На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Детство дворцового мальчика

Воспоминания церковного старосты

…Если бы мне пришлось в дореволюционное время предстать пред очи властей предержащих и отвечать на вопрос кто я есмь, то глядя в глаза какого-нибудь «чина», я, без запинки отбарабанил: «крестьянин Санкт-Петербургской губернии, Петергофского уезда, Шунгоровской волости, деревни Знаменки». Год рождения - 1902, июня 13-го дня старого стиля.

Предки мои были при Павле I и Александре I, крепостными крестьянами помещика Мятлева бывшего при Павле государственным казначеем. Потом у Мятлева Знаменку купил император Николай I и подарил ее своей супруге Александре Федоровне, и мои прадеды сделались дворцовыми крестьянами.

Про прапрадеда с материнской стороны я не могу сказать ничего. Жил он во времена матушки Екатерины, Павла и Александра, но когда умер и отчего - неизвестно…

 

I. Как жили мои деды и прадеды

Счастливый находчик

ПетергофЗато прадед Иван сын Филиппов известен мне более.

Родился он в грозный 1812 год, когда по его словам трещали страшные морозы, такие, что птица мерзла на лету.

Жили они очень бедно, в курной избе.

Когда прадед подрос, то с салазками ходил в Петербург, со сметаной, творогом и другими сельскими продуктами, продавая их булочникам.

В двадцатых годах, еще мальчиком, прадед возил кирпич для строившегося тогда дворца в Знаменке.

Возил он и землю на (Царицын и Ольгин) острова, насыпанные на большом Козьем болоте.

На месте этого болота сделали обширный пруд, получивший название Ольгинского.

Его окружал прекрасный Колонистский парк, вырубленный в 1930-31 годах. Тогда же была вырублена чудная Самсониевская аллея, вернее две, а несколькими годами ранее был вырублен обширный «Оленник» времен Анны Иоанновны с трехсотлетними дубами, елями и соснами.

Был прадед счастлив на находки.

Как-то, будучи еще почти мальчиком, на масляной неделе, выходя из булочной, куда возил масло, сметану и творог, он, в куче снега, у тротуара, увидел цепочку; нагнувшись, потянул ее и вытащил отличные серебряные часы, с богатой гравировкой и ключиком на серебряной же цепочке.


Часы эти потом перешли к деду Василию Ивановичу, а от него к тете Ане, которая подарила их моему брату Алексею. Когда брата убили в декабре 1939 году в Финляндии, они остались у его вдовы…

Другой раз, уже взрослый, он ехал на лошади в Петербург с картофелем. Дорога была пустынна, прадед ехал один, сидя впереди дремал и иногда посматривал на дорогу. Была осенняя морозная лунная ночь, сияла полная луна. Дорога ярко белела под лунным светом.

Вдруг от толчка на ухабе прадед очнулся и видит: что-то блестит! Остановив лошадь, он слез, подошел и видит – лежит шпага без ножен. Он подобрал ее и, положив в телегу, хотел садиться сам, как видит, что впереди, на дороге, еще что-то блестит, подошел, смотрит – монета, а дальше другая.

Так он подобрал штук десять золотых; оказались империалы и полуимпериалы. Кто, при каких обстоятельствах потерял шпагу и рассыпал на дороге империалы, так и осталось тайной.

 

Женитьба прадеда

Знаменка – имение Мятлева, в которое входила и Шуваловка, тогда называвшаяся Поэзией, как я уже говорил, была куплена императором Николаем Первым, для жены Александры Феодоровны в 1826 году.

Сделавшись дворцовыми крестьянами, знаменские и шуваловские мужики, не очень обременялись работами. Мне не приходилось слышать о плохом отношении управляющих к крестьянам, как это было у других помещиков. Занимались они рыбной ловлей в море, - рыбаки были в каждом доме; заготавливали и возили камень на дороги и на многочисленные постройки в Петергоф. Земли было достаточно и всегда был свой хлеб, свои овощи, свое молоко и мясо и другие продукты.

Как я уже говорил выше, прадед с матерью жили очень бедно, в маленькой курной избенке. Придя в возраст, он на салазках навозил бревен с моря и срубил новую избу. Понемногу, благодаря неустанным трудам, трезвой жизни – прадед до 45 лет не пробовал ни пива, ни водки и никогда не курил, - начали подкапливаться деньжата, но, все-таки, венчаться прадеду пришлось в чужой жилетке – на свою денег не нашлось!

Жена его, Елена Никитишна, была трудолюбивой хорошей хозяйкой, вместе с ним, без устали работала и в поле, и дома.

Ко времени рождения деда Василия – 1844 год, прадед жил уже довольно справно. Изба была уже не одна, а две, а потом и пять. На одной из них, я уже помню прадедом, среди резных украшений на фронтоне было искусно вырезано: - Иван Филиппов. Изба эта была сломана уже в тридцатые годы нашего столетия.

Лошадей прадед любил и держал только серых, другой масти он не любил, и лошади доживали до глубокой старости.

 

Прадед-математик

В долгие зимние вечера, лежа на теплой печке, прадед любил заниматься устным счетом; высчитывал, сколько в году минут, секунд; сколько в верстах вершков, сколько где десятин земли…

Считал он быстро, и однажды удивил императрицу.

В числе выборных от крестьян, он должен был присутствовать при обмере и передачи по желанию императрицы большого клина земли крестьянам у Липовой аллеи. Государыня даже сама приехала на место.

Видимо, управляющему не очень хотелось уступать эту землю крестьянам и он всячески старался затормозить передачу, приводя различные причины и стараясь уменьшить количество земли. Сделать это было нетрудно. Площадь была большая и фигура ее довольно сложная.

Когда государыня спросила, сколько же всего десятин, оказалось, что плана нет и никто не знает. Послали за планом, а пока стали подсчитывать по данным обмера. И второпях получилась у всех разница.

Пока ходили за планом и считали на месте, прадед тоже считал про себя. Видя же, что у всех количество не сходится, прадед набрался храбрости, выступил вперед и говорит:

- Ваше Величество, я сосчитал, здесь будет столько-то десятин и сажен.

Государыня удивилась и говорит:

-А ты откуда знаешь?

- Да, я сейчас сосчитал.

- Ну, посмотрим, какой ты математик! - рассмеялась императрица. - Эти господа на бумаге считали и все получается разное, а ты в уме считал! Скажи же: сколько ты насчитал?

Прадед сказал.

- Посмотрим, - улыбнулась ему императрица.

Когда принесли план и подсчитали, все с удивлением увидели, что прадед назвал совершенно точную цифру.

Удивленная государыня спросила прадеда: «Кто же тебя научил так считать?»

Тот и рассказал про свои упражнения на печке…

 

Характеры деда и прадеда

Характер у прадеда был веселый, добродушный, сердиться не умел, а если и сердился, то недолго. Самым страшным ругательством было: «ах, едят тя комары, мухи!»

После 45 лет он стал понемногу выпивать, и во хмелю был таким же добродушным.

Пьяненький, на воркотню жены, он только улыбался и приговаривал: «Любезнейшей души, супруга наша Алена Никитишна! Ко Богу не грешен, царю не виноват! Согрешил, выпил! Виноват! Виноват!»

И отправлялся спать, приговаривая: «Трехкопеечный мужик на кровати лежит, трехрублевая жена у кровати стоит…»

Прожил он долгую жизнь – 86 лет.

Умер в 1898 году, похоронив за 13 лет до смерти свою «любезнейшей души» супругу Алену Никитишну.

Детей у них было, кажется, только двое: сын Василий, родившийся в 1844 году, и дочь Анна, родившаяся в 1855 году.

 

Сын его - Василий Иванович, мой дед, был человек иного склада.

С молодых лет и до смерти он был деревенским старостой по Шуваловке.

Деревенский староста – большой человек.

В Знаменке тогда был свой староста Голован или как его называли «Голова», мужик грубый и заносчивый, требовавший, чтобы крестьяне, проходя мимо его избы, снимали шапки.

Дед такого не требовал, но характера был твердого и сурового, повторять слова два раза не любил!

К детям относился только по мере надобности, нежностей и шуток не допускал.

 

Великий князь Николай Николаевич

Знаменка была назначена Николаем Первым в наследство великому князю Николаю Николаевичу – Старшему, любившему ежедневно гулять по Знаменке и Шуваловке, и знавшему в лицо и по имени не только почти всех мужиков, но и баб, и ребят.

Всех называл просто, по имени; здоровался первый, отрывисто, но приветливо:

- Здравствуй, Иван; здравствуй, Василий; здравствуй, Мария, Анисья.

Ответы были разные, иногда курьезные.

Дело в том, что, в то время, как Знаменка была чисто русская, - Шуваловка была смешанная деревня, почти половина на половину – русские и финны, или, как иногда в старину говорили – чухны. Все свободно объяснялись и по-русски, и по-фински, но акцент и протяженное произношение гласных, характерное для финского языка, перешли и в русский.

Поэтому и русские в Шуваловке говорили несколько отлично от Знаменских: «объэдать» - вместо обедать, «кохве» – вместо кофе.

Многие из молодых женщин, вышедших замуж в Шуваловку из других деревень, всю жизнь плохо говорили по-русски, несмотря на то, что родились в русских деревнях, но окруженные чухонскими. Одна старушка так и не научилась говорить правильно. До самой смерти и говорила: поставь армяк на гвоздь.

Встречает князь какую-нибудь старуху и говорит:

- Здравствуй, Анисья!

Та остановится, приложит к своей кичке руку, чтобы лучше видеть, и отвечает просто:

- Здравствуй, Микколай Микколаич…

И идет своей дорогой.

Однажды великий князь встретил мальчишку по имени Яшка, тот был занят какими-то глубокими размышлениями, и, от усиленной мозговой работы выпустил двух больших зеленых червяков из носа.

Князь провел ему по носу стеком, который всегда носил с собой, и сказал:

- Какой ты Яшка сопливый!

Яшка, видимо недовольный тем, что не вовремя прервали ход его размышлений, сердито взглянул на князя и ответил:

- Ты сам сопливый! Даже палка у тебя в соплях.

 

Как староста, дед чаще других посещался князем, особенно в глубокую осень, когда начиналась молотьба. Если князь еще жил в Знаменке, он любил ходить по ригам и гумнам и смотреть на молотьбу.

Осенью устраивал в манеже выставки и праздники, на которые каждый мог нести все, что у него было замечательного: снопы, овощи, плоды; некоторые приводили коров, лошадей, жеребят, телят, овец. Прадед однажды получил подарки и похвалу за свою упряжку: новую телегу и серую лошадь в упряжи с набором под серебро.

 

Хозяйство деда

Дед Василий, будучи молодым, ухитрился залезть на навощенный столб с развешанными на нем различными вещами, снял оттуда кафтан и надел его на себя на столбе, для чего пришлось особым образом сложить ноги, чтобы удержаться. Под аплодисменты присутствующих он неторопливо спустился вниз и поклонился князю и княгине.

Будучи единственным сыном и старостой, дед от солдатчины избавился, и не нюхал солдатской доли.

Хозяйство у деда было немалое…

Коров держали от 5 до 8 голов, по три лошади. Еще были свиньи, овцы. Сеяли много ржи, овса, ячменя; садили картофеля несколько больших полос. Иной год продавали овса до 500 пудов.

Для удобрения требовалось много навоза, который возили из Петергофа, где стояли Уланский и Конно-Гренадерский полки.

По окончании лагерного сбора в Красном Селе, кавалерию до зимы расквартировывали по окрестным деревням.

Солдаты освобождались от строевых занятий и были заняты только уборкой лошадей и амуниции. Будучи свободными, они с охотой шли помогать крестьянам в полевых работах, особенно в копке картофеля, которого было очень много. За это получали от хозяев, по договоренности, плату и кормились вместе с ними.

Все это было с ведома и согласия командиров.

По летам на квартирах по деревням, в то время, также ставили кавалерию.

В Знаменке и Шуваловке стояла Конная Гвардия.

Конюшни у деда были большие и конногвардейских лошадей ставили, иногда, по 8-10. Значит, был и навоз. Да еще из города возили для огорода кровь с бойни, чистили уборные, а потому и урожаи были огромные.

На фотографии, сделанной незадолго до смерти, дед изображен сидящим на бревнах, а позади виден огород с большим капустным полем, на котором меня всегда удивляла величина капустных кочней.

 

Семья деда

Женился дед в 1866 году, взяв жену из Мартышкина.

Бабушка была на три года младше деда. Она любила вспоминать о том, что замуж вышла в один год с государем (она выговаривала – осударем) Александром Третьим. Молоденькой девушкой попала она в большое хозяйство деда…

Через год после свадьбы, приехала бабушка по матери в Мартышкино, в гости, на Михайлов день – 8/21 ноября, престольный праздник, а мать ей и говорит: что ты, Катенька, не весела, и не поёшь, как прежде? А бабушка и ответила: - Не поется что-то, маменька! (А до замужества бабушка была любительницей попеть).

Детей у бабушки было четверо: сыновья – Иван, родился в 1868 г., и Петр – в 1872 г.; дочери Александра, родилась в 1875 г., и Мария - в 1876 г.

Мария была любимицей прадеда Ивана Филипповича и умерла от скарлатины. По рассказам, она была того сорта, что, как говорят, на свете не живут; такие, говорят, Богу нужны! Очень острая умом, живая, веселая, она любила церковь, пение. Часто, расчесывая своему деду волосы и бороду, украшала его разными покрывалами и говорила: «мы с дедушкой в Царство Небесное пойдем!» Смерть ее, быстрая и неожиданная, была страшным ударом для бабушки! Долго после похорон, она убегала на кладбище и замертво валилась на могилу дочери, откуда ее едва могли привести домой.

Потом смерть старшего сына Ивана также была очень тяжелой утратой для нее. Иван, по словам тети Ани и моей матери, рослый, широкоплечий парень, спокойного невозмутимого характера, обладал большой физической силой. Он мог взять подмышки два мешка с картофелем – в мешок насыпали тогда по три меры картофеля по полтора пуда каждая! – и нес их. И вот такого сильного человека убили, чтобы ограбить, когда он возвращался из Петербурга домой…

 

Разгрузка угля с затопленных барж

Сам дед Василий тоже умер не старым.

В те годы, в Петербурге, приходило много угля в баржах. Уголь страховался и, почему-то, довольно часто, баржи с углем тонули в заливе. Страховые кампании выплачивали страховку, а баржи с углем продавали.

Крестьяне деревни Шуваловки, и других деревень, компаниями покупали баржи, и, дождавшись зимы, начинали его поднимать со дна. На место, где затонула баржа, вывозили легкие балаганы-теплушки; над баржей пробивали проруби и начинали «черпать» уголь, благодаря тому, что по небольшой глубине, уголь был покрыт незначительным слоем воды. Дело это было, хотя и трудным физически, но довольно прибыльным. Благодаря углю, многие крестьяне значительно поправили свои дела, а некоторые, даже и разбогатели.

Вот на такой-то работе дед и погубил свое здоровье.

Зимой, в страшный мороз, на ветру, бывало, рубит пешней прорубь, сняв все до рубахи, а потом, мокрый от пота, бросается в снег, и снова за пешню.

Пока был молод, такие упражнения сходили с рук, а как подошло к пятидесяти годам, здоровье стало сдавать; обнаружилась чахотка.

Сначала на нее он не обращал внимания, а потом пришлось лечиться, а дед больной был капризный – это не так, то не этак!

Проболев несколько лет, он скончался в 1899 году, пятидесяти пяти лет, через несколько месяцев после свадьбы дочери Александры – моей матери.

 

Знаменская родня

Знаменская родня, отцова, была в другом роде.

Во-первых, знаменские крестьяне гордились тем, что среди них не было «чухонь». Все они были когда-то переселены из других вотчин. Основных было несколько семей.

Головины, прозванные так за то, что из них был «голова», весьма суровый и требовавший, чтобы проходившие мимо его дома снимали шапку; потом Петровы, по прозванию Гашиповы, у них было множество девок – «как вшей в гашнике»; Белкины, Ивановы, Гусевы – самые многочисленные, Митревы (наша родня), Чуповы, видимо из хохлов – (чубы) тоже несколько домов.

Как Гусевы, так и Чуповы, распадались на две ветви. И в той и в другой фамилии были богатые и бедные.

Прадед Ефим был николаевский солдат, прослуживший полных 25 лет в 147-м самарском пехотном полку в Ораниенбауме.

Служить он пошел уже женатым.

Жена его – бабушка Анисья, ходила навещать его в Ораниенбаум. Когда, летом, полк выходил в лагерь в Красное Село, она, с другими женами, ходила встречать его, обычно в деревню Бобыльскую, за Старым Петергофом. Встретив там полк, она, в числе других, таких же солдаток, брала от мужа его ружье и шла рядом с ним – шли вольно, разговаривая о делах. Проводы были до Красносельской дороги – перекресток с Волконской дорогой.

Здесь расставались, передав ружье ему и свои гостинцы, она, как и другие жены, возвращалась домой. Если полк возвращался на зимние квартиры не прямо с маневров, а из Красного Села – встреча и проводы происходили в обратном порядке.

Отслужив свой долгий срок, прадед вернулся домой, но дома хозяйничали выросшие сыновья. Андрей – мой дед и Петр. Прадед стал служить в инвалидной команде царской дачи Александрия и жил в деревянной караулке у Петербургских ворот – у шоссе, около заставы.

Мой отец рассказывал, что, будучи еще ребенком, он стоял с дедом на крыше караулки, когда в Петергоф возвращались с Русско-турецкой войны в 1878 году, конно-гренадеры и уланы, и смотрел на эту встречу.

Дед был в мундире и со всеми медалями.

На военной службе он выучился грамоте, и довольно хорошо писал и считал.

