетним мальчишкой в нелепой безразмерной шинели без хлястика, но теперь в нем ощущалась некая уверенность, мужская сила, готовность не плыть по течению, а изменять данный ему мир под себя.
– Мастерская, это, наверное, хорошо, но все-таки ты здесь, – говорила молодая женщина. – Я поговорила с одним знакомым. Есть возможность перевести тебя в отдельную команду пленных в город. Они работают на почте, отгружают немецкие посылки. У них условия несравнимы с вашими. 
– Не надо, Алла. Все хорошо. Ты и так для меня многое сделала, – ответил Саша. – Знаешь, у меня друг есть, верующий. Он говорит, что после любви самое важное на свете, – это благодарность. И он полностью прав.
За время разговора Саша ни намеком не дал ей понять о своих планах. Затем они расстались, договорившись, что Алла придет к лагерю в следующую субботу, по смене чернявого полицая, за два дня до назначенной даты побега. 
 
Пока все шло по плану. Даже слишком гладко, как сказал майор. Сказал, – и сглазил.
Беда пришла в субботу, в тот день, когда к забору должна была придти Алла. В этот день с утра в Масюковщине снова повалил снег. Вначале с неба полетели мелкие редкие снежинки, а затем повалило хлопьями. Через пелену падающего снега часовые на вышках казались белыми призраками. Хлопья мгновенно залепили все пространство огромного лагеря.
Броневик стоял в гараже почти готовым. Тяжелые двери установили, оставалось только поставить закрывающиеся изнутри бронезаслонки, погонять машину в тестовом режиме на поле перед лагерем, покрасить свежей краской, и отдать городским полицейским.
С двигателем тоже вроде все было в порядке. В гараж было не зайти, там постоянно крутились механик со своей командой, поэтому Игорек определял работу мотора на слух, когда его запускали. Он говорил, что возможно есть проблемы с подачей топлива, но в целом двигатель работал ровно. 
Оставалось только ждать и волноваться.
В этот несчастливый снежный день майор должен был принести в мастерскую очередную горсть патронов. Работникам мастерских разрешалось свободное передвижение по рабочей территории лагеря, – майор должен был встретиться со своим полицаем за котельной во время обеда. Пока он не хотел, чтобы кто-нибудь видел полицая у мастерской.
С утра Сашу томило какое-то непонятное предчувствие. Словно он стоял у обрыва. Обед прошел в полном молчании, люди в мастерской сосредоточенно стучали ложками по котелкам. Быстро съев свою порцию похлебки, Зотов засунул ложку за голенище сапога и вышел из мастерской. Все шло по плану. Но сосущее где-то под сердцем ожидание шага в пропасть не проходило, наоборот, только усилилось. 
Беда пришла к ним с той стороны, откуда ее никто не ждал. И пришла она в образе немца в залепленной снегом шинели с винтовкой на плече. Обычный немец, рядовой батальона охраны, призванный на службу из ополчения. Возможно, сменившийся часовой с вышки. Рыжие усики. Он шел по двору мастерской вместе с каким-то полицаем, отряхивая плечи от белого налипающего снега. А навстречу им шел майор Зотов, возвращаясь в мастерскую с патронами в кармане.
Обычно немцы не обращали на пленных никакого внимания. Их задачей была охрана периметра и оцепление при приемке этапов. Пленных внутри лагеря они просто не замечали. Но на этот раз все вышло по-другому. То ли Зотов непроизвольно дернулся, когда они встретились посреди двора, то ли что-то мелькнуло в их мимолетной встрече взглядами, то ли у немца было плохое настроение, и он просто захотел лишний раз самоутвердиться в собственных глазах. 
– Ком цу мир, – коротко приказал немец, пальцем подзывая к себе Зотова. Причины его поступка мгновенно стали не важны, важным оставалось лишь их последствия. 
Как раз, выглянув в эту минуту из дверей мастерской, Саша видел, как Зотов попытался дружелюбно улыбнуться, надеясь погасить улыбкой раздражение немца. Но немцу на его улыбку было наплевать.
– Вас ис дас? – так же коротко и властно спросил он, указав рукой на набитые карманы солдатского ватника. 
– Вывернуть карманы, – равнодушно, повторил за ним по-русски полицай, явно скучая от непонятного служебного рвения своего коллеги. Зотов не шелохнулся. Тогда полицай, морщась от навязанной ему работы, сам полез в его карман, и следующим движением вытащил оттуда горсть желтых патронов. Секунду они с немцем смотрели на патроны с полным изумлением. 
Зотов продолжал стоять на месте. Никогда раньше Саша не видел его таким растерянным. Он словно надеялся, что сейчас все как-то само собой рассосется, уладиться, немец с полицаем продолжат путь по своим делам, а он вернется в мастерскую, и все пойдет так, как было раньше. 
Но чуда не произошло. Произошло совершенно неизбежное.
– Патроны! – взвизгнул немец, срывая с плеча винтовку. Полностью потерявшись от какой-то чудовищной нелепости происходящего, Саша смотрел, как полицай схватил майора за рукав ватника, закручивая ему руку за спину. Майор, похоже, тоже до конца не сумел осознать случившегося. Он не сопротивлялся. Когда его потащили в комендатуру, он успел встретиться с Сашей глазами, и в его глазах Саша увидел лишь пустоту. Такие удары судьбы сразу было не осознать. Все произошло так быстро, так случайно, что сознание просто отключилось от реальности. На крики немца из мастерской выглядывали остальные рабочие. Отстраненным боковым зрением Саша увидел рядом растерянные лица Андрея и Игорька. 
Зотова увели. Наверное, сейчас он лихорадочно пытался придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение, откуда и зачем в его кармане оказались боевые патроны, в безумной надежде еще все уладить. Саша, Андрей и Игорек остались стоять во дворе. Они не знали, что делать. Весь тщательно продуманный план побега рухнул, как карточный домик из-за какого-то чересчур рьяного немца, неизвестно зачем оказавшегося во дворе мастерской. Все полетело вверх тормашками куда-то под откос. Они уже переживали в своей жизни подобные минуты, когда уже ничего не вернуть, когда полностью теряешь контроль нал ситуацией, и летишь куда-то в пропасть в свободном падении. 
– Твою мать…. – только и сказал водитель Игорек.
Не прошло и пяти минут, как во двор мастерской быстро зашел полицай Зотова. Майор не знакомил их раньше, но они мельком друг друга видели. Пожилой мрачный старшина из запасников, служивший у него в полку заведующим каким-то складом. Полицай был бледен, он тяжело дышал, словно не шел к ним, а бежал изо всех ног. 
– Зотова забрали. В комендатуру, – одним духом выговорил он, не заботясь, что его может услышать кто-нибудь из посторонних. 
– Мы знаем, – ответил за всех Андрей. 
– Знаете и стоите….– выдохнул полицай. Все его лицо покрывали мелкие капельки пота. – Вы хоть понимаете, что произошло? Да его сразу к офицеру отдела «Абвер» повели. И Мирченко туда пошел. Немцам очень интересно знать, – зачем, а самое главное, откуда у пленного боевые патроны? И уж поверьте, они не успокоятся, пока не узнают. Не пройдет и часа, как они будут знать весь расклад. 
– Зотов не выдаст, – твердо произнес Саша.
– Вы не знаете, на что Мирченко способен. Все ломаются. Все! Вопрос времени. Вы не видели, как они допрашивают, а я видел…!
Полицай говорил неправду. Он мерил этот мир по себе. Всегда существует мнение, что болью можно сломать любого, но в свои семнадцать лет Саша уже знал, что это не так. Так говорят слабые люди, или те, кто еще не знают, на что способен человек. 
Здесь, в лагере, Саша видел, как ломают человека, не пожелавшего снимать головной убор перед господином комендантом. Все снимали, а он нет. Его били смертным боем, несколько раз сажали в карцер, ошпаривали кипятком. Между полицаями даже возникло своеобразное соревнование, – кто быстрее сможет его сломать. А он так и не снимал. Обычный сероглазый парень из затерянной где-то в тайге сибирской деревушки. Казалось бы, пустяк, глупость, но парень словно видел в своем поступке что-то очень важное, словно показывал этим, что он не покорился. Ему просверлили коленку ручной дрелью, лицо от постоянных побоев превратилось в одну гниющую рану, его превратили в животное, которому плюнь в лицо, он этого даже не заметит, но пилотку он так и не снял. Что ему пришлось перетерпеть, знал только он. В конце концов, его застрелили. И, наверное, ему было легко умирать, потому что он сумел сохранить для вечности что-то свое, самое главное.
И таких примеров хватало. Лагерь обнажал людей, вытаскивая на свет и самую низость и великую силу человеческой души.
Саша знал, что через считанные часы майор превратиться в окровавленный кусок мяса. Если очень надо, ему могут ввести шприцем куда-то в шею заморозку и тогда спасительного болевого шока не будет. Боль станет бесконечной. Но Саша был уверен, что Зотов не пойдет ни на малейший компромисс с совестью, потому что уже знает цену этим компромиссам. 
Но в другом полицай был прав. Мирченко действительно знал свое дело. Скорее всего, едва взглянув на Зотова своими пустыми как у рыбы глазами, он даже не станет с ним возиться. Он мгновенно поймет, что патроны смогли попасть к пленному только из батальона охраны, быстро найдет людей, которые что-то знают, и легко выйдет на этого полицая. А вот он сдаст…. Полностью знающий все изнанки человеческой души Мирченко вцепится в него мертвой хваткой….
– Надо бежать. Прямо сейчас, – сказал Саша чужим голосом. Сказал, и сам испугался необходимости немедленных действий.