Перед смертью, он долго болел ревматизмом и не служил, а лежал уже дома, на Знаменке у сыновей.

 

Дед, давший нам фамилию

Дед мой Андрей, по имени которого и пошла наша фамилия Андреевых, был в продолжение многих лет церковным старостой в каменной церкви Петра и Павла в Знаменке.

Построена она была еще тогда, когда Знаменка принадлежала Разумовским в 1771 году, в год смерти Растрелли, по его проекту.

Церковь небольшая, ротондой и очень уютная.

Стоит она на очень живописном месте, у плотины, с северо-восточной стороны Красного пруда, в густом тенистом парке, среди кедров, лип и дубов. Кругом была масса цветников, клумб, зеленых лужаек.

О Знаменке я еще скажу в другом месте, а теперь вернусь к деду.

Характер у деда был спокойный, никогда он не сердился, и очень любил ребят. Как вспоминал мой отец, дед по церковным делам совершал поездки в Петербург, то за свечами, ладаном и вином для церкви, то по другим делам.

Такие поездки, для ребят, были праздниками…

Дед никогда не ездил один, а набирал целую ораву мальчишек.

Выезжали, обыкновенно, поздно вечером, часов в одиннадцать.

Летом ночи короткие и теплые и путешествие протекало очень приятно, тем более что выбиралась хорошая, устойчивая погода.

Подъезжая к городу, заезжали в трактир.

В то время, за Нарвской заставой, начиная от Красненького кабачка, трактиров было много.

Я хорошо помню большой трактир с пестрой вывеской по всему фасаду – «Трактир Ростов». Сейчас трудно сказать точно, где было его место, но помнится, где-то около Путиловского завода. Когда приходилось ездить в город на лошади, мы всегда останавливались в этом трактире. Возможно, что в нем останавливался и дед.

Много было приезжих, обозов, и торговля шла бойко.

Разбудив спавших в телеге ребят, дед привязывал к колоде лошадь, навешивал ей сена и овса и вел ребят в трактир. Усадив за стол полусонную команду, заказывал яичницу, чай с ситным хлебом и сахаром.

Сон, понемногу, проходил, утолив голод и, напившись чаю, отправлялись дальше по делам.

Для деревенских ребят город представлял много любопытного: лавки, магазины, оживленное движение и многое другое привлекало внимание. Белобрысые головы с любопытством вертелись во все стороны.

Закупив все, что нужно для церкви и для дома, дед на рынке покупал каждому из мальчишек по глиняной свистульке в виде петушков, всадников и других фигур, по желанию и выбору ребят, но строго наказывал не пускать их в ход до тех пор, пока он не даст команду.

Перед выездом за заставу, производился опрос: сыты ли? Всем ли довольны? Иногда получался дружный, удовлетворительный ответ – «всем довольны!» А иногда заявлялось, что еще полубелого с изюмом не ели. Тогда в первой же лавке покупался полубелый с изюмом и удовлетворенная команда с нетерпением дожидалась разрешения свистеть.

Проехав за Нарвскими воротами последнего городового, дед подавал сигнал, и воздух оглашался африканской музыкой - каждый старался изо всех сил. С некоторыми перерывами, концерт продолжался до тех пор, пока у музыкантов не начинало саднить губы, а утомленные головы бессильно мотаться из стороны в сторону.

Уложив концертантов так, чтобы они не свалились и не попали под колесо, дед уже вечером поздно приезжал домой.

Долго потом среди ребят обсуждалось все случившееся во время путешествия, все виденное в городе.

 

Семилетний садовник

До военной службы дядя Алексей (брат отца), по летам, работал в садоводстве Великого князя Николая Николаевича – Старшего.

В садоводстве было много оранжерей, парников, и многие знаменские и шуваловские молодые парни и девушки находили там зароботки. Работали или в оранжереях садоводства, или в обширном Знаменском парке.

Мой отец еще шестилетним парнишкой приставал к Алексею:

- Ты, Алексей, похлопочи за меня, устрой на работу!

И до того надоедал брату, что тот иногда давал ему подзатыльника.

Наконец, мой отец в восемь лет все-таки добился своего!

Однажды весной Алексей пришел с работы и говорит:

- Завтра, Петька, пойдешь со мной!

От радости отец плохо спал! Еще все спали, а он уже поднялся и ждал, когда проснется Алексей.

Работу он получил важную: ездил с маленькой тележкой по парку и подбирал совком и метелкой конский навоз. Он не один занимался этой работой…

У каждого мальчика была красная рубашка, штаны из «чертовой кожи» и красная же опояска. Количество их было рассчитано так, чтобы они успевали следить за чистотой дорог в парке. Участок каждого был около полуверсты.

Набрав тележку навоза, он отвозил его к определенному месту, где, опорожнив, опять возвращался на свой участок. Не требовалось, чтобы он все время был в движении; он мог и сидеть, и даже лежать, где-нибудь под кустом, лишь бы дорога была в отличном порядке.

За работу получали, кажется, рублей восемь в месяц. За лето отец заработал себе на зимнюю одежду и обувь, и еще осталось кое-что на общие домашние нужды.

Алексей уже был в то время садовый подмастерье. Подросши, отец тоже стал работать в садоводстве.

Подрастая, отец все больше и больше знакомился с садовым и оранжерейным делом, и в последствии из него вышел садовник, прекрасно знавший садово-парковую часть, закрытый грунт, выгонку, оранжерейную часть, словом, все виды садоводства.

 

Школа

Зимою братья ходили в школу.

Самой близкой школой тогда была расположенная около Стрельны, в деревне Ижорке.

От Знаменки до школы было 5 верст.

Собирались целой партией, и как это заведено у всех ребят, дальняя дорога была наполнена массой всяких развлечений.

Например, подсаживались сзади саней, извозчик обыкновенно старался согнать баловников или хлестнуть кнутом. Высшим удовольствием было довести его до белого каления, увертываясь от кнута. Наконец, выведенный из терпения, он вскакивал с передка и бросался к мальчишкам, те бросались в разные стороны, а потом игра возобновлялась до тех пор, пока кому-нибудь не попадало так, что ему не оставалось ничего лучшего, как реветь!

Тогда насмешки приятелей обрушивались на пострадавшего.

Но вскоре подвертывалось другое развлечение, слезы высыхали, и компания с увлечением начинала или преследовать водяных крыс в канале, или зайца, неосторожно выскочившего из парка, что случалось очень часто, и пытавшегося перебежать дорогу и вскочить в фазанник, огороженный проволочной сеткой.

Глупый заяц начинал бегать взад и вперед, ища лазейки, и никогда почти не уходил вдоль решетки далеко или, обратно через дорогу в парк. Ребята это знали, и, захватив его в блокаду, прижимали к решеткам, в конце концов с шумом и гамом хватали зайца за уши. Редко удавалось дотащить его до школы или дома. Заяц, очнувшись, почти всегда уходил из рук.

Такому исходу способствовала еще возникшая ссора.

Один кричал:

- Я первый взял!

- Нет, я!

Пока шла ссора, очнувшийся косой вырывался, да еще угощал при этом ударами сильных задних ног, а ими заяц может сильно поранить.

Когда я учился в Шуваловской Знаменской школе, мы также развлекались по дороге в школу, и эти штуки мне хорошо знакомы.

Учитель был довольно строгий, но его мать, жившая с ним, очень любила ребят и заботилась об них, пересматривала одежду, кто как одет, кому пуговицу пришьет, кому заплатку на дыру поставит. В сильные вьюги оставляла дальних ребят ночевать в школе, и, по своим скромным возможностям, поила чаем, устраивала им ужин. Моя мама еще до 90 лет жизни вспоминала ее!

 

Сбруя из... кофейника

С детских лет отец очень любил лошадей и хорошую упряжь. Всю жизнь он любил возиться с лошадьми, мастерить экипажи, сани, сбрую.

Даже, когда он жил в садоводстве в Царском Селе, и там он не забывал об этом, мастерил в долгие зимние вечера уздечки, хомуты, седелки и дарил их родственникам. И, может быть, ему при этом вспоминалось детство, когда в такие вечера, зимой, уже покойные отец и братья, также занимались такими же работали, разговаривая о всякой всячине.

Я хорошо помню запах дегтя, сыромятных ремней, войлока, медных и металлических блях, наполнявших его рабочую комнату.

 

Будучи еще подростком, отец решил к маслянице украсить сбрую для лошади медными бляхами и кистями, а как подходящего материала не находилось, то он использовал для этого большой медный (латунный) кофейник, который, с этой целью, очень ловко стащил у своей матери: несколько раз то прятал, то опять приносил снова домой. Делалось это с целью сбить с толку мать, которая не могла понять этих исчезновений кофейника. После нескольких проделок, кофейник исчез окончательно.

Отец его пустил в дело.

На художественную работу ушел весь довольно объемистый кофейник; остались кое-какие обрезки да носок. Все это он закопал в навозную кучу.

Сбруя, по словам отца, получилась очень красивая, все ею любовались и остались очень довольны. Никто не подозревал, что сделана она из погибшего кофейника.

Бабушка была очень рассеянна, и, то находя, то опять теряя кофейник, не очень-то его и разыскивала! Лишь весной, когда стали вывозить на поле навоз, останки покойного кофейника были обнаружены и следствие выяснило картину преступления, но наказания, кажется, не последовало.

 

 

II. Царское село

 

В садоводстве, у великого князя, отец работал, пока главного садовода Сергея Дмитриевича Соколова не перевели Главным садоводом в Царское Село, что случилось, кажется, в 1895 году.

Как-то, проходя по оранжереям, Сергей Дмитриевич подошел к отцу и сказал:

- Ну, Петька, собирайся, поедешь со мной в Царское Село. Там я из тебя настоящего садовника сделаю!

В Царском Селе, постигая садовое искусство, мой отец сначала работал в Оранжереях, а потом в парке и в течение нескольких лет прошел путь от подмастерья до старшего садовника отдельного садоводства – «Школьного».

 

Свадьба родителей

В 1898 году отец ездил на Знаменку и посватался к шуваловской крестьянке Александре Васильевне Ивановой.

Свадьба, по словам мамы, была богатая.

Венчание происходило в придворной Крестовоздвиженской церкви.

За обедом играл оркестр Гвардейского экипажа.

После свадьбы были устроены катанья на тройках, визиты к родным и прочие увеселения, и, наконец, молодые переехали в Царское.

Первое время жили они в квартире «на Слонах»…

 

В царской резиденции в Царском Селе – Александровском парке, был слоновый двор, назывался попросту «на слонах», там же был загон, где находилось несколько благородных оленей. В середине обширного двора стояло большое здание - «слоновый сарай», в котором жили слоны.

За ними ходил невысокий татарин Алексей в сером пиджаке и красный феске с черной кисточкой.

Сарай делился на две части, высокой, до потолка решеткой из толстых, дюйма в три, железных, круглых стоек.

Передняя половина назначалась для зрителей, и в нее со двора вели большие двустворчатые ворота.

Во второй, несравненно большей, помещался слон, а иногда и два. Туда вела, сделанная в задней стене, низенькая дверь, через которую к слону входил только Алексей, которого слон очень любил и слушался.

По команде Алексея, слон ходил по расставленным по спирали тумбам, и на центре, ловко повернувшись на одной тумбе кругом, звонил в подвешенный колокол, а Алексей кричал:

«Станция Березайка! Приехал, вылезай-ка!»

Потом Алексей постукивал слона по передней ноге, и слон ложился на бок, а Алексей забирался ему в ухо и закрывался как одеялом, и что-то ему говорил. Слон вставал, брал Алексея хоботом и садил себе на шею.

По воскресеньям на слона одевали седло с боковыми ящиками сидениями, садили в них желающих, а Алексей, сидя на шее, командовал, и слон обходил вокруг двора.

Слон опускался опять на колени, и пассажиры, довольные тем, что покатались на слоне, выходили, а на их место садились другие. В награду слон получал сладкие булочки, которые очень любил.

Летом слона водили купать в пруде.

Собиралось целое шествие.

Впереди выступал слон с Алексеем на шее, а сзади шла целая команда мальчишек.

 

Мама говорила, что «на Слонах» было очень хорошо: большие светлые комнаты, электричество, водопровод.

Минусом было то, что далеко город и лавки – ведь располагались «Слоны» посередине между Розовой будкой и краем Александровского парка…

 

Школьное садоводство

Потом папу назначили старшим садовником в «Школьное», садоводство, назначенное для практических занятий молодых садовников. Расположено оно в Баболовском парке и занимало несколько десятков десятин земли…

В нем было несколько оранжерей, множество парников, древесные питомники, огороды, ягодные и другие плантации.

На лето нанимали работать окрестных крестьян, и, даже выписывали из Витебской губернии женщин и девушек-латышек. Платили им по 15 рублей в месяц на всем готовом.

Летом работало по 300 человек местных рабочих и латышек.

Садоводство было очень живописно.

Два больших пруда с чистой водой… Множество цветов наполняющих благоуханием воздух. Окруженное высоким валом с густым шпалером из стриженных елей по верху, садоводство казалось совсем уединенным от всего окружающего.

Летом в Баболовском парке еще прогуливалась публика, но зимой и в парке, и в Школьном была полная тишина. Лишь в оранжереях шла зимой работа.

В оранжереях занимались с осени выгонкой разных цветов и растений к Рождеству и Новому Году и для исполнения заказов Двора к разным торжествам. Ближе к весне здесь начинались посевы, пикировки: выращивание луковичных – гиацинтов, лилий…

В горшках готовили примулы и цинерарии…

 

Баня

За караулкой была баня с предбанником, очень хорошая и чистая. По субботам ее топили. Мыться в баню приезжал главный садовод Царского Села Сергей Дмитриевич Соколов.

Баню топил и приготавливал молодой рабочий Фома.

Какой бы ни стоял мороз, Фома ходил босой в розовой ситцевой рубашке, штанах из чертовой кожи, и соломенной шляпе на голове. Спокойно, не торопясь, он носил дрова, убирал мусор, мыл полок и, когда все было готово, шел докладывать, что все в порядке.

Перед обедом приезжал Сергей Дмитриевич, и Фома шел парить его. После Сергея Дмитриевича в бане мылась наша семья, а затем семья кучера и наши знакомые – кто хотел.

За баней находилась прачечная, с несколькими деревянными лоханями. В ней всегда шла стирка.

Стирали, главным образом, женщины, не имевшие никакого отношения к садоводству. Для заработка они брали в стирку белье, и, пользуясь разрешением, постоянно стирали.

 

Папин помощник - Игнатий Павлович

Помощником у папы был Игнатий Павлович Стахович из Малороссии.

По словам отца, он любил выпить, но проделывалось это очень оригинально.

В день получки жалования он покупал бутылку водки и ставил ее в шкаф. Потом начинал прохаживаться по комнате и разговаривать сам с собой:

- Ну, что, Игнатий Павлович, небось, хотелось бы выпить? А? Но не выйдет, не выйдет! Полюбоваться можете, но не больше! Вот она красавица стоит! Ах, ты милашка! Ну, посмотрели, и хватит!

Снова начинал расхаживать и разговаривать. Через некоторое время подходил к шкафу, открывал дверцу и говорил уже в другом тоне:

- А, собственно говоря, Игнатий Павлович, вы сегодня, так сказать, в некотором роде заслужили право выпить рюмашечку, н-но не больше! Только одну! – и с этими словами откупоривал бутылку и наливал рюмку, выпивал, крякал и снова пускался прогуливаться.

Потом выяснялось, что Игнатий Павлович может разрешить себе еще одну, только одну рюмку!

Потом еще и еще.

Кончалось дело тем, что бутылка опоражнивалась до дна, и Игнатий Павлович отправлялся на боковую.

 

Баболовский парк

Жизнь в Школьном, для ребят, была привольная.

Вокруг располагался огромный Баболовский парк, похожий на лес, с красивыми куртинами и рощами самых различных пород деревьев и кустарников.

Разбит он был в стиле Английский пейзажных парков.

Через него протекала канава с чистой холодной водой, обложенная булыжником. Вода была настолько холодна, что опущенная рука сразу же начинала ныть, а стоять в воде не было возможности.

В этой канавке водились большие налимы, а называлась она «монаховой», якобы потому, что в гроте, из которого вытекала, стояла фигура, изображавшая монаха. Но может быть это и выдумка, мы, ребята, лазали туда, и ничего в гроте не видели, кроме мраморной доски, гласившей, что по повелению императрицы Екатерины жители Царского Села получили воду из Таицких ключей.

Канавка текла среди высоко поднятых берегов, заросших деревь-ями, среди которых росли очень нравившиеся нам розовые волнушки…

Вообще прогулки по Монаховой канавке мы очень любили.

Нас отпускали гулять одних, тем более что по дорогам в парке ездили казаки конвоя, а по верховой дороге часто катались верхом офицеры Гусарского и Кирасирского полков или команды солдат, проезжая лошадей...

Весной мы ходили в Баболовский парк за фиалками, а летом за грибами.

Как я говорил, садоводство было окружено высоким и густым шпалером из елок. От частой стрижки ельник так густо зарос и переплелся, что пролезть сквозь него было невозможно. Но кое-где были устроены тайные лазейки, и вот, этими лазейками мы любили пользоваться.

От ельника шел густой, теплый дух нагретой горячим летним солнышком хвои, пахло травой, от оранжерей и парников доносился аромат всевозможных цветов с запахом политой земли, слышались голоса рабочих.

Мы осторожно пролезали в лазейку и выходили на тропинку вдоль шпалера. Саженях в двадцати от шпалера - дорога «Просик», как называли просеку, ведущую от Розовой будки через весь парк до Баболова.

Дойдя до угла шпалера, мы сворачивали налево на простор парка.