В этот момент из гаража во двор вышел тщедушный механик. Посмотрев на падающий снег, он медленно направился к мастерской. Механик слышал, что немцы задержали кого-то из слесарей с патронами в кармане, но пока не думал об этом, его мысли были заняты окончанием ремонта броневика. 
Проходя возле группки пленных, он мельком взглянул на полицая, машинально отмечая в памяти новое лицо. А затем вдруг его походка замедлилась. Что-то произошло. Каким-то шестым чувством механик в одно мгновение времени сумел сложить в еденное целое и патроны, и неожиданный перевод в мастерскую сразу четырех незнакомых людей, за которых никто не просил, и бензин в канистрах, и присутствующего здесь полицая. Заходя в мастерскую, он еще раз оглянулся, и в ту же секунду Саша по его глазам понял, что механик уже знает все.
 Дальше все понеслось с нарастающей скоростью. В голове словно застучал отмеривающий секунды метроном. Еще не понимая, что он делает, Саша в одну секунду рванулся за механиком и схватил его сзади за шею. Отстраненно мелькнуло удивление: почему-то он с детства считал, что плохие люди всегда сильные, но механик оказался слабым, как ребенок. Под ватником ощущалось щупленькое, почти без мышц тельце. Следующим движением Бортников рывком затащил его подальше в помещение. 
Мир делиться на людей, которые знают, что им надо делать, и тех, которые нет. Саша, Андрей и Игорек точно знали, что им надо, поэтому действовали мгновенно и слаженно, без лишних слов. 
Остальные работники, кто в этот момент находились в мастерской, не знали, поэтому остались на своих местах, с полной растерянностью и ужасом наблюдая, как убивают их начальника.
Механик под локтем Саши хрипел, что-то пытаясь сказать. Андрей сразу бросился к стеллажу и схватил тяжелый молоток. Механик завизжал, Саша старался зажать ему ладонью рот. В следующую секунду Андрей с размаха, рискуя попасть по Саше, ударил механика молотком по голове. В жиденьких волосах появилась вмятина и в потолок ударил тонкий и сильный фонтанчик крови. Казалось невероятным, что у человека может так бить кровь, – как у кита. Кровь мгновенно забрызгала Саше все лицо. Игорек в это время держал механика за дергающиеся ноги.
– На дверь, – коротко приказал Саше бледный, решительный Андрей. И Саша, отпустив хрупкое тельце, чувствуя подступающий к горлу комок тошноты, выскочил из мастерской, одновременно наблюдая за растерянно топтавшимся на снегу полицаем и безлюдной панорамой двора. 
Механика добивали уже без него. За спиной слышалась какая-то возня, хрипы и чавкающие удары, как по гнилому мокрому дереву. Все длилось не более нескольких секунд, но Саше они показались вечностью. Потому что, одно дело на словах говорить о смерти человека, и другое – его убивать. Когда Андрей вышел из мастерской, он выглядел не лучше Саши. Забрызганное чужой кровью лицо серело неживой бледностью, губы прыгали, как у ребенка.
– Надо было просто связать, – сказал ему Саша. В этот момент Андрей был ему противен.
– Сопля ты, Бортников. Нас вешают, а мы…. – ответил Андрей. – Давай к броневику. Мастерскую запрем снаружи. Минут десять у нас есть. Лишь бы двигатель с утра снова не разобрали…. И время как нарочно…. Комендант здесь, все здесь, скоро построение. Лишь бы завестись…! 
В отсутствии Зотова он взял на себя права командира, и его пока слушались.
– Отрубили концы. Теперь нам лучше не попасться – хрипло произнес полицай, заглянув в мастерскую. 
Но Андрей и Саша и так не думали сдаваться живыми.
В гараже находилось трое слесарей. Они еще не знали, что произошло в соседнем помещении, поэтому с величайшим изумлением смотрели, как в открытые двери быстро вошли четыре человека, одним из которых был незнакомый полицай, а двое других забрызганы кровью.
– Вы че? – недоуменно спросил один из слесарей, приподнимаясь с железного табурета, но Игорек сказал ему, – «пикнешь, воткну в глаз отвертку», и слесарь сразу замер, не окончив движения. Для беглецов сейчас уже не существовало ни своих, ни немцев, – были только они, и остальной мир.
Пока слесаря следили за ними в полном ошеломлении, они занимались каждый своим делом. Игорек бросился к броневику, Саша доставал из тайников патроны. В голове по-прежнему отстукивал секунды невидимый метроном. Диски для пулемета лежали тут же, в железном ящике, вместе с разными деталями. Их нужно было набить патронами, пока Игорек запускал двигатель. Дрожащие пальцы не слушались, патроны не защелкивались, падали на пол.
– А ты что стоишь? – прикрикнул Андрей на полицая. – Давай в казарму за винтовкой. Может, еще что получится прихватить. Давай, давай, шевелись…. 
– Страшно… – полицай облизал языком пересохшие губы и повторил, точно его не слышали. – Страшно. А вдруг меня уже ищут. Хрен с ней, с винтовкой….
– Давай, давай, – еще не остывший после своего первого убийства Андрей был страшен. Лицо искажено, губы дергались. К мокрому лбу прилип клок волос. 
– У тебя семь минут. Успеешь. Не суетись. Без винтовки нам даже застрелиться нечем будет, если заглохнем…. Или останешься здесь, – звенящим голосом добавил он. 
И бывший старшина пошел. Стараясь идти спокойным шагом, он пересек заснеженный двор, вышел из рабочего сектора и, чувствуя в сердце пустоту как перед прыжком, пошел по проходу между колючей проволокой. Чтобы попасть в казарму, ему было нужно пересечь плац. «Спокойно, спокойно», – шептал он себе как заведенный, хотя никакого спокойствия и в помине не было; во рту пересохло, ноги шли как чужие. Спина сжималась в ожидании крика, – «эй ты, а ну-ка стой, тебя Мирченко ищет», а в голове крутилась мысль, что его обманули как пацана, что вот сейчас, в эту самую минуту, позади взревет двигатель, броневик, набирая скорость, помчится к западным воротам, а он останется здесь, отвечать за всех. Даже представилось, как в подбородок с размаху входит стальной крюк. 
Но все обошлось. Никто его не остановил. В казарме на него смотрели обычными взглядами. Мокрый от пота как мышь, он зашел в открытую оружейку, повесил винтовку на плечо, и через несколько минут подошел обратно к гаражу. Тяжесть винтовки давала некое облегчение, оружие дарило ощущение власти хотя бы над своей жизнью. 
Бывший старшина вернулся в гараж, когда Игорек пытался завести двигатель. 
Вначале что-то оглушительно стрельнуло, затем мотор на секунду заработал, захлебнулся, и смолк, наполнив помещение едким дымом. Не ожидая дальнейшего, все полезли вовнутрь. Саша с дисками уселся в кресло стрелка в кормовой башне. Игорек остался у руля, полицай и Андрей протиснулись где-то между ними. Было очень тесно, винтовка полицая упиралась Андрею в спину, а голова уперлась в какой-то выступ. В следующий момент пускач снова загудел, и двигатель, ахнув, вдруг затарахтел как трактор. Вся тесная, простывшая кабина наполнилась грохотом.
– Пусть хоть пару минут прогреется, – сквозь шум мотора крикнул Игорек.
Саша пропустил момент выезда из гаража. Он возился с дисками. Один пристраивая к пулемету, второй старался держать на коленях, но от тряски он постоянно норовил соскользнуть вниз. Бронезаслонки не успели поставить, смотровые щели оставались открытыми, и в них было видно, как стена гаража медленно поехала назад. 
– Все! – сквозь грохот и тряску крикнул Андрей. 
И это было действительно все. Побег начался. 
 Пусть не так, как они планировали, пусть скомканным, торопливым, без ощущения важности этой минуты, пусть даже без майора Зотова, который сейчас, наверное, плевался кровью в комнате для допросов. И Зотов должен был их услышать, а услышав, порадоваться, потому что все было не зря. 
Назад им теперь пути не было.
Придавливая своей тяжестью свежий снег, броневик медленно проехал по двору. Затем зеленая бронемашина с черными пятнами свежей сварки пошла по лагерю. Пленные возле бараков, оборачиваясь на шум, с удивлением смотрели на проезжающую мимо бронированную черепаху. Никому и в голову не приходило, что в кабине беглецы. Торчащий ствол пулемета целился на ближайшую вышку. Часовые на вышках тоже видели двигающийся броневик, но это было уже не важно. Уже ничего не было важно. 
 На одном из поворотов бронемашина зацепилась передней частью за проволоку на угловом ряду ограждений; проволока, разматываясь, какое-то время тянулась за ней, потом порвалась. 
К западным воротам вела прямая «улица» Новый путь, по которой из лагеря каждый день вывозили телеги с мертвыми. До ворот оставалось метров пятьсот. Дальше свобода, хотя там тоже немцы, но об этом сейчас не думалось. От разогревшегося двигателя шел жар. В кабине все тряслось. В углублении запасного люка под днищем плавало черное масло, покрытое от тряски мелкой рябью. В смотровые щели было видно, как к воротам уже бегут какие-то люди. 
Немцы спохватились. Над лагерем протяжно завыла сирена. 
– Господи, только не заглохнуть, – шептал наверху в тесной башне Саша.
– Давай, – широко оскалив рот, перекрикивая шум мотора, крикнул Андрей. 
И броневик, окутанный снегом, на последней передаче помчался к закрытым воротам. 
 
В этот же день, ближе к вечеру Алла, как и обещала, шла к лагерю. Снег почти перестал, в воздухе кружились последние мелкие снежинки. Спотыкаясь, она шла по протоптанной тропинке в легких туфлях на каблуке. Одна рука пряталась под муфтой из старого порыжевшего меха, другая держала сумку с солдатскими консервами и двумя самыми настоящими плитками шоколада. Им в лагере сладкое было просто необходимо. В кармане пальто лежали приготовленные дойч марки для полицая.
На подходе к лагерю она почувствовала какую-то царящую здесь суету. Мимо нее по снежной дороге по направлению к Ждановичам проехало сразу три военных грузовика. В грузовиках под крытым брезентом сидели немецкие солдаты, в глаза бросались каски и винтовки. Чем ближе она подходила к лагерю, тем меньше оставалось сомнений, что там что-то произошло. Несмотря на то, что сумерки еще не наступили, на вышках горели все прожекторы. Огромный, раскинувшийся на несколько километров лагерь выглядел непривычно тревожно. Где-то в его центре по рупору звучала отрывистая немецкая речь. Там где обычно стояли пленные, сейчас никого не было. Гражданские тоже куда-то подевались, лишь на заброшенной автобусной остановке курил какой-то мужчина.
Чернявого полицая звали Виталиком, сейчас должна была быть его смена, но по запретке, с другой стороны забора, прохаживался совершенно другой человек. Белая повязка, винтовка, но старше и, кажется, злее. Постояв с минуту, Алла направилась к нему.
– Скажите пожалуйста, а где Виталик? – спросила она его через проволоку. 
– Нет Виталика. В оцеплении он, – остановившись, нехотя ответил полицай. -Идите отсюда, дамочка…. Не до вас сейчас.
– А что случилось? – не желая так просто уходить, поинтересовалась Алла.
Полицай хотел промолчать, пройти дальше, но передумал. То, что дамочка знала Виталика, делало ее почти своей.
– ЧП у нас. Побег, – хмуро пояснил он. – Весь батальон – кто в оцеплении, кто на задержании. Ворота на броневике снесли. В наглую…. Такого еще не было. Комендант уже СС вызвал. Так что вам лучше побыстрее уйти отсюда, барышня…. И какой баран этих беглецов в мастерскую без проверки определил…?
– Вы говорите, бежали из мастерской? А кто? – быстро спросила Алла. Какая-то мысль мелькнула у нее в голове.
– А я знаю? Сейчас по баракам перекличка идет. Четверо вроде, молодые, все всего пару недель в мастерской. Готовились, гады…. Но ничего, далеко не ушли. Слышишь? – спросил полицай и указал пальцем куда-то в сторону Жданович.
С той стороны действительно доносились какие-то звуки. Ду…, ду…, ду…, – как сквозь вату расходилось по всей округе. Затем возникла какая-то трескотня россыпью, затем опять, – тяжело и глухо, – ду…, ду…, ду….
– Пулемет, – пояснил полицай. – Бой там идет. Обложили их…. Две роты из гарнизона, рота СС. Минут через десять всех положат. Недолго бегали, мать их….
Полицай пошел дальше по запретке. Алла осталась одна. Машинально отошла от забора. Догадка сменилась твердой уверенностью, она знала, что Саша сейчас там, откуда доносятся звуки боя. Пулемет еще бил, но его стало перекрывать хлопанье винтовочных выстрелов, издалека похожих на безобидные детские хлопушки. Ду…, ду…, ду…. – разнеслось в последний раз, а затем стихло.
– Все! Добили их, – зло сказал сидящий на остановке мужик.
– Дурак, какой дурак, – беззвучно шептала Алла, прижимая к себе сумку с уже ненужными продуктами. – Не мог подождать…. Дурак…. Ведь мог же жить. Мог….
Она словно видела снег, свет фар грузовиков, а на снегу лежит мертвый Саша. Плакала и все твердила, – «какой дурак». 
Странно все-таки устроены люди…. Алла всем сердцем хотела его спасти, но если бы Саша действительно выбрал путь спасения, – например, пошел бы в полицаи, она бы сама от него отказалась, потому что он был ей нужен мучеником, – тем, кто не сдается, а не таким, как они или она. Но она бы себе в этом никогда не призналась. Сейчас она думала о том, что нет больше никого на всей земле, кому она осталась нужна.
В стороне Жданович стояла полная тишина. Никто не стрелял. Затем небо засветилось там осветительной ракетой.
– Сейчас их трупы на грузовике привезут. И кинут на виду, пока не сгниют, другим для примера, – хрипло произнес мужик. – Вот это люди, вот это я понимаю…. Не сдались…. Помяни Господь их души…. Пошли, девка. Скоро сюда СС приедет. Пошли от греха.
 
XXII
 
– Давай, – широко оскалив рот, перекрикивая шум мотора, крикнул Андрей. 
Высокие ворота из металлической рамы и колючей проволоки они снесли, как игрушечные. Мелькнули перекошенные лица часовых, затем удар, скрежет цепляющейся за броню проволоки, и машина выскочила за территорию лагеря. 
Бледный, сосредоточенный Игорек давил педаль газа. Двигатель ревел. В кабине все тряслось. Позади истошно выла сирена.
– Давай, давай, – как заведенный кричал Андрей Звягинцев.
Вытирая проступающие на лбу мелкие капельки пота, Саша быстро крутил ручку разворота башни, перемещая ствол пулемета назад, на лагерь. В незакрытую смотровую щель были видны удаляющиеся смятые ворота, одна половина валялась на снегу, вторая, выгнутая в дугу, осталась висеть на одной петле. Из открытого проема выбегали люди в сером. Саша видел, как они, как по команде, вскинули винтовки, но звуков выстрела не слышал, уши заложило от грохочущего рева мотора.
В следующий момент в корму броневика попало несколько пуль. Полетели отстреленные кусочки зеленой краски, на броне появились вмятины, но больше ничего не произошло. Лагерь не смог их задержать. И от совершенно незнакомого раньше чувства неуязвимости, от ощущения свободы, от радости, что они все-таки сумели сделать это, Саше хотелось плакать и смеяться одновременно.
Тоже самое испытывали и все сидящие в кабине. Не в силах себя контролировать, улыбались какими-то безумными улыбками, переглядывались счастливыми глазами. Наверное, ради таких моментов только и стоит жить на этом свете. Игорек за рычагами плакал, сам того не замечая, на его черном от гари лице остались светлые полосы от скатывающихся вниз слез.
От работающего на пределе двигателя было невыносимо жарко, в открытые смотровые щели дуло холодом. На железных стенах кабины дрожали капельки воды от конденсата. Лагерь превратился позади в темную полоску с торчащим силуэтом водонапорной башни. Общее ощущение счастья длилось не более нескольких минут. Это чувство для неба, а они пока еще оставались телами на земле. 
– Куда ехать? – прокричал с носового отсека Игорек, разом вернув всех в реальность. Вопрос прозвучал вовремя: от дороги, ведущей в лагерь, они выехали на расчищенное от снега шоссе. И тут сообразили, что они совершенно не знают маршрут побега. Зотов все держал в голове. Где немецкие гарнизоны, где партизаны, где ведущие далеко в лес проселочные дороги…? Ничего неизвестно. Игорек резко нажал на тормоз, и броневик остановился на пустом перекрестке. Морщась от тесноты, Саша открутил барашки на крыше башни и, откинув люк, выбрался наружу. Он единственный, кто был здесь местным, кто хоть что-то знал.
Снег почти перестал идти, дул ветер. Лагерь потерялся позади, а слева и справа белели снежные пахотные поля, пересеченные редкими перелесками. Пустое безлюдное шоссе уходило на восток и запад, никаких других дорог видно не было. Шоссе на восток вело в Минск, там им делать было нечего. Оставалось только на запад, на Ждановичи. Там наверняка стоял немецкий пост, но если его проскочить, дальше начинались густые леса. 
– Поворачиваем налево, – сказал Саша, возвращаясь в кабину, прикрывая за собой люк. – Ход не сбавлять. Самый полный. Скоро погоня, а через пару километров, скорее всего, пост. Проскочим раньше, – выживем.
– Не выдержит движок такой нагрузки. Да и топлива осталось…. – отозвался было со своего места Игорек, но сразу осекся, потому что других вариантов у них не было. Он рванул рычаг передачи, надавил на газ, и броневик, выбрасывая в сторону комья снега, развернулся и пошел на Ждановичи. 
Это было ошибкой. Им надо было разбегаться пешком, перелесками, до лесного массива. Или хотя бы повалить пару придорожных столбов, разрывая телефонную связь. Зотов наверняка так бы и поступил. Но они не догадались.
Несколько минут ехали молча. Вернулся спрятавшийся на время страх. А приблизительно через километр увидели впереди на шоссе какое-то движение.
– Мотоциклетка! Двое немцев. Прямо на нас! – крикнул срывающимся от волнения голосом Игорек. 
Это действительно была мотоциклетка. Закутанные шарфами от холодного ветра немцы двигались им навстречу, один сидел за рулем, второй расслабленно полулежал в коляске. В какую-то секунду можно было заметить, как он удивленно приподнимается, увидев в смотровых щелях броневика бледные, грязные, заросшие лица. 
Мотоциклисты явно еще не были в курсе о побеге из лагеря.
– Жахни из пулемета, – крикнул полицейский Саше, когда до встречи с мотоциклеткой оставалось не более десяти метров. 
– Отставить! Дави их! Дави! Дави! – закричал Андрей. 
Игорек резко повернул руль, машина дернулась влево. Тут же раздался удар. В кабине все подпрыгнули, Саша с размаха ударился головой о выступ люка. Под днищем что-то заскрежетало. Резко обсев носом броневик остановился, а в следующий момент Саша уже выбрался через люк наверх. 