Перед нами расстилались широкие поляны высокой густой травы с множеством ромашек, клевера. Среди полян - живописные куртины высоких елей с ветками до земли, сосен, берез, кленов, серебристых ив. В сыроватых низинках множество крупных купальниц, похожих на золотые бубенчики, по краю вала было много кислицы, от которой мы никогда не отказывались.

Незаметно мы приближались к Монаховой канавке и по краям ее, заросшим большими липами, ольхами и кленами, возвращались домой. Иногда эти путешествия изменялись, но описанное путешествие считалось у нас любимым.

 

Царская семья

Когда Царское семейство находилось в Царском, в Александровском дворце, то вдоль ограды Александровского парка стояли конные посты казаков конвоя Его Величества.

В осеннее время, столбовая дорога была довольно грязной, но освещалась, уже вот не помню, не то газом, не то электричеством.

На мостике через канавку, против ворот в Школьное, иногда появлялся некий господин в пальто с каракулевым воротником и в такой же шапке. Летом он был в отличном костюме, в котелке и с тросточкой.

Это был агент тайной полиции, но ничего в нем не было «тайного», все мы отлично знали, что если он тут появился, значит здесь поедет царь или царская семья.

Такой же агент стоял и у Орловских ворот.

Они, собственно, не стояли, а прогуливались, разговаривали с проходящими знакомыми, казаками конвоя и делали вид, что окружающее их не интересует.

У Орловских ворот занимали почетный пост гусары и кирасиры. Их будка стояла справа у ворот, если смотреть в парк.

 

Петька Лесников

На Орловской водопроводной станции у служащих было порядочно ребят.

Но почти постоянным нашим партнером был сын лесника Кузи «Петька Лесников».

Как только начиналось утро, Петька уже тут как тут. Была у нее Сестренка Маруся, лет трех, которая ему страшно мешала. Ее нужно было вечно таскать с собой, иначе она поднимала отчаянный рев, и Петька подвергался опасности сурового взыскания от матери. А мать у Петьки была весьма скорая на руку, и не проходило дня, чтобы он не получил более или менее основательной порки. Играет Петька у нас в Школьном и вдруг слышит:

- Петька, Петька! Где ты стервец! Сейчас домой!

Петька нехотя отправляется к воротам. Дойдя до них, выглядывает из-за пустых шпалер. Мать стоит на мосту через канавку и пронзительно кричит: «Петька! Петька!»

Петька оглядывается на нас, и, точно решившись нырнуть в холодную воду, выходит из-за шпалеры. Мать, как коршун, бросается к нему. Петька, отбежав на приличную дистанцию, становится на колени, складывает умоляюще руки, делает плаксивую рожу и начинает вопить:

- Мама, больше не буду, мама, княгинюшка ты моя!

Но как только мать подбегает, чтобы схватить его, он ловко вскакивает и, отбежав, снова становится на колени. С каждым разом расстояние сокращается и сокращается и Петька, наконец, оказывается в материнских руках и получает очередную взбучку.

Потом мать удаляется, а Петька, утерев слезы снова отправляется играть или бредет за матерью домой, даже не зная, за что ему влетело.

Его отец, плечистый, высокий малороссиянин, с окладистой русой бородой, несколько похожий на Александра Третьего, никогда никуда не спешил, всегда выступал, или вернее, шествовал весьма величественно, и, только когда он занялся дрессировкой полицейских собак, мы с удивлением увидели, что он может бегать и даже быстро.

Одно время у него в науке был крупный черный с подпалинами доберман-пинчер. С ним он бегал по парку, по следу, залезал на чердаки по приставной лестнице, перелезал через заборы.

Однажды этот доберман чуть не загрыз Петькину сестру Маруську, он разорвал ей щеку так, что туда можно было вложить три пальца.

Маруська долго лежала в Дворцовом госпитале, а потом ходила с забинтованной головой.

 

Застрелившийся офицер

Лет с трех я уже довольно хорошо помню себя и окружающее.

Конечно, представления были очень своеобразные.

Я, например, до шести лет не видел покойника и совершенно не представлял, что это такое. Мне казалось, что это не человек, а какой-то сложный и страшный аппарат с разными жуткими подробностями, и почему-то, когда его несут, должна играть печальная музыка.

Тетя Аня или мама, заслышав эту музыку, подходили к окну, открывали форточку и говорили: «Вот уже выносят!»

И от этого делалось как-то страшно…

 

Первый покойник, которого я видел, был офицером - сыном командира 3-го Стрелкового полка.

Как-то летом он проезжал в экипаже по Фуражной улице.

Внезапно из ворот хлебопекарни выбежал пьяный солдат-хлебопек, вскочил в пролетку и сорвал с офицера погон. Солдата схватили и увели, а офицер, приехав домой, застрелился.

Было ему чуть больше двадцати лет...

Хоронили его на Софийском Казанском кладбище, а отпевали в церкви 2-го батальона, около которой солдат и сорвал с него погон.

Церковь была уставлена пальмами, розами.

Лежал офицер в гробу как живой, и я не мог никак поверить, что это и есть покойник, а не что-то таинственно-страшное.

За свою жизнь пришлось перевидать великое множество всяких покойников, но никогда у меня не было к ним чувства страха или отвращения.

 

Софийское стадо

Утром рано мы гоняли наших коров в Софийское стадо, почти к Казанскому кладбищу, через весь плац.

До выхода в Красносельский лагерь, там каждый день кто-нибудь учился и, подогнав коров к стаду, мы садились где-нибудь на бугорке и с упоением любовались на джигитовку конвойцев, рубку лозы, эскадронные учения, пехотные атаки.

Забывали про жару, забывали, что давно дома ждут…

До сих пор отлично помню формы гвардейских полков: гусарского, кирасирского, 4-го Императорской фамилии Сводно-Гвардейского, особенно их парадные формы.

А гонять коров по плацу было сущим мучением, особенно когда пройдет дождь и глина, взбитая копытами, сделается крепкой; мелкие бугорки тогда так резали ноги, - мы все лето ходили босиком, - что приходилось исхитряться, чтобы наступать не на следы копыт, а на клочки кое- где уцелевшей травы.

 

«Паузники»

В пять часов дня наступал так называемый «паузник», и папа с садовниками, временно работавшими у нас в Школьном, приходили пить чай.

Дневной зной уже спадал, из парка веяло прохладой, от парников, гряд и оранжерей доносился смешанный аромат цветов, от прудов шел запах тины, рыбы и свежести воды. Стол уже был накрыт, большой самовар пыхтел как паровоз.

Хлеб, сметана, масло с ледника, покрытое слезинками, ждали усталых, загорелых садовников в летних форменных кителей.

От них также слышался смешанный запах пота, табачного дыма и цветов, запах, который нам ребятам так нравился и который до сих пор я помню.

Во время чая шел короткий, обрывистый разговор о работе. Напившись, все поднимались и расходились по своим местам.

В восемь часов работу кончали.

Кто жил в садоводстве, тот шел домой ужинать и отдыхать после работы. Приходящие же из окружающих деревень, возвращались к себе, чтобы утром снова быть на работе.

 

Ловля карасей

По субботам работу кончали рано: поденным рабочим выплачивался недельный заработок.

Фома с раннего утра топил баню, в садоводстве убирались, мели дорожки, убирали мусор. К вечеру оставались дежурные для поливки и на случай внезапной работы. У палаток латышек слышалась гармонь и песни.

На пруду купались или ловили карасей, которых было превеликое множество.

Любители жареных карасей ставили в пруд мережки – простые прутяные корзины, затянутые тряпкой с дыркой в середине. К корзине привязывали веревку, в дыру опускали кусок кирпича и накрошенный белый хлеб, до которого караси были большие охотники, и забрасывали около мостков в воду.

Через каких-нибудь полчаса корзина оказывалась полным полнешенька карасей.

Крупных выбирали на еду. Лишних пускали в большие дубовые чаны для воды, что стояли на берегу у мостков. В эти чаны наливалась из пруда вода, чтобы каждый раз не спускаться на мостки. А мелочь возвращали в пруд – пусть подрастут.

Поэтому в чанах всегда было полно крупных карасей, которых вылавливали кому нужно по экстренному случаю. Нигде потом мне не приходилось видеть столько рыбы и такой крупной, как в наших прудах в Школьном.

Иногда, в субботний вечер, к нам собирались знакомые садовники. На берегу пруда, под огромным вязом, опустившим ветви почти до самой земли, расстилали скатерть, ставили вино, пиво, большую сковороду жареных в сметане карасей.

Понемногу выпивали, закусывали, пели под гитару, играть на которой был великий мастер муж нашей крестной Александр Иванович. И долго, долго сквозь сон слышалось нам в открытые окна, тихая музыка и пение русских песен и романсов.

 

Парикмахерская в Царском

А иногда выявлялась «необходимость» папе пойти в Царское в субботу вечером. То нужно было подстричься самому, кое-что купить или меня постричь; словом, причин было достаточно.

После чая, когда все субботние заботы были позади, папа брал меня и отправлялся в Царское.

В парках была торжественная, праздничная тишина, дороги разметены, нигде, кажется, ни соринки, гуляющих почти нет, пруды как зеркала лежат в зелени берегов, лебеди торжественно застыли, любуясь своим отражением в воде.

Выходим из парка у Оранжерейной улице и входим в город. Там также чистота, чувствуется праздник, в соборе и у Знамения благовестят ко всенощной.

И я чувствую всю эту красоту, вот только то, что меня ведут в парикмахерскую – отравляет все удовольствие! Для меня это была такая пытка, которую я помню до сих пор.

Иногда удавалось удрать от самых дверей парикмахерской, и, хотя я хорошо знал, что бежать безнадежно и меня поймают, все-таки повторял эти попытки… Но, в конце концов, стрижка кончалась и мы шли к крестной, на Оранжерейную улицу, в оранжереи, где папу ждал муж крестной - Александр Иванович.

Посидев у них, мы вместе с Александром Ивановичем шли опять в Екатерининский парк, за Птичье озеро, к Голубиной горке, где когда-то Екатерина Вторая любила кормить голубей. Там вынималось разное яство и питие.

Для меня, чтобы я не скучал, тоже покупали кое-что.

Посидев и выпив, отец с крестным расходились.

Мы с отцом по боковой аллее доходили до Орловских ворот, мимо часового – гусара или кирасира. Папа перебрасывался несколькими фразами с казаком конвоя, которые, почти все, были знакомы, и иногда катали нас ребят у себя на седле.

Домой приходим к ужину.

Такие встречи происходили несколько раз в лето. У меня сохранилось очень приятное воспоминание о них.

 

В церкви

В воскресенье, почти всегда, когда у нас гостила тетя Аня, ходили к обедне в церковь 2-го Стрелкового батальона. Церковь эта во имя преподобного Сергия Радонежского находилась на Фуражной улице, идущей от Местного лазарета на Гатчинской дороги к Софии. Прежде чем попасть в церковь, нужно было войти в большой манеж, в восточной стороне которого и был вход в церковь.

А вообще церковь была очень близко от нас, и, в пасхальную ночь, крест ее, с электрическими лампочками, очень хорошо был виден из окон.

Прихожанами ее были не только солдаты и офицеры 2-го батальона, но и жители деревень Аракчеевки, Перелесина, водопроводной Орловской станции, живущие по близости сторожа…

Церковь была очень уютная.

Очень хорошо пел хор из солдат и кантонистов.

Мне особенно нравилось, когда «шестопсалмие» читал какой-нибудь мальчик из кантонистов. Мне он представлялся не таким, как все, а особенным. Я никак не мог себе представить себя читающим шестопсалмие… Да и не только читать и петь на клиросе, но даже и прислуживать в алтаре батюшке: выносить свечу, подавать кадило – казалось мне необыкновенно трудным, доступным и понятным только избранным мальчикам.

Иногда мне думалось, что вот такой мальчик умер и все его жалеют и плачут о нем; какое-то двойственное появлялось чувство Хотелось и оказаться на его месте, лежать в гробе и в тоже время наслаждаться слезами и горем своих близких, вспоминалось, как меня, по моему мнению, незаслуженно наказывали, а вот теперь пусть поплачут!

 

Всенощная на меня производила глубокое впечатление...

Неярко горят лампады и свечи, звучит пение, которого я не понимал, но мелодия все равно как-то влияла на душу…

Не понимал я и смысла богослужения, но все в совокупности: и пение, и чтение, и то, что совершал батюшка, было полно глубокого смысла и значения.

Постепенное нарастало напряжение и потом какое-то успокоение, умиротворение: и тихое, и молитвенное: «Слава в вышних Богу», и, наконец, выход батюшки без ризы, когда он читал такую чудную молитву «Христе, Свете истинный…» и крест на нем поблескивал, и слегка позванивала цепочка, и после этого дружное солдатское пение: «Взбранной воеводе…», и свежий морозный воздух на улице – все это вспоминается до сих пор.

За свечным ящиком стоял всегда фельдфебель Селицын, папин знакомый, стройный, подтянутый, в форме тонкого сукна, с нафабренными черными усами…

 

На сетке

Очень часто по воскресеньям мы ходили «на сетку» в Александровский парк, к башне «Спасителя», как мы ее называли.

Сетка представляла из себя большой квадрат из прочной рамы, на которой туго была натянута сетка из веревок, с такими ячейками, чтобы не могла провалиться нога ребенка. На сетке можно было прыгать, валяться, но тебя только подбрасывало.

По середине сетки стояла настоящая мачта с настоящим такелажем и рангоутом…

Мы любили лазать по вантам, спускаться на руках, и я однажды обжег себе ладони, слишком стремительно спускаясь вниз. Множество ребят ходило на сетку, но никогда не было слышно, чтобы там случилось какое-нибудь несчастье.

Присматривали за ребятами «на сетке» несколько матросов Гвардейского экипажа.

Целые дни мы проводили на воздухе и, только вечером, усталые, перед ужином, приходили домой. Если вечер был хороший, то и после ужина мы долго играли на дворе, не обращая внимания на комаров.

Заслышав звуки пения: «Отче наш…», доносившееся из 2-го стрелкового батальона, и музыку «зари», мы отправлялись на покой, кто на сено, кто в караулку.

 

Лежа в постели с закрытыми глазами и с одеялом, натянутым до самого носа, прислушиваешься к печальной, отдаленной песне комара. Вот он приближается, вертится около лба и, наконец, затихает, тут его и шлепаешь, а через несколько минут слышишь новую песню, и так до тех пор, пока не заснешь.

А из окна, открытого всю ночь, веет ночной прохладой, пахнет сиренью, влажной землей, росой.

Издалека слышно, как крякает дергач, кричит водяная курочка: «вить, вить», стучат перепела и около дома, в густых кустах поют соловьи, да кричит печально кукушка. В ее криках мне всегда слышалось что-то очень давнее, древнее, и до сих пор видится летняя тихая ночь, бледный ущербленный месяц…

 

Осенние заготовки

Осенью в садоводстве велась уборка и заготовка ягод, овощей.

В садоводстве выводились и приносили большие урожаи различные сорта земляники, клубники, смородины, барбариса. И всеми этими плодами разрешалось пользоваться невозбранно, беспрепятственно.

Длинный и широкий погреб, за оранжереями, наполнялся отборным картофелем нескольких сортов, различной морковью, капустой, корнеплодами.

Летом мама заготавливала много банок с различным вареньем, особенно ревенным, которое мы ели круглый год с большим удовольствием.

В леднике стояли кадки с квашеной капустой, огурцами.

Чего не было в садоводстве, так это яблонь, груш, слив и вишен. Какая тому была причина, не знаю. Зато было много старых, как мы называли «китайских» яблонь, каждую осень покрытых множеством красных, желтых и зеленых яблочков. Их почти не собирали, и они, созрев, с заморозками осыпались на землю, становились коричневатыми и сладкими и нам очень нравились.

Случалось иногда, что вместо яблочка в рот попадал заячий орешек, но это обстоятельство не вызывало большой досады.

На зиму мама несколько банок таких яблочков заливала медом, и к Рождеству они так пропитывались, что становились прозрачными и вкусными.

 

Перевозка дворцового дуба

Помню, как зимой из Школьного перевозили огромный дуб, ко двору великого князя Владимира Александровича, вместо засохшего…

Это был мощный с хорошо развитой, широко раскинувшейся кроной 150-летний дуб.

Руководство подготовкой и перевозкой поручено было папе.

Еще летом дуб на большом расстоянии от ствола обкопали глубокой траншеей и так оставили на год или больше. За это время дерево восстановило корневую систему, вместо утраченной в оставшемся грунте.

Зимой траншею укрыли, чтобы не промерзла земля.

Как только установился прочный санный путь, началась работа по поднятию дуба из земли и установки на нарочно построенные сани.

Нам было грустно, что увозят такого красавца, около которого мы играли, лазали на него!

Как-то ему будет на новом месте?

 

На следующий день было еще темно, а около дуба снова закипела работа. Привели утром 60 или больше лошадей с конного двора с постромками и упряжью. На каждую пару был конный рабочий.

Лошадей запрягли в сани, подали команду: «с Богом!».

И дуб тронулся!

Со стянутой обвязкой кроной и обернутым рогожами и соломенными матами корнями, при участии многих рабочих и садовников, начал он свое путешествие на новое место.

Путь был расчищен и выровнен, полит водой и наморожен снегом, рассчитаны все повороты.

По сторонам шли рабочие с крепкими шестами, чтобы не допустить опасного наклона на поворотах, а таких поворотов только в садоводстве было три. Окна нашего дома забили досками, чтобы сучьями не выбило стекол, когда дуб повезут мимо.