Немцев раскидало по дороге. Искореженную мотоциклетку затащило под капот. Один из немцев, водитель, лежал совсем рядом, на боку, спиной к Саше. Не надо было подходить поближе, чтобы понять, что он уже мертв. Второй лежал в снежной канаве в нескольких метрах дальше. Он силился приподняться на локтях, и непрерывно кашлял, разбрызгивая по губам кровь. На ремне на шее висел автомат. Потом из боковых дверей броневика вышел полицай. Саша видел, как он не спеша подошел к пытающемуся приподняться немцу. Бесконечно долго они смотрели друг на друга. Затем полицай стал молча снимать с шеи немца автомат. Немец не сопротивлялся, только кашлял и, не отрываясь, смотрел на полицая блестящими расширенными глазами. Сняв автомат, полицай рывком дослал патрон в патронник, отошел на шаг, зачем-то оглянулся по сторонам, и прицелился немцу в голову. Он делал все как-то вдумчиво, не спеша, его движения были подчеркнуто медлительными, и Саша хотелось крикнуть, чтобы он прекратил издеваться.
Наконец ударил выстрел. Голова немца дернулась. Андрей в это время снял автомат и подсумок с патронами с мертвого водителя. Игорек оставался в работающем на холостом ходу броневике.
– Жратва… Может у них какая жратва есть? И водка во фляге, – облизывая губы, хрипло спросил полицай. Но обыскивать мертвецов было некогда. Через минуту, проехав по раздавленной мотоциклетке, они поехали дальше.
Вскоре в смотровых щелях появились белые от снега крыши окраины Жданович.
 И Саша, и Андрей, и Игорек попали в плен в первые дни войны, они почти не представляли себе, что происходит на оккупированной территории. Думали, – стоит только доехать до первого населенного пункта, постучаться в любой дом, их там накормят, переоденут, и подробно расскажут, где можно найти партизан. 
Единственным, кто понимал, что все не так просто, был полицай.
– В саму деревню лучше не соваться, – крикнул он сквозь грохот мотора. – Может, есть какой-нибудь объездной путь?
– Раньше был, – крикнул в ответ Саша из кормовой башни. – Через санаторий…. Игорек, вон видишь поворот? Давай туда!
Через сотню метров слева от них действительно виделась уходящая в сторону дорога. Но если шоссе было отчищено от снега, то та дорога утопала в наметенных сугробах.
– Завязнем! – выкрикнул Игорек. 
Но это было правильное решение. На выезде из Жданович дорога была уже блокирована. Правильное, но половинчатое. Им бы остановить броневик и разбежаться по перелеску в обратном направлении, зарыться бы в снег, стать бы невидимыми, превратиться в деревья, валуны, или раствориться в воздухе как джин, про которого Саша читал в детстве. Но они даже не думали оставить броневик, им казалось, что пока они за его броней, они в безопасности. 
Бронемашина сбросила скорость, повернула свой черепаший корпус на проселок, и медленно поехала, давя сугробы своей огромной тяжестью. Трясло на ухабах, люди в кабине хватались руками за все что попало, чтобы удержатся на местах. Дорога оказалась заброшенной. Как и показавшиеся вдали корпуса санатория с пустыми черными дырами окон. 
В какой-то момент броневик резко сел на днище, накренился, и остановился, ревя от перегазовки, выбрасывая в воздух струю дыма. А потом вдруг двигатель смолк. Наступила непривычная тишина, прерываемая гудением и щелканьем зажигания. 
 
С момента побега прошло около сорока минут. В обычной жизни их не заметишь, но для войны это огромный промежуток времени. Звонили телефоны в самых разных кабинетах. Беглецы даже не представляли себе, какой они вызвали переполох. Боевая тревога была объявлена по всем окрестным гарнизонам.
– Шнель, шнель, шнель, – кричали на разные голоса унтер-офицеры, поторапливая садящихся в грузовики солдат. Боевая бронемашина с боекомплектом в глубоком тылу, это вам не шутки. Экипаж из пленных Шталага, а они сдаваться не станут, будут драться до последнего, потому что знают, что их ждет.
В лагере непрерывно выла сирена, вечернюю проверку отменили, пленных загнали по баракам. Господин комендант в своем кабинете одну за другой давил пальцами истлевшие сигареты в полной окурками пепельнице. Это вам не сбежавший из рабочей команды красноармеец, которого лагерь должен ловить своими силами. Это серьезно. Тут и погон лишиться можно.
В комнате для допросов, страшный своими мертвыми глазами Мирченко, разговаривал с майором Зотовым. Майор сидел на прикрученном к полу табурете со связанными за спиной руками. Одна его бровь была рассечена, кожа на ней разошлась широкой кровавой раной. 
– Мне даже допрашивать тебя неинтересно. Я и так все знаю, – голос у Мирченко был под стать взгляду, – пустой, тусклый, монотонный. – Знаю, кто патронами вас снабжал, знаю, откуда топливо, знаю, как вы попали в мастерские. Но один вопрос я все-таки задам…. Мне нужен маршрут их движения. У вас же был план? Был. Вы готовились…. Вот смотри, – Мирченко достал из кармана сложенный лист топографической карты с зелеными пятнами лесов и черточками дорог, – вот Минск, вот Ждановичи. Все остальные дороги только просеки, оттуда лес вывозят. Полкилометра и тупик. Два направления. Куда они повернули?
Зотов молчал, усмехнувшись разбитыми губами. Но Мирченко, похоже, и не ждал ответа. Бывший командир полка и бывший батальонный командир понимали друг друга одними взглядами.
– А я знаю, куда бы ты повернул, – в тусклом голосе Мирченко впервые послышались что-то живое. – Знаю…. Ты рысь…. Ты знал, что до партизан вам не добраться. Знал, что все оцепят. Ты хотел в Минск прорваться, да…? Ты умный…. Знал, что все равно подыхать, и хотел посильнее хлопнуть дверью. Чтобы помнили все. Чтобы искру зажечь…. В Минске начальство, генералы, а тут броневик по улицам ездит…. Въехал бы на территорию какого-нибудь штаба и покрошил бы всех из пулемета. До Германии шум бы дошел…. Ты же смертник, да, майор…? Не можешь себе плен простить? Вот к чему ты готовился…. Ты не сбежать к партизанам хотел, понимал, что это невозможно, ты хотел, чтобы все начальство лагеря сняли, а меня рядовым полицейским куда-нибудь поближе к фронту отправили. Да, майор…? А? Тебе шум нужен был…. Герой! Вот только уехали они без тебя. И знаешь, что я сейчас подумал? Что в свои конечные планы ты их не посвящал. И значит, рванули они туда, где как раз шума поменьше. На Ждановичи повернули. А мы их там по-тихому передушим. Сорвался твой план, майор. Жди. К вечеру привезут их трупы, и тебя вместе с ними живьем закопаем. Тебя снизу, их сверху. Ничего у тебя не получилось, да майор?
– Получилось, – усмехнулся Зотов. – Еще как получилось. Ты их еще попробуй, возьми…. 
 
Было тихо. 
Шуршал на слабом ветру торчащий из снега ковыль. Броневик намертво засел в сугробе на проселочной дороге. Источающий жар двигатель больше не оживал. Где-то вдалеке приглушенно лаяла собака.
Поздней осенью темнеет рано. Когда Саша наполовину вылез из открытого люка, в воздухе уже чувствовалось наступление вечера. Сквозь серую дымку неба слабо просвечивало низкое солнце. Прямо перед ними стояли корпуса заброшенного санатория, чуть в стороне начинались огороды пустых дач. Сама деревня осталась в стороне, вдалеке над крышами кое-где курился дым печей. Надо было что-то решать.
– У меня тут бабушка живет, – крикнул Саша в проем люка. – Дождемся темноты и проберемся в деревню. Там выясним, куда уходить.
– Жаль такую машину бросать, – с трудом открывая притиснутую сугробом боковую дверь, ответил Андрей. – Вывезла нас…. И все-таки мы сбежали, Сань.
Он вылез наружу и с наслаждением расправил затекшие в тесноте кабины плечи. Грязное лицо было счастливым, на груди висел немецкий автомат.
– Да. Все-таки мы сбежали, – улыбнулся семнадцатилетний Бортников сверху. – Представляешь, что сейчас твориться в лагере? Как Мирченко беситься….?
Он еще раз оглянулся по сторонам и вдруг замер на полуслове.
Прямо на них, по следам броневика, со стороны шоссе бежали, рассыпавшись в цепочку, серые фигуры. Они бежали давно, было видно, что бег их утомил. И еще было видно, что они не отстанут, будут бежать до конца, и никогда уже не выпустят беглецов. 
– Не повезло…, – с необыкновенной тоской в голосе выдохнул Андрей.
Следующие несколько секунд пропали из их жизни. Саша не помнил, как он оказался у пулемета, его руки отдельно от сознания сами собой закрыли люк, а пальцы зачем-то стали лихорадочно закручивать барашки задрайки. А затем он увидел в щель точно такие же фигурки, бежавшие к ним со стороны огородов. Их окружали, брали в кольцо, обкладывали как волков, не оставляя ни малейшего шанса на спасение. 
Саша смотрел на бегущие по его душу серые фигурки и отстраненно думал, что это все, конец, и прямо сейчас им придется умирать.
Первым опомнился Андрей. Забыв про висящий на груди автомат, он заскочил в броневик, выхватил у полицая винтовку, выставил ствол из смотровой щели и, задержав дыхание как на учениях, поймал в мушку одну из фигурок. 