Особенно долго возились на повороте из Школьного на Монаховую дорогу. Пришлось упряжки лошадей вытягивать через Монаховую канаву, потом перепрягать, чтобы развернуть длинные сани под прямым углом на месте. Все это заняло много часов, но потом дело пошло быстрее, и дуб благополучно довезли до места, где еще летом было приготовлено для него место.

Чуть не ночью, папа измученный приехал домой.

Потом яму от дуба засыпали и заровняли, весной выросла трава, и никто бы не сказал, что тут когда-то рос могучий дуб!

 

Дворцовый госпиталь

Я уже говорил, что начал помнить себя и окружающее очень рано, и самое ранее воспоминание - о начале войны с Японией.

Потом несколько домашних воспоминаний, из которых отчетливо вырисовывается мое заболевание дифтеритом.

Мне тогда было около четырех лет.

Хорошо помню, как мама везла меня в коляске, было пасмурно и накрапывал дождик. Во все время болезни мама была со мной в Дворцовом госпитале.

Хорошо помню больничные палаты, ярко натертые паркетные полы, некоторых детей, особенно одного мальчика с вставленной ему в горло черной трубкой, восхищавшего меня своей удалью. Мальчик этот за обедом управлялся без ложки с супом или бульоном. Он брал тарелку в руки и, почти мгновенно, единым духом, выпивал содержимое. Я решил проделать тоже, но мама успела меня остановить, и моя попытка не удалась.

Отчетливо сохранился запах и вкус бульона и супа, которыми нас кормили, а особенно котлет и французских булочек с молоком. Они были такие ароматные, теплые, с хрусточкой, горячее молоко с такой толстой румяной пенкой!

Чистота и порядок царскосельского придворного госпиталя были идеальными.

Мама все время была со мной и, только иногда, украдкой ходила домой, где оставались маленькие Катя и Леня. А я забирался в палате на стул около окна и смотрел, как она пойдет через двор и помашет мне рукой. Иногда шел дождь и, дожидаясь возвращения мамы, я следил, как крупные капли дождя сбегали по провисшим проводам и столкнувшись падали вниз.

По выздоровлении мы с мамой дошли до Гостиного двора и на извозчике поехали домой. Дома мне все показалось странным, почти чужим; я забыл дом и привык к больнице.

Маленький Леня чуждался мамы и меня, и не отходил от бабушки, домовничавшей вместо мамы во время моей болезни. Дома у меня получилось какое-то раздвоение: я рад был тому, что я дома, и в тоже время вспоминал госпиталь и скучал по нему!

Постепенно эти впечатления стали тускнеть, и я только иногда в разговоре упоминал: «а вот у нас, в госпитале»…

 

Первая революция

В эту зиму папа был выбран в присяжные заседатели в Окружной суд в Петербурге, и должен был ездить в судебные заседания.

Возвращался он поздно ночью.

Погоды были ненастные: то дожди, грязь, то гололедица, мокрый снег с ветром.

В Петербурге не прекращались забастовки и беспорядки.

Мама и тетя Аня до поздней ночи сидели с лампой, за столом, поджидая папу. Наконец он приезжал, ужинал, пил чай, а в промежутках рассказывал разные страшные истории из зала суда и событий в городе.

Что такое «забастовка», я не понимал, но часто слыша это слово, по-своему его представлял и объяснял. Мне казалось, что много страшных людей стоят рядами, напротив друг друга, и между ними нужно проходить, а они проходящих толкают от себя и перебрасывают к стоящим напротив, и, что от этого проходящие умирают.

От такой картины я приходил в ужас и спрашивал, просил объяснений, но мне отвечали, что я маленький и это мне не нужно знать. Но в тоже время, приходившие журналы и газеты были наполнены рисунками и фотографиями улиц города с перевернутыми конками, телегами, солдатами и казаками, какими-то мастеровыми с ружьями в руках. Что это значило, я не понимал, а прочесть не мог.

В Царском все было тихо, везде были казачьи конные посты… Правда, как-то забрел в Школьное пьяный солдат из 2-го батальона, изрядно напугав нас ребят, но скоро ушел, размахивая руками и бормоча какие-то ругательства.

 

Лед на пруду

Когда начинало морозить и лед на прудах становился прочным, нам разрешалось кататься там.

Коньков у нас не было, но мы прекрасно обходились и без них.

Мы очень любили лежать на прозрачном льду и разглядывать все, что можно было рассмотреть.

Посреди травы тихонько пробирались караси; то какие-то жучки двигались в разные стороны, раздвигая траву и поднимая облачка мутной воды. Лед был так прозрачен, что только пузырьки воздуха под водой нарушали иллюзию и от удара по льду немного шевелились, иногда соединяясь в один большой.

 

Туманные картины

Во 2-ом батальоне по воскресеньям, после обедни, батюшка объявлял иногда, что вечером будут «туманные картины», на такую-то тему.

Устраивали их в теплом манеже, перед церковью.

Народа собиралось много. Кроме солдат, приходили из Аракчеевки, Перелесина, Софии, школы нянь, дома раненых…

Все рассаживались по скамейкам и ожидали начала.

Наконец два солдата приносили и клали на пол большую раму с натянутым полотном, смачивали его водой и ставили к стене, напротив скамеек; приготавливали место для фонаря и для батюшки.

Около шести часов приходил батюшка, и после пения «Царю небесный» все садились и батюшка начинал чтение, время от времени передвигая картины в фонаре.

В памяти не сохранилось полностью отдельных тем, но осталось что-то, очень хорошее, слившееся в одно представление о древнем мире, нашей старине, монастырях, церквах, природе. Мягкие, нежные краски, самая неподвижность картины, ожидание: а что будет дальше?

Создавало какое-то непередаваемое словами впечатление… Когда потом пришлось увидеть первый кинематограф, он показался каким-то шумным, беспокойным, и не понравился.

Привлекала внутренняя красота «туманных картин».

После окончания пели «Взбранной воеводе», и все расходились по домам до следующего раза. Если случался какой-либо праздник и был набор картин, то показывали картины на праздничную тему.

Дома за вечерним чаем или ужином обсуждали увиденное, дополняли один другого, и самой активной была тетя Аня.

 

Тетя Аня

С тетей Аней связано все наше детство!

Была она сестрой нашего деда Василия Ивановича и дочерью прадеда Ивана Филипповича.

Тетя Аня родилась, когда скончался император Николай I, и так как знаменский священник забран был в Зимний дворец для служения панихид и чтения Псалтири, то требы в императорских имениях, отправлялись священником в Александрии, в Александро-Невской церкви, что называлась капеллой.

В этой церкви тетю Аню и крестили в феврале, назвав Анной, в честь пророчицы Анны, память которой празднуется на другой день после Сретения, вместе с Симеоном Богоприимцем.

Была она стройная, голубоглазая, с длинными, до пят, волосами, светло-русыми, и хорошим голосом. Она любила петь и пела хорошо; знала множество песен, русских и финских.

Как-то она и ее подруга Варя Юркина, идя по Знаменскому парку, пели какую-то песню. Случайно их услышала великая княгиня Александра Петровна. Пение их так ей понравилось, что она просила передать им, чтобы они почаще приходили петь в парк.

Для своего времени, будучи крестьянской девушкой, она много читала. Этому помогало общение с дачниками, от которых можно было получать книги для чтения. Время было благоприятное: освобождение крестьян, различные реформы, интеллигенция стремилась просвещать «меньшого брата».

Замуж тетя Аня не пошла, хотя женихов было много. Что тому было причиной, не знаю. Много лет спустя, случалось слышать, что вот умер такой-то, и тетя Аня говорила, что он сватался к ней:

- Вот и была бы уже вдовой!

Приезжала она к нам в Царское, обыкновенно после окончания полевых и огородных работ и молотьбы, в конце ноября, или начале декабря, и оставалась до начала работ весной.

 

Первый день после приезда тети Ани, а иногда и второй, обыкновенно посвящался разговорам, сообщениям деревенских новостей.

Делая что-нибудь, она вдруг говорила маме: «Саша, а я тебе не говорила про Машу Юркину?» и, получив отрицательный ответ, пускалась в подробные рассказы, время от времени, переходя на финский язык, для сообщения предметов, для наших ушей еще преждевременных.

Почти каждую субботу и на праздники, мы ходили с ней к всенощной, а в праздники - к обедне. Ну, а вечером в воскресенье – на туманные картины!

 

Гостиный двор

За несколько дней до Рождества, вынимались коробки с елочными украшениями, проверялись петельки для подвески, прикидывалось, чего и сколько нужно купить.

Обыкновенно сначала заходили в магазины, в Гостином дворе, и присматривалось, что появилось интересного, и чего у нас нет.

 

Гостиный двор в Царском перед Рождеством просто кишел народом.

Магазины в наружных линиях переполнены были всякими соблазнительными вещами. Глаза разбегались от блеска и пестроты; особенно лавки с рождественскими елочными украшениями: все это горело, переливалось тысячами разноцветных огней, стоял какой-то особенный предпраздничный шум, движение, лавки полны были народом.

Но, как вспоминается, нигде не было хотя бы маленьких очередей. Всякий, кто входил в магазин, сразу определялся: покупатель это или просто праздношатающийся? Тонкость и точность определения были просто изумительны. Если вошедший стоил внимания, хозяин магазина одним движением бровей и глаз указывал на него, и, мгновенно, один из приказчиков или мальчиков устремлялся к нему: «Что изволите?» или «Что угодно?» и, переходя от прилавка к прилавку, отбирал желаемое, подводил к хозяину, тот быстро подсчитывал, получал деньги, и покупатель, провожаемый до двери мальчиком, покидал магазин, а иногда и отбывал в сопровождении его.

В середине Гостиного двора шла торговля мясом, молочными телятами, поросятами, огромные туши висели на крюках; маленькие поросята, с застывшими на рыльцах капельками воды, лежали большими поленницами, как дрова. Разные овощи, крупы, мука, орехи, пряники! Чего только не навозили к Празднику!

Был в Царском один замечательный магазин: булочная, кондитерская и еще что-то – магазин Густерина. Был он на углу Оранжерейной и еще какой-то улицы – не помню. Славился он знаменитыми густеринскими сушками. Таких сушек не было даже в Петербурге. Выпекалось их множество; целые колонны из сушек стояли на прилавках и все это раскупалось, а на другой день снова стояли колонны их.

Прошло больше шестидесяти лет с тех пор, а достаточно закрыть глаза, как ясно вспоминается и магазин, и дразнящий аромат всяких вкусных печений, булочек, булок, пирожных. Вот только не помню, были ли торты?

И все это свежее, теплое, горячее. Вчерашнее продавалось со скидкой разным разносчикам, в школы.

Обслуживали покупателей хорошенькие, одетые в кокетливые халатики и шапочки, девушки.

Здесь перед Рождеством продавались и елочные игрушки. Отбирая те или другие игрушки, девушки вежливо и неназойливо советовали обратить внимание на что-нибудь новое, интересное, только что полученное, быстро упаковывали, выписывали чеки, и ни у них, ни в кассе не было очередей!

Накупив всяких игрушек, налюбовавшись на выставленные бусы, шарики, фигурки зверей и смешных человечков, мы на извозчике возвращались домой, где все купленное снова разбиралось, вызывая восторженные «ахи» и «охи», и опять укладывалось в коробки до Рождественского сочельника, когда все это великолепие украсит елку.

И нисколько не меньше нас ребят восторгалась и ахала тетя Аня! И нам все происходящее от этого казалось еще увлекательнее и значительнее

 

Сочельник

Наконец наступал долгожданный сочельник! Почему-то воспоминание о нем связано с морозом, искрящимся снегом, низким, но ярким солнцем и запахом елки.

С утра дома шла предпраздничная, радостная для нас ребят, суматоха.

Тетя Аня крахмалила и гладила оконные занавески, скатерти, белье.

Мама на кухне запекала окорока. На противнях ожидали быть посаженными в духовую куры и гуси, на плите в больших котлах варился студень.

К плите страшно было подойти, так она была раскалена.

То за одним, то за другим мама посылала Шурку в погреб. Всего наготавливалось много, точно потом уже нельзя было бы готовить.

Чтобы мы не очень мешали, нас отправляли к детям папиного помощника. Отец их был швед, и елку они украшали в сочельник. Мы в виде разведки ходили смотреть ее и, предположительно, сравнивали с нашей, еще стоявшей у крыльца, в снегу.

День тянулся томительно долго.

Наконец, после частых посматриваний в окна, кто-нибудь радостно объявлял: «Звезда, я вижу звезду!» Тетя Аня проверяла, и если, действительно, звезда появлялась, можно было есть, хотя и постное.

Ели без особого аппетита - кругом было столько и жареного и вареного, так соблазнительно пахло, что постное не шло в горло. Все предвкушали праздничные яства, вкушать которые завтра будет невозбранно, а сегодня – великий грех!

Как только начинали благовестить ко всенощной, тетя Аня оставляла все дела и собиралась в церковь, во 2-й Стрелковый батальон.

Дома оставалась мама дожаривать и допекать последки. На столах наставлены были противни с окороками, телятиной, гусями и утками; в духовой сидели пироги или ватрушки.

В большой деревянной чашке готовился студень, без которого и праздник был не в праздник. Студня варилось столько, что и разлитый и застывший в различных плошках, латках и тарелках, он в течение всех святок, каждый день подавался на обед и ужин.

Если нас почему-либо не брали ко всенощной, мы тоскливо бродили из угла в угол, ожидая возвращения тети Ани из церкви. Не хотелось читать или играть; то и дело посматривали на часы, а стрелки, как нарочно, едва ползли!

На крыльце уже был приготовлен крест для елки, и, после недолгого ужина, папа вносил елку. Сразу дом наполнялся запахом еловой хвои, мороза и еще чем-то, невыразимо приятным, что до сих пор живо в памяти.

Все сливалось в какую-то торжественную, праздничную гармонию.

Сердце радостно билось. Рождество! Ведь завтра Рождество!

Тихо теплились лампады у празднично убранных образов. На окнах празднично пышно висели тюлевые занавески, и от них, и от скатертей пахло особенной праздничной, торжественной чистотой.

Приладив елку, вносили ее в большую комнату и ставили на середину. От пола она доставала до потолка, оставалось лишь место для звезды: без звезды елка считалась как без головы.

Нас, ребят, старались отправить спать, но мы всякими способами уклонялись от этого и старались где-нибудь притулиться, чтобы дождаться момента, когда начнут украшать елку.

Но тетя Аня, как нарочно, занималась какими-то скучными делами: то гладила какие-то ленты, то заправляла лампады, то еще чем-то. О елке она и не заикалась!

На кухне мама заканчивала уборку, разливала студень по латкам. От плиты еще пышило жаром, в доме было жарко.

Меня начинало клонить ко сну, и, сколько я ни боролся с ним, он таки меня одолевал!

…Сквозь сон слышались какие-то звуки, какой-то шелест!

Сознание понемногу прояснялось.

Открыв глаза, видишь образ, перед ним тихо колышется в зеленой лампаде огонек и тени на стене и за образом тоже колышатся. В комнате тепло и пахнет каким-то ароматом, чем-то очень знакомым!

Наконец до сознания доходит, что вот сегодня Рождество!

Что пахнет елкой, праздничными вкусными вещами!

А я значит проспал, значит и в этом году елку украшали без меня!

А шелестят игрушки на елке, которые, стараясь достать лапой, задевает котенок. Конечно, можно было бы покапризничать, пореветь от обиды, но сознание, что сегодня Рождество, что елка так благоухает, а игрушки так сияют и переливаются разными огоньками и шелестят, особенно бусы, это сознание пересиливает, и на сердце проливается какая-то тихая радость.

На кухне слышится уже какой-то шум и в узкую щель двери падает свет от лампы. Значит, мама и тетя Аня уже встали и готовят праздничный кофе. Впервые после поста всегда пили кофе со сливками и ванилью, разными печеньями.

Потом собирались в церковь, к обедне.

На улице мороз, иней, чуть светлеет небо на востоке, снег синий и скрепит под ногой, но нам тепло от выпитого кофе, мы в валенках и теплых пальто. И опять вспыхивает мысль: «ведь сегодня Рождество!»

В морозном воздухе торжественно плывет благовест и мы торопимся, чтобы не опоздать к началу.

По Гатчинской дороге толпами и небольшими кучками идут Аракчеевские, Перелесинские, тоже к обедне. Народ все знакомый, многие работают в садоводстве; все поздравляют с праздником.

В церкви уже почти полно, многие стоят в манеже перед церковью, но мы пробираемся в церковь, за свечной ящик. Налево, направо полно солдат, стоящих рядами.

За свечным ящиком стоит староста церкви или казначей, точно не помню, фельдфебель Селицын в новом мундире, с нафабренными усами и пробором.

Он тоже наш знакомый, его дочка приходит к нам за молоком, и тетя Аня каждый раз читает ей нравоучения. Она очень красивая и мне ее жалко, я боюсь за нее, если с ней случится что-то нехорошее, но непонятное, о чем ей говорит тетя Аня.

Мне нравится, как солдаты дружно и громко поют «Верую» и «Отче наш». Пение хора и самая служба настраивает меня несколько на грустный лад.

Мне представляется, что я умер, и меня отпевают в церкви, и все жалеют, что умер такой маленький мальчик. Но вспомнаю, что сегодня Рождество, что придет крестная с мужем Александром Ивановичем, принесут подарки, и мне становится весело.

Домой идем уже около полдня, сияет низкое зимнее и холодное солнышко, мороз пощипывает за нос, но идти недалеко, и мы скоро дома.

На столе уже нас ждет праздничный обед. Взрослым наливают кагор «шитовское», папа себе - настойку, а нам, ребятам, - мед, белый и розовый.

После обеда приходят с поздравлениями рабочие из караулки. Папа наливает каждому большую зеленую рюмку, со стакан, которую почему-то называют «пожарной», и мама отрезает большой кусок пирога.