Ударил одинокий выстрел, эхом разносясь по заснеженным полям. 
– Саня, ложи их на землю! – дико закричал Звягинцев, не отрываясь от винтовки.
И сразу что-то в мире изменилось. Тоска безнадежности сменилась холодным рассудочным желанием действовать. Саша уперся плечом в металлический упор тяжелого танкового пулемета. Никогда он раньше из пулемета не стрелял, он вообще не из чего не стрелял, если не считать духовых ружей в тирах. В диоптрическом прицеле среди сугробов двигались фигуры. Палец почти спокойно нажал на спуск. 
В следующее мгновение он совершенно оглох, – тесная башня наполнилась грохотом и звоном разлетающихся гильз. Парусиновый гильзоулавливатель не установили, стреляные гильзы бились в броню стен и разлетались по всей кабине. Он не видел, что происходит в броневике, он вообще сейчас ничего не видел, кроме ствола пулемета. В диске попадались трассирующие патроны; разлетаясь, пули гасли где-то вдали бледными красными огоньками.
Ах…. ах…, ах, – непрерывно лопалось в ушах.
Вначале на дороге ничего не происходило. Серая цепочка людей как бежала, так и продолжала бежать. Затем в ней появились пробелы, цепочка сломалась и куда-то исчезла. Немцы залегли в снег. Саша быстро повернул шаровую опору пулемета в сторону огородов, куда непрерывно бил из винтовки Андрей. 
– Короткими, короткими, – кричал ему Звягинцев.
Накрененный броневик грохотал, отсвечивая по разным сторонам огоньками автоматных и пулеметных очередей. Если бы он был на ходу, у них бы еще оставался хоть какой-то шанс, но двигатель безнадежно молчал, не отвечая на непрерывное гудение стартера. Игорек до последней минуты пытался завести машину.
Немцы у огородов тоже залегли. Что-что, а воевать они умели, давя, где слабо, и выжидая там, где прочно. Тем более, что это была операция СС. Пускай они и возятся. Немецкие офицеры в цепи прекрасно знали, что из Минска уже выехали грузовики с ротой СС, а из Жданович уже везут по шоссе легкую пушку, которая с двух выстрелов разлупит эту неподвижную бронечерепаху, как орех.
Беглецы в броневике ждали атаки, но никакой атаки не было. Был лишь ответный страшный прицельный огонь из сотни винтовок. Отзвуки разгорающегося боя разнеслись по всей заснеженной окрестности, их слышали и пленные, разогнанные по баракам в теперь уже далеком лагере, их слышала и Алла, разговаривающая в этот момент с полицаем у запретки. «Господи, дай» – беззвучно молился Петр Михайлович.
Пули звенели о броню, высекая длинные искры. Полицай бросил автомат и лег на решетчатый пол. У страха нет дна, даже те, кто сходит с ума, продолжают бояться. Страх можно только перенаправить. Бояться не за себя, а за кого-то другого, или верить в вечность, как Петр Михайлович. Бывший полицейский так верить не умел. Он все сильнее и сильнее вжимался в пол, обхватив руками голову. Смотровые щели остались незащищенными. Кому-то из них надо было умирать, и первым это сделал Игорек. Андрей видел, как из ватника на его спине полетели клочья ваты, а сам Игорек стал валиться с водительского кресла. Изо рта по небритой щеке потекла кровь. Андрей пытался его поднять. Рвал на нем ватник, рвал прожженное пулями белье, но Игорек не реагировал, он закатывал глаза и дул пузырями кровь. Ему уже не нужны были никакие заботы, он умирал, оставляя в прошлом этот сволочной мир, где отсутствие беды, – это уже радость. 
Свистнула, зазвенела рикошетом еще одна залетевшая в щель пуля.
– Надо уходить! – истошно кричал, сжавшись на решетчатом полу полицай. – На днище есть люк. Выползем, – и в снег…. 
– А смысл? Смысл? – кричал в ответ Звягинцев. – Здесь пулемет, укрытие, а там нас перещелкают, как клопов.
Но человеку под огнем не нужно никакого смысла, ему нужно лишь туда, где по нему не стреляют. И полицай ползал по полу, пытаясь поднять крышку аварийного люка.
Саша наверху слышал их крики. В этот момент он устанавливал на пулемет второй диск. Внешне он оставался спокоен, его движения были медлительными, вялыми, как во сне, но сознание лихорадочно искало путь к спасению. Диск последний, неполный. Патроны не в три ряда, а в два. А значит, все закономерно и погано. Как только пулемет смолкнет, подползут и закидают гранатами, вытащив тех, кто останется жив, контуженными и оглохшими наружу. Про пушку Саша не знал. 
– Андрей, – неожиданно тихо позвал он сверху друга. – Давайте, выбирайтесь. Я останусь. Пока пулемет бьет, они только на броневик внимание обращать будут. Ползите к санаторию, там проход свободный. А я потом, за вами…. Только автомат оставьте.
В его предложении не было ни капли геройства, лишь рационализм. Саша давно уже не был тем мальчиком, который заглядывается на себя со стороны. 
– Нет, – отрезал Андрей. – Все вместе пойдем. Еще чуть-чуть подождем и поползем. Как раз немного стемнеет. И не спорь. И не думай, что ты здесь один такой…, жертвенник…
Сколько прошло времени после этого решения они не знали. Может час, может десять минут. От бьющего упора танкового пулемета ломило плечо. Стрельба то разгоралась, то затихала. Броневик огрызался короткими очередями. Немцы ждали пушку, люди в броневике темноту. За это время успели подготовиться, – оттащили мертвого, равнодушного ко всему Игорька в сторону и открыли крышку люка. Между днищем и землей оставалось достаточно пространства, чтобы выползти наружу. Пока открывали люк, в броневик через щели залетело еще несколько пуль, одна из них отсекла полицаю мочку уха. Теперь он постоянно прижимал рану рукой, седые волосы и воротник шинели были в крови, а в мутных страдальческих глазах читалось отчаяние. 
Может, в обычной жизни он был неплохим человеком, и воевал бы неплохо, если бы его судьба шла строго по прямой. Но война все переставила вверх тормашками, и он совсем запутался между своими и чужими, не зная, с кем ему лучше выжить…. 
Уходить им пришлось раньше, чем они хотели. В какой-то момент затвор пулемета клацнул, откинув стреляную гильзу, и уже не вернулся в исходное положение. Патроны закончились. Броневик необходимо было покинуть. 
В смотровых щелях чуть стемнело. Серый день уходил. Невидимое за низкими тучами солнце постепенно угасало.
– Давай по одному, – почему-то шепотом приказал Андрей. Первым в открытом люке исчез полицай. Было слышно, как он раскапывает снег, выбираясь наружу. Выждав пару секунд, за ним пополз Андрей. Саша выбирался последним, ему досталась тяжелая громоздкая винтовка, ползти с ней под днищем было крайне неудобно, она постоянно за что-то цеплялась, пока он не приноровился, и не взял ее за ремень возле ствола. 
Они ползли один за другим, не поднимая головы. Знали направление на санаторий, туда и позли. Снег набивался за шиворот, в рукава шинели, лица были белыми от прилипших снежинок. Спасали наступающие сумерки, спасали рытвины, кочки, неглубокие ложбины, наметенные сугробы. В сознании у всех троих стучала одна единственная мысль, – «еще чуть-чуть…, еще чуть-чуть тишины позади, еще метр, еще один…». Превратиться бы в ужей, в червей, чтобы не было видно под снегом. Иногда совсем рядом свистели пули, выбивая фонтанчики снега и комки мерзлой земли, но огонь был неприцельным, немцы пока их не заметили. Еще не веря в чудо, они проползли по открытому пространству более двухсот метров. А когда до пустых корпусов санатория оставалось совсем близко, не выдержали и, поднявшись на ноги, пригибаясь, побежали вперед. В следующий момент один за другим, они скрылись в проеме выбитого окна ближайшего заброшенного здания. 
Позади зашипела и лопнула осветительная ракета.
– Может, повезет, а, Сань? – тяжело дыша, спросил друга Андрей, в бессилии валясь на цементный пол. – Везло же раньше. Через пень-колоду, но везло…. 
Они понимали, что немцы их не выпустят, но все равно в этот момент были почти счастливы, потому что пока были живы, а это так много, – еще чуть-чуть пожить.
– Может, и повезет, – скупо ответил Саша. Он был сосредоточен, проверял патроны в магазине забитой снегом винтовки. 
 
XXIII
 
Начинался слабый рассвет. Было тихо. Контуры корпусов санатория постепенно вырисовывались из темноты. Из окна на третьем этаже заброшенной гостиницы было видно, как светлеет покрытое низкими облаками небо. 
Пустыми стояли вымершие здания. Рассвет медленно отделял их от тьмы, можно было различить проходы между корпусами. Во дворе смутно проглядывалось очертание белого от снега фонтана. 
Обычный рассвет. И в тоже время самый главный, потому что последний.
По двору, рассыпавшись, двигались немцы. Они шли осторожно, без звука, без команд. Овчарки на натянутых поводках рвались вперед. Немцы без суеты окружали здание гостиницы. Рота СС, – молодые солдаты, все в новеньких касках и шинелях, с ранцами за плечами, с автоматами. Их было так много, что от безысходности хотелось завыть.
– Идут? – одними губами спросил Андрей Звягинцев.
– Идут, – сдержанно произнес Саша.