Для поздравляющих на Рождество и на Пасху всегда пекли пироги и покупали четвертную водки.

Часа в четыре, в сумерках собирались гости, по большей части папины сослуживцы, с женами и ребятами. В столовой накрывали стол для взрослых, а нам ребятам отдельно.

Когда у нас бывали гости, мы не смели не только подходить к столу, но и смотреть, и нас выпроваживали прочь.

Конечно, мы долго за столом не сидели, а торопились к елке. Ребята-гости осматривали елку, оценивали, хвалили свою, мы не сдавались, отчего иногда возникали конфликты, разбиравшиеся взрослыми. Но, по большей части, все обходилось мирно.

Елку зажигали, и мы усердно следили за свечами.

В десять часов вечера гости разъезжались, и все отправлялись на покой. Папа ходил проверять дежурных в теплицах, чтобы не остудили топки, и тоже ложился спать.

В следующие дни мы бывали в гостях.

На святках со славлением приходили в первый день рано утром ребята, когда мы еще спали. Тихонько они пели тропарь «Рождество Твое Христе Боже наш»… и кондак «Дево днесь»…, их одаривали пряниками, орехами и деньгами.

Вечером же приходил батюшка с псаломщиком и святой водой.

В садоводстве не работали три дня, только дежурные топили печи в оранжереях, да занимались поливкой.

 

Иорданские парады

В Новый год, вернее накануне вечером, около 12 часов ночи, ходили в церковь. Служился новогодний молебен, и мы возвращались домой, где на столе уже нас ждал горячий кофе с разным печеньем, холодные закуски, и мы отправлялись на покой.

Святки проходили незаметно.

Приходило Крещение.

Накануне тетя Аня ходила в церковь 2-го батальона за святой водой. Вечером на всех дверях и окнах мелом ставили кресты. Вечером ходили ко всенощной, а в самый праздник Крещения к обедне.

Если царь жил в Царском Селе, то, по большей части, крещенский (иорданьский) парад происходил перед Екатерининским дворцом, а освящение воды на Большом Птичном озере.

С утра солдат 2-го батальона, 4-го Стрелкового, 1-го Стрелкового, Гусарского и Кирасирского полков, а также Сводного и Конвоя, выстраивали в парадной форме, потом вели ко дворцу, откуда крестный ход выходил на Птичное.

Иногда в Крещение стоял тридцатиградусный мороз.

Солдаты в киверах, сапогах и шинелях порядочно мерзли. Офицеры, хотя и храбрились и не подавали вида, но тоже мерзли не хуже солдат.

Вечером же офицеры спешили во дворец на прием, в парадной форме, в санях, то и дело хватаясь руками за уши.

 

Наследник

Погоды после Крещения как-то становились задумчивыми, точно предчувствовали приближение весны.

С неба, медленно кружась, падали легкие пушинки снега, а в солнечные дни с ясного, синего неба, точно золотые искры, также летели пушистые звездочки.

Целые дни мы проводили на воздухе. То строили эскимосские хижины из снега, то устраивали горы и крепости.

По воскресеньям и праздникам, но не всегда, ходили на гору у дворца, от террасы к Птичному озеру.

Туда собиралось много ребят с санками, лыжами.

Иногда там мы видели наследника, в меховом, сером кафтанчике с опушкой. Он также катался с горы под присмотром бонны и казака.

Но больше всего мы любили свое «Школьное», и нас никуда как-то не тянуло. Иногда мы так увлекались, что не замечали наступления темноты, и нас с трудом можно было дозваться домой.

Любили ходить в караулку, где рабочие строгали колышки, и слушать их разговоры.

 

Масленница

Так проходила зима, дни становились длинные, больше солнечных дней.

У стенки, на южной стороне где-нибудь у оранжереи или у дома, приятно было постоять, зажмурившись от солнца, и вдыхать запах нагретого дерева, снега или чего-то неуловимого, но приятного.

Чувствовалось, что недалеко весна, масленица, Великий пост, а за ним Пасха, лучезарная, светлая Пасха!

От одного этого слова слегка кружилась голова!

В одно сливалось и весенняя зелень, цветы в оранжереях: гиацинты, примулы, цинерарии, и торжественный церковный звон, и запах всяких пасхальных печений и жарений, и свежий воздух от окон с вынутыми зимними рамами, и двор, усыпанный песком…

Еще задолго до масленицы мама, тетя Аня, а когда бывала бабушка, обсуждали вопрос, когда «сплошная» неделя, когда «пестрая», хотя на стене висел всегда сытинский календарь…

Наступление масленицы возвещалось в газетах, журналах всевозможными рассказами, масленичными анекдотами, рисунками.

В воздухе носился аромат горячих блинов.

Блины в масленицу ели с утра до вечера, ели со всякими припеками, со снетками, разными подливками, сметаной, икрой, маслом... И удивительно, что они не надоедали! Были любители, которые истребляли их десятками!

Но для нас ребят одним из самых приятных удовольствий было катание на «вейке».

Рабочий Фома, топивший обычно по субботам баню, приезжал на лошади, украшенной разноцветными лентами. Под дугой несколько колокольчиков, на шее так называемые «шаркуны» – ошейник с бубенцами и колокольчиком внизу, на санях полость из мелких узких тряпочек, сотканных наподобие мохнатого ковра, и такая же подушка-сиденье.

Мы быстро одеваемся и едем кататься в Царское.

Там уже все полно вейками. На извозчиках, если у него лошадь не украшена лентами и бубенчиками, никто и не ездит, и им, по неволе, приходится подчиняться обычаю.

По всем улицам стоит звон. Ездят на одиночках, парах, тройках, но особенный размах начинается в субботу и воскресенье. Покатавшись несколько часов, мы довольные едем домой. Фома угощается обедом, блинами и выпивкой.

За катанье ему папа платит деньгами.

Так мы доживаем до воскресенья.

Вечером шли к прощеной вечерне, просили друг у друга прощения и, в последний раз, ужинали скоромными блинами, закусками.

В 12 часов ночи уже нельзя было есть ничего скоромного, и так, до Пасхи.

 

Великий пост

В «чистый понедельник», с утра Фома топил баню, и все омывались от скоромной масленицы.

Чай пили утром с постным сахаром: рафинад почитался скоромным. Иногда, когда пили постный кофе, покупали помадку, ярких всевозможных цветов, пили и с медом и вареньями, но на первой неделе никаких излишеств, даже постных не допускалось. Ели грибной суп или щи, картофельное пюре или оладьи с грибным соусом. Тетя Аня даже рыбу не ела. В воскресенье пекли пироги с рисом и треской.

По воскресеньям, но не всегда, пили кофе с миндальным молоком. Миндаль очищали от скорлупы, обваривали кипятком, чтобы отошла коричневая пленка, толкли в медной ступке до того, что он превращался в кашу, и заливали кипятком. Затем отжимали через тонкое сито и выжимки отдавали нам, с нетерпением их ожидавшим. Часто покупали халву, замечательно вкусную, тающую во рту.

Говели обычно на первой неделе.

Тетя Аня говела и на первой, и на Крестопоклонной, и на Страстной.

Говели не по-нынешнему, в церковь ходили и утром, и вечером, строго выстаивали часы и Литургию Преждеосвященных Даров, и вечерню с чтением канона Андрея Критского.

До сих пор помню какую-то особую тишину в церкви, тихое пение часов

Читать, когда говели, всякие «взбалмошные» книги не полагалось; разговоров и обсуждений чужих поступков тоже не допускалось.

На Преждеосвященной литургии «да исправится» пели молоденькие учащиеся бонны из школы нянь. В свежих, отглаженных голубых платьях, они казались не земными обычными девушками, а какими-то особенными.

В субботу причащались, а накануне, в пятницу исповедались. К батюшке за ширму, где на аналое лежали крест и Евангелие, шли со страхом, не обычным страхом ожидания наказания, а каким-то особым чувством совершающегося таинства. После исповеди выходили с облегченным сердцем – слава Богу очистились! Дома старались держать себя осторожно, чтобы, упаси Бог, не нагрешить до Причастия!

Утром, одевались по-праздничному и шли в церковь также осторожно, не зевая по сторонам.

В церкви стояли, почти не шевелясь, ожидая Причастия.

Причастившись, запивали теплотой с просфорой.

В этот день нельзя было бегать, кричать, свистеть. После обеда степенно или сидели, или гуляли, дожидаясь всенощной, после которой с облегчением и сознанием исполненного долга отправлялись на боковую.

В воскресенье, уже после обедни и обеда, чувствовали себя уже посвободнее.

На четвертой, крестопоклонной неделе, везде в булочных появлялись жаворонки, самых разных видов и с крылышками сложенными, с крылышками раскрытыми, с глазками из коринки или изюминками.

Особенно любили у нас в посту варить овсяный кисель. Хорошо его варила бабушка, но мы ребята его не любили.

Полюбили его только в 1918 г., когда наступил голод, и кисель давали в столовых микроскопическими порциями…

 

Приготовления к Пасхе

В посту копили творог, делали свое домашнее масло, отпаивали телят

Поросят у нас не держали, и окорока покупали, потому что без окорока и праздник не в праздник. А телятина была своя.

В Вербную субботу папа делал нам букетики из цветов и вербы, с которыми мы шли в церковь ко всенощной.

С понедельника на Страстной неделе опять тетя Аня говела, а маме было некогда; много было хлопот по приготовлению к Празднику. Папе тоже много было дела: делать корзины с цветами, огромные яйца из гиацинтов ко Двору.

В оранжереях уже с февраля шла горячая работа по посеву, пикировке и выгонке разных растений и цветов.

Таких гиацинтов, камелий, азалий и много других цветов, я уже после «Школьного» не видел.

Если Пасха была ранняя, то на Страстной неделе вынимали зимние рамы, мыли стекла, стирали и крахмалили занавески на окнах.

В Великий Четверг красили яйца луковым пером, шелковыми и шерстяными тряпочками, бумажками, для этой цели приготовленными и покупаемыми. Выкрашенные яйца протирали масляной тряпочкой и ставили в передний угол под иконы.

Иконы к празднику мыла и чистила тетя Аня.

К Великой пятнице уборку заканчивали, вешали на окна занавески, на столы постилали накрахмаленные вязаные салфетки. Всю неделю у образов горели (теплились) лампады. Все выглядело торжественно и празднично, только на кухне кипела работа: запекали окорока, на большом противне зажаривали телятину, гусей, петухов, пекли куличи. Несколько больших пасочниц с пасхальным творогом уже стояли в приледнике. Там же стояли всякие плошки, глиняные чашки со студнем.

Испеченные куличи подвергались суровой критике, лучшие назначались для освящения в церкви. Их ставили также в передний угол. Из миндаля на них были выложены узоры и буквы «Х.В.». От них необыкновенно вкусно и соблазнительно пахло, да и вообще весь дом пропах всякими аппетитными запахами. Все смешалось вместе: запахи кардамона, шафрана, корицы, ванили, всяких жарений и варений, в какой-то необыкновенно радостный, торжественный букет, сливавшийся с таким чудесным словом: «Пасха», с церковным благовестом, ярким солнечным весенним днем, воздухом, наполненным весенними запахами и свежестью.

В Страстную седмицу, почти каждый день, ходили к вечерне и литургии Преждеосвященных даров.

- Слава Богу, - говорили взрослые, - привел Господь дожить и до Пасхи, завтра последняя Преждеосвященная, последний раз прочитают: «Господи и Владыко живота моего», последний раз услышим «Да исправится!» Как-то Бог даст, может, и до будущего года доживем и опять услышим!

 

Чтение двенадцати Евангелий

В Великий Четверг тетя Аня ходила от форточке к форточке и слушала: не благовестят ли? Заслышав благовест, все мы шли во 2-й батальон в церковь с букетиками цветов, в которые в церкви вставляли свечки.

Торжественная тишина - читали 12-ть Евангелий… - изредка прерывалась сдержанными вздохами, покашливанием. На правой стороне стояли серые ряды солдат, налево – прихожане. Мы становились на северней стороне, за свечным ящиком, это было наше обычное место.

Начиналась вечерня, в свое время выносилось Евангелие на середину церкви. Все облачения были черные, с серебряным галуном.

Раскрывались Царские врата, хор тихо начинал петь: «Егда славнии ученицы», а о. Виктор с кадилом обходил церковь, кадя иконам и молящимся.

Потом возглашалось: «и о сподобитися нам слышания святаго Евангелия».

Хор отвечал.

После возглашения: «…от Иоанна святаго Евангелия чтение», хор тихо и печально отвечал: «Слава Страстем Твоим Господи!»…

Всегда, всегда будут помниться мне начальные слова: «ныне прославися Сын Человеческий».

Мы стоим тихо, хотя не понимаем всего значения евангельских слов, но на нас безотчетно действует торжественно-печальное чтение, печальное пение хора, редкие удары колокола, мерцание лампад у икон, многочисленные огоньки свечей в руках молящихся. Наконец выносят крест и водружают впереди аналоя, и Евангелия читаются уже о распятии Христа, потом поют: «разбойника благоразумного».

И наконец слова последнего Евангелия: «знаменаша Гроб кустодию».

Последние удары колокола, и мы выходим из церкви.

На западе догорает прозрачная весенняя заря, воздух чист и наполнен весенними запахами, затихающими голосами птиц. Мы озабочены тем, чтобы донести зажженные свечи до дому, чтобы от них зажечь дома лампады.

Когда вечер тихий, это удается легко, тем более, что идти нам не далеко, не то что аракчеевским и перелесинским! А когда ветрено? Сколько было пролито слез из-за потухшей свечи!

По всей дороге к Аракчеевке светились огоньки, у кого в фонариках, у кого в свернутом картузике из бумаги.

 

Вынос Плащаницы

В Великую Пятницу до Плащаницы не ели.

Да и вообще на Страстной неделе ели кое-как, постное порядочно надоело за долгий пост, а тут еще всякие соблазнительные запахи и кушанья. С нетерпением ждали, когда можно будет разговеться всей этой благодатью!

Уже с половины дня тетя Аня слушала у форточек: не благовестят ли? Заслышав звон, поспешно собирались в церковь.

И по дороге, и в церкви уже толпился народ.

Все приготовления уже были закончены.

Посередине церкви стояла гробница, на которую полагалась Плащаница. Кругом стояли растения, цветы. Начиналась служба. Раскрывались Царские врата, хор тихо пел: «благообразный Иосиф».

Офицеры, которые были назначены выносить Плащаницу, отстегивали сабли и шли в алтарь.

Священник кадил Плащаницу, и за особые ручки ее поднимали, обносили вокруг Престола и северными дверями выносили в храм. Потом начиналось прикладывание к Плащанице, и мы возвращались домой.

Погребение совершалось обычно утром в субботу рано, часов в 5-ть, и нас не будили.

Ходила тетя Аня и мама – приложиться к Плащанице.

 

Пасха

В субботу день тянулся для нас невыносимо долго.

К вечеру все приготовления заканчивались.

В столовой на столе уже стояли принесенные из оранжереи гиацинты: розовые, голубые, белые, и наполняли комнаты нежным ароматом. На кухне плита еще источала жар, постепенно остывая. Гулять нам не хотелось, делать что-нибудь или читать – тоже, и мы тоскливо слонялись из угла в угол, посматривая на часы, но до 11 часов было еще далеко, а спать ложиться мы боялись, чтобы не остаться дома.

Стрелки едва, едва двигались!

Но, уставши, не раздеваясь, приткнешься где-нибудь и дремлешь, прислушиваясь: не пора ли!

Но всему бывает конец!

Тетя Аня начинает собираться, папа начинает облачаться, и все мы выходим на улицу, точнее во двор, - в садоводстве улицы не было.

Почему-то я не помню, чтобы в раннем детстве в пасхальную ночь была плохая погода!

Почему-то запомнились переливающиеся разными огоньками звезды, тихая теплая ночь и какая-то торжественная тишина, точно она прислушивалась к тому, что должно было совершиться. Тихо стояли темные, неясные во тьме деревья, такие знакомые днем и чужие ночью.

В школе нянь, в доме раненых светились окна, но все было тихо. По Гатчинской дороге угадывались группы идущих людей, все более и более густевшие по мере приближения к церкви. В церкви двери были открыты настежь, и народ стоял уже даже в манеже, но не было давки и шума. Мы пробирались в свой уголок и ждали начала полунощницы.

На середине церкви дочитывались «Деяния апостольские», после пения канона Плащаницу вносят в алтарь. Наконец – раздается тихое: «Воскресение Твое Христе Спасе», второй раз громче, и на третий, врата открываются – крестный ход выходит из церкви. Вокруг церкви в два ряда стоят солдаты с горящими бенгальскими огнями, церковь залита электрическими огнями. Высоко в небе под куполом горит крест из лампочек. Крестный ход с пением «Воскресение Твое…» обходит медленно церковь и подходит к паперти в манеже.

Раздается первое «Христос воскресе!»

Начинается перезвон…

Потом все входят в храм и начинается пасхальная служба, торжественное, ликующее пение, возгласы священника: «Христос воскресе!», и одно общее, как вздох: «Воистину воскресе!».

Начинается общее христосование: кто остается к обедне, кто собирается домой, в церкви становится свободнее.

Уставшие, со слипающимися глазами, идем домой. На душе, несмотря на усталость, празднично. Дома уже накрыт стол, но ничего не хочется! Хочется только спать!

Просыпаемся уже, когда солнышко высоко.

На кухне уже мама и тетя Аня готовят кофе, который можно уже пить с молоком и сливками! Можно есть и куличи и пасху, и все, что еще вчера было недоступно!