Эта ночь оказалась самой длинной в их жизни. Операция по их задержанию оказалась слишком масштабной. Над территорией санатория постоянно висели осветительные ракеты. Немцы нашли их по следам от броневика, вцепились мертвой хваткой и уже не отпускали. Территория санатория была оцеплена в три ряда. В деревне немцы развернули походную кухню, привезли на грузовике для солдат горячий кофе в больших армейских термосах. Можно было отложить окончание операции до утра, но командир СС захотел, чтобы доклад о ликвидации беглецов поступил в штаб уже с утреней сводкой.
До самого рассвета из заброшенного санатория доносился треск автоматных очередей. Хлопали и зависали в черноте неба яркие осветительные ракеты. Жители окрестных деревень, откуда-то зная, что из лагеря сбежало всего четыре человека, прислушиваясь к звуками далекого возобновившегося боя, с какой-то смутной гордостью шептали себе, – «вот держатся-то». Но на самом деле никакого боя не было, патронов почти не было, пленные отстреливались лишь изредка, постоянно перебегая по длинным пустым темным коридорам, прятались, затем перебирали в другие здания, но их быстро находили по следам на снегу.
Немцы в темноте в корпуса предпочитали не заходить, били из автоматов по окнам. В одну из перебежек был убит полицай, пули попали ему в ногу и живот, согнувшись, он по инерции пробежал еще несколько шагов, а потом упал и больше не поднялся. Затем ранило Андрея. В темноте Саша сразу не смог определить, что с ним. Тащил за подмышки из комнаты в комнату. А как стало светать, увидел. Пуля прошла в спину и где-то застряла, выходного отверстия не было, лишь одна единственная маленькая прожженная дырочка в шинели, пропитанной густой липкой кровью.
Сейчас Андрей лежал на наметенном из окна снегу возле подоконника, голова облокотилась на стену, ноги раскинуты, глаза полуоткрыты, в глазах пустота и отрешенность. Зрачки неотступно передвигались за Сашей. Рассвет застал их на третьем этаже. Немцы загнали их в отдельно стоящее здание, окружили, перекрыли все выходы и теперь, спокойно, не торопясь, шли добивать.
Где-то на восходе вот-вот должно было показаться солнце.
– Идут…, да…? Что будешь делать…? – спросил Андрей, часто и тяжело дыша, облизывая языком побелевшие губы. 
– Ты знаешь, – отозвался от окна Саша.
Эта ночь вымотала его без остатка, выпотрошила как курицу, забрала все всю силы и чувства, оставив внутри только пустоту и отрешенность, как в глазах Андрея. Все его действия были чисто механическими. Он отошел от окна на два шага, чтобы не было видно вспышки, поймал в прицеле винтовки одного из двигающихся немцев и нажал на курок, растрачивая один из двух оставшихся патронов. Ударил оглушительный выстрел, звеня в закрытом помещении. 
Он попал. Немец, нелепо взмахнув одной рукой, словно поскользнувшись, упал на спину.
В следующий момент Саша лег на пол рядом с Андреем. Он воевал всего сутки, но опыта боя у него сейчас было не меньше, чем у многих фронтовиков. 
Полетела в щепки оконная рама, посыпалась с потолка побелка. Ответные автоматные пули с глухим стуком били в окрашенные в зеленый цвет стены. Штукатурка летела брызгами и падала кусками на пол, скача, как живая.
– Гранатами…, до третьего этажа не достанут…, – прерывисто, экономя дыхания на слова, произнес Андрей. – Пойдут через лестницу…. Надо коридор держать….
– Нечем держать, – коротко ответил Саша. – Один патрон в винтовке, два в автомате.
– Слушай…. – заострившееся, бледное лицо Андрея находилось совсем рядом, зрачки впились в друга. – Уходи, а…. Брось меня.… Я умираю….
Андрей хотел последние минуты жизни побыть один. Уже потом, много-много раз отматывая в памяти эти секунды, Саша удивлялся себе, как спокойно и рассудочно он действовал дальше. Дождавшись, когда автоматный огонь немного стихнет, он взял Андрея под руки и ползком перетащил в маленькую подсобку в самом конце коридора. Местные разграбили санаторий еще в первые дни войны, но разный хлам остался, подсобка была забита старыми оконными рамами, какими-то дырявыми ведрами и мешками с ветошью. Пока тащил, Андрей все время задирал голову назад, пытаясь заглянуть другу в глаза. В подсобке уложил Андрея на пол. Положил рядом винтовку с последним патроном в затворнике, так, чтобы палец свободно нашел курок. Заложил его мешками с тряпками, а затем быстро снял с себя шинель и затер тянущуюся по коридору полосу крови. Андрея все равно найдут, но пару минут он ему подарил. Они не простились, не было времени. Все и так было понятно без слов. Главное было не попасться немцам живыми. А затем, ни секунды не колеблясь, сжав в руке автомат, Саша побежал по коридору и выпрыгнул в торцевое окно с третьего этажа.
В голове со звоном что-то лопнуло, брызнули, сверкнули белые искры. Он упал на припорошенные снегом пустые деревянные ящики. За секунду до этого он даже не знал, что они там находятся, но очевидно, подсознание отметило их, когда они бегали здесь ночью. Он упал на ноги, внутри что-то оборвалось, от удара перехватило дыхание, перед глазами плавали ярко красные круги. 
В следующую секунду впереди мелькнула какая-то фигура. Ударил, обжигая, выстрел, – ахх…. И Саша, еще не придя в себя после падения, выстрелил в эту фигуру. А следующим движением упер стальной ствол автомата себе в подбородок. 
Ему даже показалось, что он успел нажать на курок.
Откуда-то сбоку, с лету, молча прыгнула овчарка. Сбила с ног, вцепилась клыками в предплечье. Здоровенный черный зверь, нестерпимо воняя псиной, придавил его своей тяжестью; шерсть лезла в лицо, клыки рвали предплечье и норовили добраться до горла. К ним уже подбежали, кто-то оттягивал овчарку за отпущенный поводок, но она не отпускала хватку, еще протащила Сашу за собой пару метров. Еще не веря, что случилось самое страшное, и он остался живой, Саша пытался подняться на четвереньки, но получил удар сапогом в лицо. Снова разлетелись искры. Ухнув, он упал, пытаясь прикрыть разбитое лицо руками, но его схватили сзади за волосы, рывком приподняли подбородок вверх, и кто-то другой снова ударил его сапогом, на этот раз с размаха, как по футбольному мячу. Голова дернулась, в шее что-то хрустнуло, красные и зеленые искры превратились в непрерывную мерцающую вспышку.
– Лассен зи ницх, ин лебен лайбен…. (Не добивайте, оставьте живым),– кричал чей-то голос с другой стороны земли. 
Его еще долго били ногами и прикладами автоматов, но он уже ничего не воспринимал, потерял сознание. Потом окровавленного, мягкого, податливого, его погрузили через задний борт в открытый грузовик, вместе с мертвым полицаем и мертвым Игорьком. 
Обратный путь в лагерь Саша не помнил, сознание возвращалось кусочками. Помнил только, что когда-то он очень хотел умереть, но почему-то не умер. Еще помнил двигающееся серое небо, и лежащую рядом голову Игорька со спутанными волосами, с глухим стуком стучащую о борт на каждом ухабе. 
 
Никто не знает, почему все в жизни происходит именно так, а не иначе. Чтобы это понять, надо увидеть свою жизнь целиком, и не своими глазами, а глазами Бога. 
Чтобы обнаружить Андрея, немцам было достаточно просто посмотреть на растертую по полу коридора кровь. Но они почему-то это не сделали. При осмотре третьего этажа один из солдат приоткрыл дверь подсобки, и вместо того, чтобы откинуть мешки с ветошью, просто дал по ним короткую очередь. Затем он пошел дальше. Андрей в этот момент лежал без сознания. Его нашли ближе к вечеру двое жителей стоящей рядом деревни Заречье; старик-литовец по прозвищу «дедушка Шимус» и его внучка, закутанная в старенький шерстяной платок десятилетняя девочка, сирота. Были люди, которые всеми силами открещивались от идущей где-то войны, не пуская раненых красноармейцев даже на порог, и были те, кто спасали. Нет ничего на свете важнее милосердия, но многие об этом забывают, слишком увлекшись долгим сном под названием жизнь. Старик и внучка помнили. Ночью они перевезли на телеге бредящего Андрея в свой дом и прятали там до сорок четвертого года. Местный ветеринар извлек смятую свинцовую пулю из его спины, но ходить Андрей не смог, пуля повредила позвоночник. 
Он так и не сбежал. Лагерь остался с ним на всю жизнь. Он вспоминал себя только до того момента, как перестал ходить, и как только ночью закрывал глаза, сразу видел водонапорную башню, крыши деревни Масюковщины, и кружащих над неубранными полями белых аистов, которые, как каждый знает, приносят людям счастье. 
И еще во снах он разговаривал с Сашей, со своим другом, с которым прошел весь плен и которого считал мертвым. Вместе они готовились к чему-то необычайно важному, и Андрей во сне плакал от счастья, потому что это важное вот-вот должно было свершиться. 
Когда из всех городов забирали инвалидов, он в госпитале сам напросился поехать с ними, потому что с ними ему было проще. 
Да и какая разница, где находишься, если живешь только в повторяющихся, наполненных радостным предчувствием снах.
 
В лагере полицаи били Сашу смертным боем. До сих пор осталось загадкой, почему его не повесили сразу. Очевидно, у Мирченко были к нему вопросы. Сломали пять ребер, отбили легкие, раскололи челюсть. Затем кинули в карцер под проволоку на виду у всего лагеря, а на плацу, в снегу, в это время лежали трупы его товарищей и расстрелянного майора Зотова. После того как он не умер и в карцере, его снова били. Отводили душу. Когда он немного пришел в себя, и начал вставать на ноги, держась за стены, снова посадили в карцер. Наверное, сам господин комендант не нашел бы ответа, почему Саша остался жить. 