В окна светит солнце, окна без зимних рам свободно пропускают все звуки с улицы – пение птиц, как-то торжественно звучащее, по-праздничному, точно и птицы чувствуют Пасху; и колокольный трезвон, веселый, переливчатый, пасхальный трезвон, от которого радостно билось сердце.

На улице было так тепло, солнечно; двор, усыпанный свежим песком с немногими еще следами к леднику, к хлеву так и манил прогуляться.

Выходили Леля и Сережа, приходил Петька Месников, выносили деревянную горочку-лоток и начинали катать ярко окрашенные яйца, а когда надоедало, отправлялись гулять по садоводству и на Монаховую канавку.

Вечером приходили гости: крестная с мужем Александром Ивановичем, папин помощник с женой, другие знакомые.

Садились за стол, начинались праздничные разговоры. Нас ребят садили отдельно и вскоре отправляли спать.

И долго еще, сквозь сон, слышались нам разговоры, смех, стук ножей и посуды…

На второй день мы ходили в гости к крестной, и иногда к другим папиным сослуживцам.

Так проходили пасхальные дни.

 

Сборы в дорогу

Иногда мы ездили на Пасху к бабушке, в Шуваловку.

Помню, году в 1909-м, кажется, Пасха была поздняя, и папа отпросился раньше дня на три.

Хозяйство: коровы и телята. Нужно было кого-нибудь звать домовничать на время отъезда. Обычно у нас в таких случаях оставалась Аннушка баболовская, чудесная душевная старушка, или Катя Березкина из Аракчеевки.

Началась обычная суматоха со сборами - нас было уже четверо ребят.

Передав бразды правления своему помощнику, папа, занимался бритьем и прочими сборами в дорогу, а мама, обрядив ребят, укладывала все, что нужно в дорогу.

Я и Катя скучали, и от нечего делать слонялись из комнаты в комнату. Вдруг, слышим, папа кричит:

- Где мои подтяжки! Шура! Ты не видела, где мои подтяжки!?

- Ну, вот, у тебя всегда так! То одно, то другое! Вот и бегай и ищи, а время уходит, пора бы уже и выходить!

А я уже давно заметил, что подтяжки висели на двери, верней за дверью на ручке, мне смешно было, как все бегают, суетятся, а за дверь не догадываются заглянуть!

Я подмигиваю Кате и глазами показываю за дверь. Папа перехватил мой взгляд, увидел подтяжки и, внезапно рассвирепев, схватил их, вытянул меня ими по спине с криком:

- Ах, ты негодяй! Все торопятся, а ему смешки, пошел вон!

Натурально, я не стал ждать второго приглашения и удалился на двор.

Вдруг слышу мамин возглас:

- Ах, ты Господи! Кто это оставил лак на столе?

Оказывается, папа подкрашивал спиртовым лаком каблуки у штиблет и оставил его на столе.

Братец Леня взобрался на стул, добрался до бутылочки с лаком и открыл пробку. Мама увидела и вскрикнула, а Ленька, испугавшись, опрокинул бутылочку, пролил лак и сам на него уселся.

Папа невольно рассмеялся:

- Ну, вот теперь у него дворянское пятно на заднице!

Переменили ему рубашонку, и он с «дворянским пятном» поехал в Шуваловку.

 

Дорога в Шуваловку

Наконец все сборы окончены, ребята в коляске: Леня и Ольга.

Мы с Катей большие – идем пешком.

Мимо Розовой будки направляемся на станцию в Александровку, по Столбовой дороге вдоль Александровского парка.

Дорога эта, несмотря на то, что проходила вдоль парка, где жил царь, была весной и осенью необыкновенно грязной, а летом, в жаркие дни, покрыта толстым слоем пыли... По сторонам у канав были кучи грязи, которую время от времени сгребали и они зарастали травой, а между них опять появлялись свежие, и сама дорога оказывалась в лотке, где скапливалась в лужах новая грязь, ее опять сгребали, и так шло в продолжение многих лет.

Дорога эта пользовалась дурной славой.

На ней, особенно в темные, ненастные вечера, частенько обирали незадачливых прохожих, а иногда и проезжих. Обычно пешком ходили по не широкому бульварчику со стороны Баболовского парка.

От ворот, у входа в Александровку, уже видна была станция. Папа устремлялся вперед, чтобы взять билеты, а мама с нами заходила к знакомому железнодорожнику и оставляла у него коляску.

Наконец поезд трогается, и мы едем.

В Питере переходим с Варшавского вокзала на Балтийский. Кругом шум, оглушительно гремят ломовые подводы, несутся с трезвоном трамваи, все куда-то бегут, какие-то подозрительные оборванцы хватают за руки, предлагают что-то поднести.

Страху для нас много. Вдруг схватят и утащат!

Наконец добираемся до Балтийского вокзала.

В те времена вдоль Обводного канала не было каменных стенок, а откосы с травой. Мостовая была булыжная, вдоль забора шел узкий тротуар. В заборе были разрывы и там ютились разные лавчонки. И все это шумит, кричит, грохочет.

Нам, привыкшим к царскосельской тишине, особенно спокойной жизни в Школьном, все казалось особенно страшным, и мы не выпускали родительских рук.

Сидя в поезде, мы ждем у окошка, когда покажутся знакомые родителям места: Сергиево, Стрельна.

Проезжая Сергиево, выглядывали из окон – вдали виднелась Троице-Сергиева пустынь. От Сергиевской станции к монастырю были проложены вдоль дороги, обнесенной густыми березами, рельсы и ходила конка.

Подъезжаем к Стрельне, выходим на перрон.

Папа идет искать какого-нибудь знакомого извозчика. Ижорские, корколевские и шуваловские крестьяне часто извозничали.

Немного погодя, мы едем по шоссе в Шуваловку.

Папа всю дорогу ведет оживленный разговор о лошадях, много ли заработка, какие новости. Для удобства говорить, извозчик садится совсем боком, лошадь трусит потихоньку.

Движения на дороге мало, хоть спи, что многие возчики и делают, безмятежно раскинувшись на телегах.

Но вот и Михайловка.

У поворота в парк львы лежат на пьедесталах и стоит верстовой столб.

Отсюда начинается Волхонка – дорога прямо по линейке, проложенная в Царское. На одном конце ее сейчас мы, а на другом мысленно видим наше милое Царское!

Еще немного, и под горкой каменный мост, а от него уже виден бабушкин дом.

В Шуваловке

Дом окрашен в темно-красную краску с белыми наличниками, покрыт дранью. Дом длинный, две избы, передняя и задняя.

В передней живут бабушка, тетя Аня, дядя Петя – мамин брат с женой и ребятами: Васей, Верой и Иваном.

Иван болен рахитом и не ходит, а ездит на своем «иждивении», тараща выпуклые светлые глаза и подтягивая выползающего из носа зеленого червяка.

Вася слывет озорником, старается подражать взрослым мужикам, говорит грубо, мать называет Маша, произнося на шуваловский манер как-то вроде Мафа. Мне это произношение понравилось и я его постарался усвоить, но, после того как получил за него хорошую трепку от мамы, пришлось с ним расстаться.

 

Поздоровавшись и отдохнув после приезда, собираются в церковь, нашу Знаменскую, где мой дед был несколько лет старостой, и в которую родители ходили еще детьми.

Служил в ней престарелый отец Владимир Беляев.

Псаломщиком был Иван Васильевич Фруентов, полный, высокий, черноволосый ежиком и смуглый.

Он же и регентировал.

Хор был большой и пели хорошо. Певцы и певицы были свои деревенские, служащие у князя, наемных не было. Были и очень хорошие голоса.

В церковь ходили по Липовой аллее, сохранившейся до сих пор, несмотря на лихие времена, пронесшиеся над ней.

Но мне в Шуваловке было как-то скучно, тянуло в Царское, там для меня был настоящий, родной дом.

 

В тот год рано наступило тепло.

Уже на Страстной начали петь соловьи, а когда мы вернулись через несколько дней домой в Царское, лист на деревьях вышел в полную силу, поднялась густая трава, стало жарко, как летом, и нам позволили ходить босиком.

На пруду рабочие купались, ловили карасей…

Мы еще не знали тогда, что это наше последнее лето в Царском.

 

III. Наша жизнь на Знаменке

 

На новом месте

Переехав из Царского, мы временно поселились в доме деда, который после его смерти, по согласию, остался дяде Константину, папиному брату, или как мы его звали «папе крестному».

Крестный был тоже садовник, работал в английских оранжереях в Старом Петергофе.

Женат он был на красноселке Клавдии Сергеевне.

До военной службы он также работал в садоводстве.

Служил он в Царском Селе в 1-м Лейб Гвардии Стрелковом полку, после учебной команды был старшим унтер-офицером, но на сверхсрочную не остался и вернулся в садоводство.

В 1911 году у него была пятилетняя дочь Ольга, а в июне родился сын Анатолий.

Поселились мы в избушке, позади передней избы.

Здесь было довольно тесно, но было лето, и особенных неудобств мы не ощущали.

Папа вместо дома деда взял участок в сосняке, где теперь Алексеевская улица, и в 1902 году выстроил дачу, которую сдавал полковнику-гидрографу Константину Николаевичу Оглоблинскому.

В 1910 году он надумал рядом с дачей построить второй дом, и к 1911 году уже был готов сруб под крышей.

Вот папа и решил за лето сделать так, чтобы в доме можно было жить.

В помощь себе нанял Василия Егоровича Чупова, знаменского крестьянина, вдвоем и принялись за дело.

В конце июля мы уже переехали в свой дом, хотя стены еще не были оклеены, полы не крашены, не было печи, сени и крыльцо были не доделаны. Папа купил лошадь и на ней возил с моря тину, которой отеплили хлев для лошади и коровы.

 

Отцовские предприятия

Земли было мало – три четверти душевого надела, сена и на корову не хватило бы.

Нужно было покупать.

Да для лошади нужно было и сено, и овес.

Нужно было где-то зарабатывать. И вот папа решил заняться легковым извозом.

Его соблазняло независимое положение – сам хозяин!

Как мама его ни отговаривала, он настоял на своем.

Купил пролетку, сбрую, кафтан, выправил номер и поехал извозничать.

Но одно дело было мечтать о независимой жизни, а другое – окунуться в этот мир. Выслушивать брань от пьяных и окрики городовых, оказалось не так приятно.

Знакомые по прежней жизни старались иногда не узнавать отца.

Однажды окликнул отца подвыпивший господин, папа узнал его, это был преподаватель пения и музыки в мужской гимназии Е.Е.Р.

Папа подъехал к нему.

«Домой!»

Папа пошутил: «На кладбище?»

Тот обиделся, позвал городового, записали № и отца оштрафовали на 1 рубль «за оскорбление».

Все это пришлось не по вкусу.

Отец перестал сам ездить и нанял шуваловского крестьянина Ивана Васильевича Лаврентьева, соседа мамы по Шуваловке.

Иван Васильевич был уже не молодой, довольно крепкий мужчина, с довольно большими усами, с хорошим, покладистым характером. Единственным его недостатком была любовь к рюмочке. Видимо поэтому он не женился, а жил «в работниках», как тогда говорили.

Их дом был рядом с домом бабушки. Семья у них была большая, отец выпивал, все лежало на плечах матери, которая билась изо всех сил, чтобы накормить ораву ребят.

Бабушка наша им помогала: то хлебов пошлет, то крупы.

Мама девочкой любила бегать к ним и угощаться картошкой, поджареной на трубе от чугунки, и говорила, что это было очень вкусно.

Этот Иван Васильевич прожил у нас год или полтора.

Лето 1911 год прошло незаметно.

В даче у нас жила старушка мать полковника-гидрографа Оглобинского, очень приятная старушка, довольно полная. Дача была обнесена забором, перед дачей – небольшой садик с палисадником, в котором папа в клумбахе и работках насадил цветов.

 

Кладбище

Кладбище наше было устроено на самом берегу моря, на песчаном холме, густо заросшем огромными елями, соснами и березами.

Если на него посмотреть со стороны, особенно с нижней дороги, от Знаменского парка, то оно напоминает «Остров мертвых» Бёклина.

Темная траурная зелень елей, только кое-где смешивается с яркой листвой берез, лип, сирени, сосен и других деревьев.

Было кладбище обнесено красивым палисадником.

Дорожки, цветники, могилы, поддерживались в удивительном порядке. Смотрел за ним сторож Сапунов, живший в небольшой сторожке у кладбища с огромной семьей ребят.

Сапунова очень боялись все мальчишки, не только потому, что он был действительно суров, но и еще потому, что Сапуновские ребята деятельно помогали отцу, а от них никакая каверза, выкинутая на кладбище, не могла укрыться и остаться без соответствующего воздаяния. Поэтому даже - страшный соблазн для мальчишек – мелкие, китайские яблочки, росшие на кладбище, не подвергались налетам, а нагло краснели осенью, чувствуя свою недосягаемость.

На самом верху холма, в середине кладбища стояла уютная, маленькая церковь во имя святителя Николая Мирликийского, с синим куполом.

Рядом, несколько в сторонке – маленькая колоколенка.

Внутри церковь была обшита резными, некрашеными досками, и была очень уютна, в ней всегда стоял запах старого дерева – тонкий аромат, смешанный с запахом ладана. Маленький алтарь освещался одним небольшим окном, с изображением Богоматери из цветных стекол. От этого изображения, в алтаре, был приятный золотистый полумрак.

Служили в этой церкви несколько раз в году: непременно в зимнего и вешнего Николу – престольный праздник, в родительские субботы и Радоницу, и по случаю похорон кого-либо.

В прочее время службы совершались в каменной Знаменской церкви Петра и Павла.

ШКОЛА

Школа в Знаменке была двухклассная: один год – первый и третий классы, а на другой год – второй и четвертый.

Учитель Пахом Максимович был суровый человек, он не любил нежничать, и казался полной противоположностью Людмиле Николаевне их Аракчеевской школы, где я начинал учиться.

Расспросив меня, где я учился, что проходили, он стал спрашивать, что я знаю.

И тут я позорно провалился!

На вопрос, как зовут Государя, я ответил, что не знаю. Не знал я и имени Государыни и Наследника…

Пахома Максимовича это поразило, а удивительного тут ничего не было.

И Государя, и Государыню, и Наследника мы знали в лицо, так как часто видели. Знали также вдовствующую Марию Феодоровну, но нам не было нужды, как их зовут.

Достаточно было сказать «Царь» или «Государь», и мы знали, о ком шла речь; или «Царица», «Государыня», «вдовствующая», «наследник», а имена нас не интересовали.

Пахом Максимович ахал и охал, как же это у дворцового служащего дети не знают, как зовут членов Императорской Фамилии!

Переход из первого класса в третий достался мне с некоторым трудом, главным образом по арифметике.

По другим предметам я знал даже больше, чем требовалось, так как любил читать Священную Историю, Русскую Историю.

Библиотека в школе была большая, полная хороших, даже дорогих книг.

Там был Жюль Верн, «Хижина дяди Тома» и другие книги.

Там даже был Л. Жаколио «В трущобах Индии».

Над «Хижиной дяди Тома» я проливал слезы, читая о бедствиях бедных негров – дяди Тома, тети Хлои, Лизы и других героев.

Впервые познакомился с «Калевалой» и до сих пор помню плавные стихи и героев поэмы.

Но особенно полюбил Жюль Верна. Я зачитывался «пятнадцатилетним капитаном», живо представляя приключения в центральной Африке!

 

Выставка в Царском Селе

Осенью, в сентябре, папа и дядя Петя собрались съездить в Царское, на выставку по сельскому хозяйству и промышленности, устроенной в Екатерининском парке.

Взяли нас с Васей.

Поехали на лошадях, чтобы на обратном пути захватить небольшую рессорную тележку, сделанную папиным знакомым.

Выехали еще затемно, чтобы пораньше приехать в Царское.

Через два часа уже подъезжали к станции Александровка.

Погода была хотя и пасмурная, но без дождя. Волхонское шоссе было отличное, на нем даже устраивали в то время автомобильные гонки.

Конечно, родители наши – папа и дядя Петя не утерпели и в Александровке заехали в трактир пить чай, чего я уже тогда терпеть не мог! После чая по Столбовой дороге поехали к Орловской водопроводной станции, к знакомому О.А. Гурскому.

 

Выставка мне запомнилась.

Особенно понравился хутор, со всей обстановкой, двором, хлевом, разными сельскими машинами, плугами, молотилками. Даже, кажется, были коровы, лошади и овцы.

И все это после выставки было, по распоряжению Государя, подарено какому-то петербургскому крестьянину.

Но особенно мне понравилась модель парусника с мельчайшими деталями. Я долго не мог оторвать от него взоры и несколько раз возвращался к нему.

После выставки мы навестили крестную и Александра Ивановича. Он рассказал папе все новости по садоводству.

После обеда, отдохнув, начали собираться домой и, опять я с тоской подумал, что наш дом уже не близко, в Царском, а в далекой Знаменке!

Распрощались с крестной и Александром Ивановичем, и выехали, когда уже стемнело.

Дороги тогда были не то что теперь. Езды было мало и, проехав Александровку, вначале заснули мы ребята, а потом и взрослые.

Не помню, в каком месте, я проснулся от сильного толчка, папа и дядя Петя вскочили и видят, что в новую тележку, которая шла сзади, стукнулся автомобиль.

Осмотрели все, но слава Богу, все было цело, лошадь тоже не поранена и даже не порвала повод, которым была привязана к переднему экипажу.

Автомобиль тоже не пострадал и мы мирно разъехались.

Приехали домой уже поздно и завалились спать.

На другое утро только и разговоров было, что про Царское, выставку, разные новости и про ночное столкновение.

 

Зима в Знаменке

Осенью папа был занят отеплением хлева для коровы и лошади. С моря навозил морской тины, которую плотно забил между двух стенок. Заготовили с моря всякий хлам – обломки досок, щепки, бревнушки, все это на дрова.