Изначально все происходит на небе, а уже потом на земле. Может, молитва матери слышнее на небе, чем самый громкий крик. И отраженная от небес молитва нашептала офицеру отдела «Абвер», проникнуться оперативной идеей, что с Сашей теперь будут советоваться все, кто готовит массовые побеги, и чтобы их высветить, надо просто держать его под наблюдением. 
Зиму Саша провел в штрафном бараке. За эту зиму умерли почти все, кто находился в лагере с самого начала. Умерло больше шестидесяти тысяч человек. И если бы лагерь постоянно не пополнялся, его бы не стало. Пустыми бы стояли занесенные снегом выстуженные бараки за ржавой колючей проволокой, он бы весь переехал в глубокий котлован на пригорке, – там, где сосны.
Умер приблатненный парень с синими наколками на пальцах. Умер от голода и Петр Михайлович. Он был крайне волевым по отношению к себе, но другие, быстро поняв, что надо, вили из него веревки, вызывая к себе жалость, и он делился с ними своей стограммовой пайкой хлеба. 
Петр Михайлович не был ни священником, ни монахом, он оставался обычным мирянином, прихожанином церкви Петра и Павла, что на Немиге, и духовным сыном одного скрывающегося от властей иеромонаха. Никто не знает, почему он не побежал вместе с Андреем и Сашей, его решение было вызвано каким-то внутренним, непрекращающимся разговором с Богом. И если правда, что верность одна из самых главных добродетелей, то он уже давно стоял у ворот рая, просто сам не знал об этом.
Почти все умерли, умер даже Мотька, полицай, ближайший помощник Мирченко, в кубанке с малиновым верхом, умер от заражения крови, потому что в аду, как и раю, тоже нужны свои герои. 
Лагерь менялся, на смену умершим приходили новые пленные, и они были уже другими. Все они попали в плен из Красной Армии, которая остановила немцев под Москвой и затем разгромила в Сталинграде, это были пленные с другим самосознанием, не такие растерянные, как в первые месяцы войны, когда рушился мир. Саша теперь был всегда один.
 Новые пленные смотрели на Сашу с любопытством, многие считали его героем. Но сам он о себе так не думал. Он вообще о себе не думал. Иногда ему казалось, что его все-таки убили там, в оцепленном санатории, вместе с его другом Андреем, на рассвете, раним серым утром в ноябре сорок первого. А все остальное ему просто сниться, пока он гниет в общей яме. Ведь если мы не помним момент своего рождения, кто решил, что мы будем помнить смерть? 
Он сбежал из лагеря летом сорок третьего. Сбежал как раз через запретку, проползя в одиночку прямо под вышкой с часовым. До освобождения Беларуси он находился в партизанском отряде.
Дома его ждала мама, ждала сестра. Саша сильно изменился. Стал предельно молчалив и замкнут. Иногда мама ловила его взгляд, и ей становилось не по себе, словно из окна родного дома вдруг выглядывал совершенно незнакомый человек. Внутри его точно сжалась и никак не могла распрямиться какая-то пружина. 
Он разучился улыбаться, и если рядом кто-то смеялся, резко оборачивался, как будто был готов ударить. О лагере почти ничего не рассказывал. 
Отношение к пленным было соответствующее. На учебу не брали, на работу тоже не брали, запрашивали анкетные данные и на следующий день отказывали. Появились какие-то тетки с накрашенными губами, уехавшие в эвакуацию летом сорок первого вместе с фикусами и домработницами. Теперь они засели в кабинетах, и после отказа, легко могли сказать в спину, – «отсиделся там под немцами…» Саша на такие реплики почти не реагировал, только вздрагивал, как от удара.
Как-то под осень, в первый послевоенный год они поехали вместе с мамой и сестренкой в Ждановичи. Надо было привести в порядок бабушкин дом. По-прежнему молчаливый и наглухо замкнутый Саша до вечера работал в огороде, а потом, около часа, не замечая ничего, стоял, оперившись на лопату и, не отрываясь, смотрел на дальнюю полочку леса с возвышающейся водонапорной башней. А ночью стал кричать во сне. Мама с сестрой проснулись от его страшных криков, подбежали к кровати, стали трясти, разбудили, но он все кричал и кричал, зовя кого-то по именам, кричал и плакал. Его обнимали, просили успокоиться, но он никого не замечал, отталкивал, раскачивался из стороны в сторону, и все кричал, звал кого-то, срываясь на хрип.
Успокоился Саша лишь под утро. Испуганная мама с Иришкой вернулись в свою комнату, а он вышел на задний двор. 
Поднималась заря. Небо на востоке засветилось алой полоской. Далекий безжизненный лагерь лежал в полной тишине. Пустыми стояли деревянные бараки за оборванной колючей проволокой, тихо там было, ни души. Саша словно находился не в трех километрах, а рядом, он видел растоптанные тысячами ног проходы ведущие к плацу, видел покосившиеся бетонные столбы и заросшую травой полосу запретки, видел сосны на пригорке, где лежали кости его товарищей. В голове звучал тихий, неземной голос Петра Михайловича, читающего наизусть строки из Священного писания:
«И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих перед Богом, и книги были раскрыты, и иная книга была раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по делам своим….»
Лагерь отпускал, лагеря больше не было. И ему надо было отпустить прошлое. Есть церкви, есть свечи, есть память…. И слушая тишину надвигающегося рассвета, он закончил за Петром Михайловичем строки, которые тот повторял раньше каждый день:
«И отрет Бог всякую слезу, и смерти уже не будет; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло….»
 
ЭПИЛОГ
 
В сентябре 1964 года, погожим светлым днем, к потемневшему от времени деревянному причалу на острове Валаам причалил рыбацкий баркас. Баркас привез с материка на остров свежую почту, продукты для местного магазинчика и нескольких пассажиров, среди которых выделялся высокий сорокалетний мужчина с мрачноватым, немного вытянутым лицом. В руках мужчина держал переброшенный через локоть пиджак и небольшой чемодан.
Пока баркас держал курс на Монастырскую бухту, мужчина все время простоял возле борта, смотря на приближающийся скалистый, поросший лесом остров с развалинами древних церквей. Ездящие на материк по своим делам и возвращающиеся обратно местные разглядывали мужчину без всякого любопытства, они наглядно знали его; знали, что он приезжает на Валаам почти каждое лето, навещая кого-то в Доме инвалидов, расположенном на территории бывшего монастыря.
Стуча мотором, баркас описал дугу, набрал нужный инерционный ход, и тихо подошел бортом к деревянному причалу. Подождав, пока на пристань кинут трап, мужчина сошел на берег и, не спеша, направился по тропинке в гору, туда, где среди деревьев виднелся купол полуразрушенного Спасо-Преображенского собора. 
Стояла ранняя светлая осень. Дорога к монастырю утопала в желтизне кленов и ясеней. Заросшие лишайниками валуны лежали в желто-красных ворохах листвы. Опавшие листья засыпали ручьи и овраги, покрыли деревянные рубленые мостики через лощины. Светло и как-то печально было в лесу; на пути к самой тихой на свете обители.
За очередным изгибом лесной тропинки открывалась территория монастыря. Развалины старого собора без купола и двухэтажные здания по сторонам образовывали каре с внутренним двориком. При монахах возле зданий были разбиты клумбы, высажены кусты сирени. Теперь сирень разрослась, залезая ветками в узкие оконца келий, закрывая дневной свет. Когда-то белоснежные стены зданий приобрели грязно-серый цвет, с пятнами кирпичной кладки на местах обвалившейся штукатурки. 
Кое-где на стенах сохранились затертые фрески святых. Пахло больницей. 
– Ходячие! Выносим постели! Чтобы все проветрили!– услышал издалека мужчина взвизгливый голос санитарки. – Степан…! Степан! Куда пополз? Я те дам, – в лес! Черепашка на культяпках…. Быстро ползи обратно…!
Никто, конечно, целенаправленно не желал инвалидам войны зла. Рожденная где-то в кабинетах идея была понятна и, в общем-то, правильна, – собрать всех инвалидов в специальные дома, обеспечив их надлежащим уходом и присмотром. Вот только место было почему-то выбрано на самом краю русского севера, в глуши, куда не ходят поезда, где нет ничего, кроме маленького рыбачьего поселка и развалин древнего монастыря, где посторонних людей просто не бывает, и куда комиссия приезжает раз в пять лет, и то, после предварительного звонка. 
Идея была неплоха, вот только идея сама себя воплотить не может, ее воплощают люди, а люди разные. В результате здесь беспредельно владычествовали постоянно орущие санитарки, разные тети Паши и тети Даши, которые давным-давно растратили всю свою жалость, оставив ее только для себя. Санитарки разворовывали все, что не успевал украсть заведующий, и вместо того, чтобы переодевать потерявших руки и ноги обмочившихся калек, они развешивали их сушиться на деревьях. И висел подвешенный за шиворот на солнышке человеческий обрубок, – безрукий, безногий и слепой Герой Советского Союза летчик капитан Миронов, смотрел невидящими глазами на разрушенную колокольню собора и мирное синее небо над ней, пока его не снимали и не несли обратно в келью. 
Когда-то сюда стекались люди, которые хотели отречься от мира, теперь здесь находились те, от которых отрекся сам мир. 