В 1911 году, уже в середине октября, выпал довольно глубокий снег и пролежал довольно долго. Хорошо помню, как я и Гринька, сын дяди Володи, папиного двоюродного брата, бродили по колено в снегу, и это нам доставляло огромное удовольствие.

В доме поставили чугунку и провели железные трубы. От небольшого количества дров чугунка и трубы быстро нагревались и дома делалось даже жарко.

Такие чугунки были в большом ходу в деревнях.

Их ставили только на зиму, а к лету убирали. Особенно хорошо было их топить горбылями и рейками от чисто обрезных досок.

В Ораниенбауме, на лесной бирже, эти обрезки продавались по 10 копеек за воз, какой только лошадь могла вывезти за ворота биржи. А горбыли шли по рублю за такой же воз.

Сметливые крестьяне брали какую-нибудь особо сильную лошадь и на ней вывозили из ворот биржи огромное количество обрезков и горбылей, а за воротами раскладывали на несколько возов. Таким образом, воз обходился дешевле.

Обрезки не нужно было пилить и колоть, их просто рубили топором. А из горбылей во всех окрестных деревнях строили сенные сараи, загородки для скота и другое. Летом же все это богатство отпускалось даром, только бы освободить биржу от захламленности.

 

Великий князь Петр Николаевич

Каждое лето наш знаменский Великий князь Петр Николаевич переезжал в свой знаменский дворец.

Знаменские и Шуваловские крестьяне всегда встречали его с хлебом-солью.

Шуваловский староста Петр Петрович Петров, высокий голубоглазый, уже в годах, славившийся своим красноречием, поднося хлеб-соль, произносил приличную случаю речь, а школьники и школьницы подносили полевые цветы.

Великая княгиня Милица Николаевна особенно любила васильки, и вот, наш учитель Пахом Максимович велел девочкам набрать васильков, хотя они только еще зацветали. Как бы то ни было, но девочки собрали васильков порядочно, и моя сестра Катя сильно испачкала свое белое платье.

Довольные, что собрали столько васильков, девочки вернулись в школу, чтобы под руководством Фиши их разобрать и сложить в букеты. Катя в своем испачканном платье нечаянно попалась на глаза Фише, которая раскричалась на нее, как она смогла в грязном платье идти встречать Великую княгиню, и прогнала ее домой.

Катя с плачем пришла домой и рассказала маме. Мама ее утешила и оставила ее дома.

Так Катя и не сподобилась видеть княжескую семью в тот год!

В каждый приезд Князь давал учителю некоторую сумму денег на конфеты, и каждому ученику приходилось по порядочной коробке.

 

Лето

Понемногу тоска по Царскому стала ослабевать. Наступило лето с различными своими развлечениями. Приехали дачники с ребятами, с некоторыми из них мы сдружились, вместе играли, вместе ходили купаться на море, где у нас было отличное местечко около Ринеллы, или Чайного дома, на мысу.

Теперь его нет, его сломали на кирпич в 1928 году.

Там, на мелком песчаном, окруженном зарослями густого высокого камыша, заливчике вода сильно нагревалась, и мы часами там полоскались.

Домой ходили только обедать, а иногда брали с собой горбушку хлеба, из которой вырезали мякиш, а туда начиняли зеленым луком, растертым с постным маслом и с солью. Сверху же закрывали мякишем. Это было так вкусно, что и сейчас чувствую запах хлеба и лука…

 

Зима 1912 года

Зима в 1912 году была такая, какая часто бывает в нашем благодатном климате. С осени начинались холода, то потом, в декабре, отдало и начиналась сырая, ветреная погода, с мокрым снегом, иногда даже с дождем, порою задувало холодом и наступала гололедица.

Падали люди, лошади, ломали кости…

И так было месяц и два.

Потом в конце января повалил снег, ударили свирепые морозы с ядовитым юго-восточным ветром, таким знойным, что лошади отворачивали морды, а люди прятали носы в платки и воротники.

В 1912 году снега до Рождества было очень мало, и в город ездили на колесах, но после Крещения повалил снег и стала настоящая зима.

Как-то после Крещения, придя из школы, смотрю, папа запрягает лошадь.

- Иди обедай, - сказал он мне, - а потом поедем в лес за дровами.

Быстро пообедав, я натянул валенки и вышел во двор. Захватив пилу и топор, мы поехали в деревенский лес-сосняк вдоль восточной границы парка, где была наезжена узкая дорога в густом сосняке. Сосны стояли так густо, что коровы не могли пройти между ними, и стадо гоняли за железную дорогу по краю сосняка. Дорога шла как в зеленом тоннеле. Ветви сосен, густо заваленные большими шапками снега, перекрывали дорогу, и только птицы, взлетая, просыпали снег, и он тихо падал на землю.

В этот раз мы поехали за железную дорогу, где был такой же сосняк, тянувшийся почти за версту.

Переехав парковый переезд, мы подъехали к месту, где у папы были насмотрены сухие сосны. Заготовив воз, папа стал вытаскивать чурки к дороге, потому что в лес на лошади нельзя было въехать.

Пока папа носил дрова, я взял пилу и, высмотрев тонкую, длинную сосенку, стал ее пилить. Перепилил я ее довольно быстро, но спихнуть с пня не сумел - сосенка прочно держалась за соседние деревья.

Обняв, я потянул сосну на себя… Соскользнув с пня , сосна встала на мою ногу. Боли я не чувствовал, нога точно одеревенела.

Я позвал папу.

Тот попробовал поднять сосну, но не смог. Пришлось отпилить чурку, спихнуть сосенку в сторону и тогда я высвободил ногу, но идти не мог!

Папа на закорках донес меня до саней и посадил в передок.

Домой меня тоже он внес, так как нога начала сильно болеть. Попробовали снять валенок, но я заорал от боли.

Что делать?

Резать новый валенок жалко, а разуть ногу нужно!

Наконец решились!

Мама держала ногу, а папа, набравшись сил, стал тащить валенок. Я чуть сознание не потерял от боли, но все-таки валенок был стащен.

Подъем ноги был багрово-синий, и на глазах стал опухать.

Сейчас же на ногу положили холодный компресс и меня уложили в постель. Дома я просидел недели две, и за это время усиленно занимался чтением.

 

Пасхальные каникулы

Пасха в этом году была ранняя, в Благовещение. Мясоед был короткий, масленица морозная.

Школа говела на первой неделе, и занятий не было.

Всю неделю утром и вечером ходили в церковь.

В пятницу, за вечерней исповедывались, а в субботу причащались.

В Знаменской церкви тогда служил старенький священник отец Владимир Беляев, много лет священствовавший в нашей церкви. Умер он в конце того же года, и похоронен под Троицкой церковью, в Старом Петергофе.

В Вербную субботу школу распускали на Пасхальные каникулы.

Каникулы в тот год были невеселые, погоды плохие: то мороз, то слякоть. На улице и на дворе неуютно, холодно, сделаешь только что необходимо и домой, где нужно было качать в коляске маленькую сестренку Марусю. Я приноровился – лежа на полу, ногой катал коляску и читал книгу.

 

В Великую Субботу, около полуночи, я с папой пошел в нашу Знаменскую церковь.

Шли по главной дороге. Сильно морозило, дул холодный восточный ветер, под ногами хрустел смерзшийся снег. Ничего не напоминало весну, Пасху. В полутемной церкви горели только несколько лампад. Кто-то со свечой медленно читал «Деяния Апостолов». Куличи и пасхи освящали в большом манеже, в Главных конюшнях, и почти весь народ был там.

После заутрени мы пошли домой, разговелись и легли спать.

 

Проснулись поздно, выглянули в окно – настоящая зима! На деревьях иней, лужи крепко замерзли!

Попив чаю, пошли гулять: кататься по лужам и канавам на санях с «тычками», что тогда было очень распространено среди ребят. Тычки – это короткие палки с вбитыми гвоздями. Сидя на согнутых ногах (на коленях), тычками отталкиваются и рулят. По гладкому льду и по обледенелой дороге, ребята очень ловко и быстро носились. Автомобилей было мало, на лошадях также ездили тоже немного, и главным образом шагом. Опасности попасть под автомобиль или лошадь не было.

Ночью поднялась вьюга, и к утру намело огромные сугробы снега. К обеду погода стихла, но тучи не расходились.

 

Всю Святую было холодно, снег не таял, солнышко пряталось за тучами, стояла настоящая зимняя погода.

В Фомино Воскресенье, мама и бабушка поехали в Мартышкино, в гости к бабушкиным братьям: брату Миколаю и брату Роману – как говорила бабушка. Папа куда-то тоже уехал и мы, ребята, остались одни. Погода была настоящая зимняя, и ездили на санях.

В Фомин понедельник папа и дядя Петя ездили в лес за дровами, было также морозно и снежно.

А среди недели вдруг подуло теплом, как-то быстро солнышко и теплый ветер согнали снег и, в субботу, мы ребята шли из школы без пальто. Солнце сильно пригревало, по небу тихо плыли пухлые, белые облачка, травка уже порядочно зеленела.

Жаворонки как невидимые колокольчики звенели в густой синеве неба, дорога пылилась и ногам не терпелось бежать по гладкой дороге, радуясь неожиданному теплу, весне и ожиданию лета.

 

Уланские щи

В начале июня, знаменские мужики подрядились перевезти уланские канцелярии в Красное Село, в лагери.

Папа присоединился к ним.

С вечера поехали в Уланские казармы, нагрузили воза вещами и уговорились рано утром выехать, по холодку. Я напросился тоже ехать, и папа согласился взять меня с собою.

Еще только пастух погнал коров, как все подводчики собрались, и довольно большой обоз тронулся в путь.

Ехали не торопясь.

В Стрельне, на Волхонке, в трактире у речки, который держал наш сосед Никита Афанасьевич Грошев, кормили лошадей.

Не любя трактирной обстановки, я лежал на возу.

Было еще не жарко. Слегка веял нежный ветерок, лежать было удобно, и я заснул. Проснулся, когда уже снова тронулись в путь. Все возчики заправились не только закуской и чаем, но еще кое-чем другим, и шли кучкой возле возов, рассказывая разные истории.

Когда повернули на Красносельскую дорогу, стало припекать, солнце поднялось высоко, а на возу тени не было, и пришлось идти пешком в тени воза.

Проехали «четыре дворика», деревню Пески и свернули направо.

- Наши идут! – вдруг крикнул сидевший на возу улан и показал рукой вперед.

Взобравшись на воз, я посмотрел вдаль, и в пылавшем мареве увидел что-то сверкающее. Это шли уланы в конном строю. Сверкали трубы оркестра. Вскоре послышались звуки музыки, и можно стало различить и людей, и коней в облаках пыли.

Уланы стояли на горе, а конногренадеры под горою.

Проехав мимо конно-гренадерского лагеря, поднялись в гору и увидели бегавших около походных кухонь солдат.

Воза были разведены по канцеляриям, а нас позвали обедать.

То ли от воздуха, то ли, что я с утра не ел, но уланские щи показались необыкновенно вкусными. В них была капуста, горох и еще что-то. Они были настолько жирны и горячи, что я чуть не обжегся.

Гречневая каша со шкварками была рассыпчатой и тоже очень вкусной.

Сдав вещи и получив расчет, наши мужики собрались домой. Дело пошло к вечеру, стало прохладнее. Мужики облюбовали нашу подводу на рессорах, а меня отправили в чью-то телегу. Все почему-то были очень веселы, стали погонять лошадей, петь, о чем-то громко разговаривать, размахивая руками…

 

Егорьев день

В Егорьев день, как и везде в православной России, после обедни, служили на площади, против Главных конюшен князя, молебен, а потом освящали скотину: коров, лошадей и овец.

Коров и овец святили на выгоне у колодца в Знаменке, а лошадей на площади у конюшен. Лошадей было много. Почти все знаменские мужики занимались извозом и держали по несколько лошадей.

У нас в тот год была хорошенькая, молоденькая кобылка «Поська», гнедой масти, очень жизнерадостная, вертлявая, как и подобает молодой девушке.

В ожидании освящения, все лошади, собранные в таком большом количестве, вообще находились в приподнятом настроении: ржали, били копытами, крутились. «Поська» заливисто-визгливо отвечала на ржание кавалеров и не могла спокойно стоять.

Папа купил ее у придворного служащего-скорохода по фамилии Панфилов.

Эмир Бухарский, приезжая с визитами к Государю, приводил в подарок восточных лошадей, иногда до ста голов. Часть лошадей оставалась в придворной конюшне, а остальных раздаривали служащим при дворе. Так Поська и попала к Панфилову.

Панфилов и получил в подарок Поську, и некоторое время на ней катался верхом, а потом продал папе. Для крестьянской работы лошадь была слаба, для легкового извоза тоже. На ней можно было иногда прокатиться в легком шарабане, верхом или в санях, и только!

 

Когда священник покропил лошадей святой водой, все стали понемногу расходиться; кто повел в поводу, кто поехал верхом.

- Ну, садись, поезжай домой, - сказал мне отец, - а я приду.

Перекинул повод, посадил меня и хлопнул Поську по спине.

В это время Гришка, сын барышника Ерофея Наумова, проезжал мимо на сером степняке. Он гикнул, и поскакал в карьер.

Поська бросилась за ним, и Гришка впереди, а я сзади, понеслись главной дороге, только шпалер кратегуса, росший по сторонам, мелькал мимо.

На мою беду, на главной дороге был мост через овраг, он и сейчас существует, - накануне рабочие-каменщики перекладывали каменные столбы перил и оставили несколько плит на дороге, по милой российской безалаберной привычке.

На одну плиту Поська споткнулась, я перелетел через голову, легкая уздечка оборвалась и с поводом осталась у меня в руке. Поська понеслась, а я проехал по щебеночной дороге боком, ободрав сильно щеку и правую руку.

Поднявшись, я побрел домой, волоча узду за повод. В голове сильно шумело, но боли я не чувствовал.

Подходя к большой дороге, я увидел, что Поська гарцует на полянке, перед домом, а мама в фартуке, с чем-то в руках бежит мне навстречу. Видимо, вид у меня был неблестящий: по лицу текла кровь, рука тоже была в крови, весь я извалялся в пыли, узда волочилась по земле за повод.

- Что с тобой? Отчего ты весь в крови?

- Я упал с лошади. Поська меня сбросила на мосту…

- Царица Небесная Матушка! Да как же это? А где папа?

- Папа пошел с мужиками, а мне велел ехать домой.

- Ну, пойдем домой, тебя нужно умыть, перевязать, ведь ты весь в крови, может, еще что повредил?

Дома меня раздела, промыла правый висок, щеку и правую руку, где в содранную кожу набилось пыли и острых камешков.

Тут я почувствовал боль не только в ранах, а и во всем теле, и лег. Незаметно заснув, я проспал до позднего вечера. Проснувшись, я почувствовал себя довольно сносно.

Рука и щека зажили и даже не гноились.

Поську папа продал осенью в великокняжескую охоту, и мальчишки-егеря часто ездили на ней верхом в Петергоф.

 

Бушуй

Продав Поську, папа купил у татарина осенью гнедого мерина, костистого, с тонкой кожей, горбоносого с очень угрюмым характером.

Приведя его, папа завел в станок и хотел выйти, но выскочил чудом. «Бушуй» - такая была кличка мерина - задом ударил его. Потом пришлось у кормушки ввернуть кольцо, через которое пропустили длинный ремень от недоздка, за который и втягивали Бушуя в станок.

Впоследствии, когда он привык, это приспособление сняли.

Но что интересно – маму он не трогал, хотя она к корове проходила около самых его задних ног.

 

Потом папа узнал, что «Бушуй» проделал русско-японскую войну в пулеметной команде 148-го Каспийского полка, а потом по окончании войны был продан, и попал в руки татарина, обращавшегося с ним очень жестко.

Когда папа привел его, Бушуй весь был покрыт зажившими шрамами.

О том, что он был в пулеметной команде, папе говорили старые каспийцы, узнавшие Бушуя.

 

У нас Бушуй поправился, шерсть стала лосниться, он стал немного подобрее, но все-таки оставался угрюмым.

Как-то зимой, папа утром запряг его в санки, повесив ему торбу с овсом, а сам пошел одеть пальто. Выйдя из дому, он по привычке пошел открыть ворота. До этого у нас были лошади спокойного склада, с ними можно было открыть ворота, сесть в сани, подобрать вожжи, и тогда они, нехотя, двигались.

Бушуй оказался не такого склада.

Только что папа успел открыть ворота и повернулся, чтобы не торопясь сесть в сани, как Бушуй шмыгнул мимо него. Папа только успел ухватиться за задок саней и, уже на ходу, подобрать вожжи. С тех пор ворота всегда открывала мама, а папа уже сидел в экипаже, подобрав вожжи.

У него обнаружилась одна редкая особенность.

Известно, что лошадей нельзя поить сразу после работы, иначе она «запалится» или «сядет на ноги» – получит воспаление легких.

Оказалось, что Бушуй этому не подвержен.

Обнаружилось это как-то ранней весной. Приехав как-то домой, папа пошел снять пальто, а Бушуй, добравшись до бочки с водой под капелью, напился вволю.

Что делать?

По-настоящему его нужно было бы снова погонять, но папе нужно было куда-то срочно идти, и он поставил Бушуя в стойло: будь что будет! И с Бушуем ничего не случилось! С тех пор его поили горячего, давали овса, и он был здоровешенек!

К лету он совсем выправился, шерсть на нем блестела и была короткой, все жилки были отчетливо видны. Но он оставался таким же сухим, костистым, все ребра можно было пересчитать!

Аллюров у него было два: шаг и рысь.