Александр Бортников нашел здесь своего друга Андрея спустя три года после их случайной встречи на полустанке. Тогда Андрею было очень тяжело. Внешне он оставался прежним, радовался Саше, обнимался с ним, вытирал слезы, но Саша видел в его глазах постоянный безмолвный вопрос, – за что? Боль в позвоночнике не проходила, иногда из тупой превращалась в режущую, горящую, словно он замер во времени, и ему все стреляли и стреляли в спину. Бортников хотел забрать парализованного друга к себе в Минск, но Андрей наотрез отказался. Здесь он никому не мешал, и для него это было очень важно.
– Как та девушка, – Алла? – спросил он Сашу, когда при первой встрече друг вывез его на инвалидной коляске в лес, подышать хвойным духом.
– В сорок четвертом хотела уйти с немцами, но не взяли, – ответил позади Саша. – Потом кто-то донес, что видел ее с офицерами гестапо. Судили. Дали пять лет ссылки. Поехала в северный Казахстан, в город Гурьев.
– Надо было ее не бросать. Плевать, что люди говорят… – тихо, как-то просящее произнес Андрей.
– А я и не бросил, – улыбнулся Саша. 
Он не сказал, да и незачем было об этом рассказывать, что к тому моменту, когда он ее нашел, Алла уже практически спилась. От нищеты, безысходности и тоски по своей пропащей жизни. В Гурьеве ее все звали немецкой подстилкой. Он снял для нее приличную комнату, привозил деньги, которые она пропивала, терпеливо и настойчиво проводил с ней время, а она, днями, когда он не давал ей пить, кричала чтобы он убирался, а по ночам, думая, что он спит, целовала ему руки. 
Хотя сам Саша считал, что это он должен целовать ей руки, потому что после любви, самое главное на свете – это благодарность. И если сохранять ее навсегда, она всю память делает светлее. 
– Потом она сошлась с каким-то интендантом. Так там и осталась, – закончил он, толкая перед собой коляску с другом по лесной тропинке.
С тех пор Бортников приезжал к Андрею каждый год. После первого приезда он больше не поднимал вопрос о переезде Андрея в мир людей, понимал, что ему здесь лучше, и что он находиться здесь не зря.
Нет ничего случайного на свете. Инвалидов смели со всех городов как мусор, но привезли их почему-то именно сюда, на Валаам, на святое для всей России место. Не отдали им под жилье какие-нибудь казармы бывшей воинской части или пустую районную гостиницу, – поселили именно в монастыре, на святой земле, где намоленны стены, где фрески святых, где уставшие от мира люди в молитвах веками спасали свои души, не думая о теле. Все на свете происходит не зря. Не санитарки оплакали калек, – ангелы на небе. И смотрели инвалиды изо дня в день на низкие своды стен перед своими кроватями, где виднелись полустертые лики святых, и святые смотрели на них, предлагая начать внутренний разговор, который люди всегда откладывают. По дороге к Богу не нужно идти пешком, к Нему не дойти ногами, только душой. И строили инвалиды, не сходя со своих кроватей, лестницы в небо, не все, но вот Андрей, например, строил. Саша приезжал к нему часто и сам видел, как постепенно меняется его друг, словно открывает для себя много раз слышанные слова, что и ад и рай в душе находятся, – что выберешь, то и получишь, а где ты телом, не имеет никакого значения. 
Они с Андреем никогда не говорили о своих переживаниях, но все и так было понятно, без слов. Звягинцев с годами больше не спрашивал взглядом, – «за что»? понимая, что это пустое, что гораздо важнее вопрос, – «для чего»? Незаметно, внутри, он строил свои отношения с Богом, и берег их от внешнего мира, уже зная, что на дороге к Богу нет твердых ступенек, все над пропастью, и выбор приходиться делать каждый день, как и тогда, в лагере.
Все прошедшие годы Бортников больше не предлагал Андрею уехать с острова, но этим осенним светлым утром знал, что, наконец, убедит друга поехать с ним.
Он нашел Андрея во внутреннем дворе. Кроме него там находилось с полсотни инвалидов, последние остатки закончившейся двадцать лет назад войны. Некоторые из них были в гражданской одежде, некоторые так и остались в побелевших солдатских гимнастерках. Замкнутые в бытие своего коллективного одиночества инвалиды, группками и по одному, лежали на траве, на солнышке, довольные, что ненадолго покинули тесные темные помещения с глухими сводами. Звягинцев сидел на инвалидной коляске возле полуразрушенной стены.
– Я за тобой, брат, – сказал ему Саша, чувствуя, как под его объятиями напряглась спина друга. – Не спорь…. У меня в кармане два билета до Минска. С катером я договорился, с вашим заведующим по телефону тоже. Погостишь, сколько захочешь, идет?
– Я не поеду, Сань, – отрицательно покачал головой Андрей. 
Но Бортников на этот раз был непреклонен.
– Нет, поедешь! И не спорь…. Хочу тебе кое-что показать. Тебе надо это увидеть, – очень серьезно добавил он. 
 
Через три дня, седой, чисто выбритый, в новой сорочке и костюме бывший лейтенант Андрей Звягинцев ехал на инвалидной коляске впереди Бортникова к недавно открытому мемориалу в Масюковщине.
Тема военнопленных всегда была закрыта, о них старались не вспоминать. 
Сразу после освобождения Минска на территории бывшего лагеря работали представители Чрезвычайной государственной комиссии. Из разных документов они собирали по крупицам данные о количестве погибших в лагере военнопленных. Достоверно было установлено лишь девять тысяч фамилий. В тоже время происходило вскрытие гигантского захоронения на холме недалеко от западных ворот. При раскопках и сортировке костей комиссия насчитала 80 000 тел. Имена остальных семидесяти тысяч так и остались неизвестными. Кости солдат и офицеров Красной армии, не пожелавших назваться в плену своими настоящими фамилиями, закопали обратно в землю. Семьдесят тысяч человек навсегда и остались в списках пропавших без вести, зависнув между небом и землей для своих родных. Священники в вновь открытых храмах путались, какую службу по ним служить, – за упокой или во здравие, когда в церковь приходили ищущие своих детей матери. 
Тема военнопленных не поднималась многие годы. Но в ЦК Республики Беларусь работало немало бывших партизан, которые знали войну с обратной стороны фронта. Они настояли, проявили твердость, и в 1964 году на месте гигантского захоронения был открыт мемориал, олицетворяющий память обо всех военнопленных Красной Армии умерших в плену. 
Хорошо там все сделали. Как надо. По совести. Территорию захоронения обнесли забором, чтобы никто больше не тревожил мертвых. Загорелся вечный огонь. Безмолвно встали высокие сосны по бокам дорожек к символическим могилам. Зимой сосны стояли белыми от снега, летом просеивали на дорожки солнечный свет. Теперь там всегда царила полная тишина. 
Чувствуя, как внутри что-то рвется, Андрей долго смотрел из коляски на вечный огонь. 
На гранитном постаменте за вечным огнем чернела надпись:
«Современники и потомки. Склоните головы. Тут спят вечным сном те, кто не встал на колени перед врагом».
Затем колеса коляски поехали по шуршащей опавшей листве вглубь мемориала. 
На символических могилах среди дорожек лежали мраморные плиты без имен, с одними лавровыми веточками, выбитыми по краям.
– Отпусти меня на землю, – попросил Андрей Сашу. Бортников посадил его возле одной из могил, а сам отошел в сторону. Он хорошо знал, что сейчас чувствует его друг и не мешал ему побыть одному. Андрей гладил ладонью холодный мрамор и что-то шептал. Он не плакал, он выплакал свое давным-давно; только, чуть касаясь, гладил пустую плиту и беззвучно шевелил губами, – здоровался, а может наоборот, наконец, прощался.
В самой глубине мемориала, в самой тишине белела ротонда со стеклянными стенами. Внутри, под стеком на каменном столе лежала закрытая гранитная книга, словно запечатанная до последних времен книга жизни, про которую так часто повторял Петр Михайлович. 
В гранитной книге должны были бы быть записаны все восемьдесят тысяч имен, но люди их не знают, знает только Бог. 
Не мешая Андрею разговаривать с мертвыми, Саша подошел к ротонде и долго смотрел через стекло на закрытую книгу. Он знал, что они с Андреем будут стараться как-то жить дальше, но на самом деле они оба тоже похоронены здесь, под соснами, просто пока ждут своего часа, и имена их навсегда записаны в эту пустую книгу. 
Книгу без текста, с одним выбитым названием, – «Вечная вам память, сыны советского народа». 
Здесь были записаны и имена многих других безвестных пленных, которые были расстреляны на обочинах дорог, в рощах, и болотах, чьи кости так и остались не погребенными; и тех, кто был угнан в Германию и там умер, – всех, кто не пошел на компромиссы с совестью, до конца оставаясь верен своей внутренней правде и своей Родине, которая трижды от них отреклась. 
– Братцы…. – беззвучно шептал Андрей, гладя руками пустые таблички, – братцы….
И еще Саша знал, что он хорошо сделал, что привез сюда друга, – показать, что мертвых не забыли, поблагодарили, зажгли вечный огонь, и это правильно, потому что память от сохраненной в ней благодарности становится светлее. 
Догорал светлый осенний день. Сосны отбрасывали на дорожки вечерние тени. Там где раньше находился лагерь, строили новый микрорайон. Пройдут годы, сменятся поколения, появятся другие ценности, потом и они пройдут, все пройдет, но память будет жить вечно, если только мы сами этого захотим. 
Нет ничего на свете прочнее памяти человечества, которая старше самого человека, потому что помнит и записала в Библии дни сотворения земли еще до появления Адама. 
И нет ничего зыбче ее, если она хочет что-нибудь забыть.

Николай Гаврилов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"