Впрочем, шагом он почти не ходил и сразу переходил на рысь. Рысь у него была своеобразная, он точно нехотя перебирал ногами, а земля уходила у него из-под ног!

Как-то уже в 1913 году, летом, когда папа поступил в садовники к Н.Н. Белею, рано утром папа со Знаменки поехал в Старый Петергоф, на Морскую улицу, где была дача Белея.

Было чудное летнее утро, солнце только что встало. На улицах только дворники разметали тротуары. В парках мальчишки с тележками и метлами двигались на свои участки. Булочники с корзинами шли разносить свежие булки и пирожное по дачам. В Знаменке пастухи собирали коров, играя на рожке.

Проехав по большой дороге до Мариинской улицы, мы свернули к Главным конюшням и, выехав на Александрийскую улицу, мимо Готических домов и Красного пруда, выехали на Дворцовую площадь.

В это время, с Правленской улицы показался парный экипаж, запряженный вороными рысаками. В экипаже ехал, развалясь и покуривая папироску, военный – это был князь Вяземский.

Наш Бушуй шел своим обычным ходом. Княжеский кучер послал своих рысаков, и они против Большого Дворца обошли нас.

Дворцовая улица была пустынной и папа дал вожжи Бушую. Тот прибавил ходу, и против 1-го Министерского дома обошел рысаков все с таким же обычны скучны видом, точно обгонять рысаков для него простое дело.

Князь искоса оглядел Бушуя, когда мы проплывали мимо, и что-то сказал кучеру. Тот хлопнул вожжами по крупам, и рысаки, наддав ходу, обошли нас. Бушуй начал сердиться, попрашивая вожжи и… снова обошел князя!

У Фабричной канавки, когда в третий раз мы обошли рысаков, князь крикнул папе:

- Продаешь?

Папа отрицательно покачал головой, и мы разъехались.

 

Монастырский хлеб

На Страстной неделе 1913 года, в Великий Четверг, папа надумал поехать причащаться в Троице-Сергиеву пустынь. Звал с собою и дядю Петю, но тот отговорился, и мы поехали втроем: папа, я и Леня.

Погода была чудесная, дорога слегка пылилась, в небе ни облачка, жаворонки так и звенели в высоте, и сколько я ни старался увидеть хоть одного – не мог, такое было ослепительное солнце и яркая голубизна неба.

Доехали до монастыря быстро. Бушуй бежал резво, и мы приехали еще до начала поздней литургии.

Поставив лошадь и, навязав ему сено, папа с Леней пошли в собор, где должна была начаться обедня, а я остался в экипаже смотреть, чтобы кто-нибудь из лихих людей не сделал чего лошади, не снял бы вожжей или еще что-нибудь.

Собор, в котором шла обедня, был величественный, с каменными, полированными колоннами.

Монастырский хор пел великолепно. После обедни, в трапезной монастыря был обед с очень вкусным ржаным хлебом.

Такого хлеба, кроме монастыря, нигде не было. По словам отца Иоакима, иеромонаха Троице-Сергиевой лавры, в тесто добавляли хмель и еще что-то, отчего он приобретал замечательный вкус.

 

300 лет дома Романовых

На Балканах шла война. Болгария, Сербия и Черногория воевали с Турцией, и весной 1913 года заставили ее подписать мир.

В газетах полно было корреспонденций, фотографий, рисунков с места боев. Все радовались победам славян над угнетателями турками, но, к сожалению, союзники не смогли поделить завоеванное, и перессорились между собою.

В мае началось торжественное «шествие» Императорской Фамилии по России. Снова газеты были полны описаниями встреч в городах: в Костроме, Нижнем и других.

Еще в начале года были выпущены юбилейные рубли с изображениями Михаила Феодоровича и Николая Александровича.

Еще в 1913 году праздновался столетний юбилей двух полков: Эриванского, а через некоторое время – Енисейского.

Парад Эриванского полка мне не пришлось видеть. Видел я только, как полк уходил по Дворцовой площади, и командир полка ехал на белом коне впереди

- Вот чистокровный араб, - сказал папа.

Я поглядел и разочаровался.

Араб был невелик, с короткой шеей, я же до тех пор представлял арабских коней с длинной гибкой шеей, сухой тонкой головой.

А вот на парад Енисейского полка я успел.

Утром, услышав музыку полка, стоявшего в Конно-Гренадерских казармах, немедленно собрался и догнал полк на Дворцовой улице, против домов Придворного Оркестра.

Через Верхний Сад я уже собрался выйти на Дворцовую площадь, но дворцовый городовой меня задержал и говорит, указывая на ноги:

- Мальчик, в сапогах с голенищами нельзя!

Что делать!

Пришлось идти переобуваться и, тогда, ничего – пропустили!

Я пробрался к самому шпалеру около Шахматного спуска и стоял недалеко от царской палатки.

Мне хорошо было видно, как Государь пропускал енисейцев церемониальным маршем. Был он в форме Енисейского полка.

Государыня с дочерьми в белых, кружевных платьях и шляпах стояли около шатра.

Накануне была репетиция парада, и впереди стояли офицеры и солдаты в исторических формах.

Полку было дано новое знамя.

Эту церемонию я тоже видел.

 

Училище

Городское, или как оно стало именоваться в дальнейшем, Высшее Начальное Училище, в котором мне предстояло учиться дальше, помещалось в длинном, высоком, двухэтажном деревянном здании.

Внизу находились классы, учительская, библиотека, а наверху квартиры инспектора и преподавателей.

Классы были большие, светлые, с окнами на юг, и только четвертый класс помещался в северо-западном углу здания.

На севере же, окнами во двор, выходил и большой зал с деревянными диванами по стенам, над которыми висели портреты русских императоров, больше в золоченых рамах, очень хорошей работы маслом.

В северо-западном углу были гимнастические снаряды, лестницы, шесты, канаты, брусья, на которых в перемены тренировались желающие.

Учительская, очень обширная комната, в северо-восточном углу здания, была обставлена высокими шкафами с книгами, разными приборами, репродукциями с картин, наглядными пособиями. Особенно много было альбомов по истории, географии, естествоведению. Помню до сих пор репродукции художников Лебедева, Чумакова, Сурикова…

Библиотека была также богата, особенно журналами приключений: «Вокруг света», «Природа и люди» со всеми приложениями, как «Мир приключений» и другие. Были полные собрания сочинений Ж. Верна, Буссенара, Жаколио, Майн Рида, Стивенсона, Ф. Купера, Р. Холгарда, Конан Дойля, Марриета и многих других писателей, любимых нами.

Инспектором училища был тогда Александр Николаевич Копытовский, довольно высокий, с круглой, темной бородой, лет около пятидесяти.

Он жил в училище наверху, у него было двое детей, старший учился в гимназии, а младший как будто еще был мал. Жену Копытовского близко знала папина двоюродная сестра тетя Нюта и называла ее просто - Лилька.

Александр Николаевич оставил очень хорошую память у учеников.

Он никогда не кричал, как делали, говорят, другие, но его беспрекословно слушались и побаивались. Он очень хорошо играл на скрипке и преподавал пение.

Экзамены

20 августа за полторы недели до начала занятий начались экзамены.

Первый день экзаменовали по арифметике, письменно и устно.

На экзамены пришли не только поступающие, но и знакомые, и родственники.

Народу набилось и в зале, и в коридорах, стоял шум и гам.

Среди взрослых шныряли ученики 2-х и 3-х классов и пытались узнать, какие задачи и примеры будут объявлены на доске.

Новички сидели в классе, вертя головами и, поглядывая в двери, в которых толпились их папы и мамы. Все они смешно кривлялись, стараясь жестами и гримасами подбодрить своих бедных обреченных на заклание овечек.

Из моих знакомых ребят поступал Володька Горелов, учившийся со мною вместе в Знаменской школе. Он был какой-то не то растерянный, не то полусонный, голова, что называется, «огурцом», глаза настолько выпуклые, точно их выдавили, да так и оставили.

Его мамаша с такими же, как у Володьки, глазами низенькая и толстая, в коричневой тальме и с кружевной шалью на голове походила на колокол. Она суетилась и горячилась больше всех. То просовывалась в дверь, то куда-то выбегала и с кем-то шепталась, то снова совалась к двери класса, где сидел ее ненаглядный сынок.

Как только на доске написали условие задачи и пример, несколько ребят в коридоре начали решать их, с целью, всякими правдами и неправдами, но переслать шпаргалки страдальцам.

Из экзаменующихся, кто ретиво принялся за дело, кто, переписав задачу, уставился в нее, а некоторые, как Володька, с видом безнадежности устремили взоры в пространство и застыли, видимо, решив, что нечего и пытаться выдержать экзамен, все равно конец будет один и нужно терпеливо дожидаться его…

Володькина мама старалась пробудить в сыне хоть какую-то искру жизни, и, высунувшись в дверь, старалась жестами привлечь его внимание:

- Володька, ну что ты сидишь, что шары-то выкатил? – громко шептала она. – Ты решай, решай, дура ты этакая!

Но Володька, точно во сне, ворочал глазами и ничего не решал

Так он просидел, ничего не пытаясь сделать, и на другой день его уже не было.

Я сподобился каким-то образом пройти Сциллу и Харибду первого дня, и был допущен к следующим экзаменам.

Там было уже легче, самое для меня неприятное и страшное было позади. Закон Божий, русский язык прошли хорошо, и я был принят.

 

Иван Павлович Веревкин

Преподавателем русского языка и литературы был Иван Павлович Веревкин.

Высокий…

С суровым бледным лицом, который украшал большой, тонкий и горбатый нос, под которым темнела щеточка усов...

Стригся Иван Павлович ежиком и, когда сердился, этот ежик начиная ездить по его голове. Ему также было около пятидесяти лет. Преподаватель он был отличный, умел зажечь учеников, замечательно читал. До сих пор помню, как он читал нам Гомера, Жуковского, Лескова.

Но когда его сердили, Иван Павлович становился, я бы сказал, страшным – глаза горели каким-то холодным блеском, ежик на голове все время двигался, и Иван Павлович говорил почти шепотом, точно шипел.

Таким я его видел, когда учился во втором классе.

Как-то зимой, во время перемены, Ваня Таратынов, взобравшись на кафедру, вооружился тряпками для стирания мела с досок, намоченными дежурным. Заметив кого-нибудь увлекшегося чтением, он, сбив мокрую тряпку в комок, пускал тому ее в голову. Тот, конечно, вскакивал и пускал тряпку обратно в Таратынова, а тот ловко прятался за кафедру.

В тот раз, только Таратынов послал тряпку в кого-то, как услышал, что по коридору уже идут преподаватели по классам. Он быстро сошел с кафедры и пошел на свое место. Но получивший тряпкой по голове, решил ему сам влепить, и, сбив тряпку покрепче, пустил ее с силой в Таратынова. Тот увернулся, а тряпка, пролетев дальше, сильно ударила входившего Ивана Павловича в левую щеку.

Мы все онемели!

Иван Павлович положил журнал на кафедру, повернулся к классу и крикнул «встать!», хотя мы и так уже стояли.

- Кто бросил тряпку?

Мы все молчали.

- Я вас спрашиваю, - закричал Иван Павлович. – Кто бросил тряпку?!

Опять все молчат.

- Вы будете стоять до тех пор, пока бросивший тряпку не сознается!

Не помню точно, чем кончилось дело, но мы все твердо знали, что Иван Павлович не из того теста, чтобы спускать такого рода проступки.

 

Самовар

А Феодосий Григорьевич Попов преподавал историю и естествоведение.

За свою фигуру и манеру быстро «закипать» ребята прозвали его «самоваром» Эта кличка очень точно рисовала его облик.

Был он невысокого роста, скорее толст, чем полон, но очень подвижен.

Во время урока Феодосий Григорьевич никогда не сидел, а расхаживал по классу, ероша свою черную волнистую шевелюру.

Полное, красивое лицо украшали живые глаза под густыми бровями. Короткий нос над довольно густыми усами и полные губы дополняли его лицо. Чем-то Феодосий Григорьевич очень напоминал Петра I, но впечатление портила короткая толстая фигура.

Преподавал Феодосий Григорьевич хорошо, описывал исторические события ярко, понятно, указывал исторические материалы, которые рекомендовал читать. На уроках по большей части больше рассказывал, иногда настолько увлекался, что не успевал спросить заданного накануне, чем широко пользовались ученики и «заводили» его.

Бывало, ребята скажут перед уроком истории Николаю Лебедеву, сидевшему на первой парте, у входа, и пользовавшемуся репутацией серьезного и пытливого ученика.

- Колька, заведи сегодня «самовара»!

И Колька «заводил».

Как только Феодосий Григорьевич входил в класс, клал на кафедру журнал, отмечал присутствующих и, спустившись с кафедры, ероша волосы, задумывался, Лебедев вставал и, обращаясь к нему, говорил:

- Феодосий Григорьевич, вот прошлый раз вы говорили об отношениях императора Александра I после войны 1809 года с Наполеоном… Я не понял…

И «самовар» сразу же заводился.

Весь урок он рассказывал про Александра I и Наполеона, и это было, пожалуй, еще интереснее, чем урок.

 

Уроки военного дела

Военный строй и гимнастику у нас преподавали офицеры 148 Каспийского пехотного полка.

Вначале это был стройный и красивый поручик со шрамом.

Он держал себя с нами строго, требовал, чтобы ученики перед уроком были хорошо заправлены, на куртках не было бы морщин, ремни затянуты так, чтобы нельзя было сунуть палец за ремень. Когда поручик, заметив распущенный вид ученика, он говорил:

- Что это, бабий сарафан, а не куртка? Подтянитесь!

Этим выражением он запомнился, потому что когда началась война, и поручик с полком ушел на фронт, следующим учителем у нас был поручик Сарафанов.

Помню, когда он делал указания подтянуться, он сказал:

- Что это вы так распустились?..

А я не выдержал и брякнул:

- Как бабий сарафан…

И сразу прикусил язык, вспомнив, что фамилия поручика Сарафанов!

Он быстро взглянул на меня, но ничего не сказал. Так это и прошло для других незаметно.

Мы любили уроки гимнастики.

Летом, в хорошую погоду, в августе и сентябре, занятия обычно происходили во дворе, откуда иногда строем ходили в Нижний Сад, где занимались рассыпным строем.

Обратно возвращались с песнями.

Уже в первый год войны, выпускники нашего училища, приняли воинственный вид, куртки и фуражки носили с особым шиком, заламывая с боков и изгибая козырьки. Многие из наших выпускников сразу из училища пошли в школы прапорщиков, и потом приходили в училище в офицерской форме, а некоторые и с Георгиевскими крестами.

В 1915 году офицеров каспийцев сменил капитан Храпов - дворцовый комендант, живший через улицу от училища, в дворцовом здании.

Не помню его имени и отчества. Но хорошо запомнилось его веселое лицо с здоровым румянцем, пышными рыжеватыми усами, голубыми улыбающимися глазами.

Во время занятий он отпускал всякого рода шутки по адресу неловких учеников, иногда довольно соленого свойства, что очень нравилось ребятам, и занятия проходили очень весело.

Иногда, в хороший августовский день, Храпов выводил нас на большой школьный двор.

Рядом находились здания, где летом помещался Придворный Оркестр. У оркестрантов были дети…

Как только мы выходили во двор на занятия, они усаживались на заборе и начинали громогласно высказывать свое мнение о наших занятиях.

Храпову, видимо, это надоело и он решил наказать критиков.

Заранее сделав нужные распоряжения, он вывел класс на двор.

Как только раздались громкие команды Храпова, на заборе стали усаживаться критики

Незаметно для них, часть учеников, под командой Вани Таратынова, покинула двор и скрытно прокралась на территорию оркестра. Зайдя в тыл музыкантским детям с громким криком: «Ура!» они бросились в атаку.

В это же время вторая часть оставшихся на дворе, атаковала забор со стороны двора.

Зажатые с двух сторон ребята растерялись вначале, но потом стали отбиваться ногами и палками, которые некоторые держали в руках.

Храпов во время боя оживленно командовал, подбодряя атакующих.

Бой быстро окончился нашей победой, часть врагов успела убежать, а взятые в плен были отпущены. Но в дальнейшем, если наблюдатели и появлялись на заборе, то от критики они воздерживались.

Вообще капитан Храпов нравился нам своей увлеченностью и мы его любили.

 

Путешествие в Индию

Еще в Рождественские каникулы мы решили совершить путешествие в Индию.

Всё казалось легко и просто.

До мельчайших подробностей был намечен путь.

По Неве, в Ладожское озеро, потом по Мариинской системе в Волгу, из Волги по Каспию к Персии, там по рекам в Тигр или Евфрат и через Персидский залив на юг в Африку.

Сколько часов мы с Костей Карабачем, Володей Клинцевичем, Иваном Барсуковым и братом Леней провели над картой!

Сколько раз мысленно проплывали по всему пути!

 

Но на первой неделе Великого поста, кажется во вторник, у нас был урок военного строя.

На дворе, после маршировки, поручик нас разделил на две партии.

В каждой партии рассчитал на первый, второй и велел вторым номерам сесть на закорки первым, и одной партии атаковать другую.

Мне выпало быть лошадью, и я резво повез своего всадника на противника. Бой был свирепый, и всадники, и кони валились в снег, боевые крики, ржание коней висели в воздухе. Наконец, был дан отбой и все, запыхавшиеся, мокрые от пота и снега, построившись, пошли со двора в училище.

Во рту так пересохло, что язык болтался, как сухая колобашка.

С наслаждением я напился под краном холодной воды.

 

На другой день я пошел в училище, но чувствовал себя не совсем в своей тарелке, голова как-то была не своя. Так дотянул до субботы. В воскресенье, утром, мама послала меня зачем-то в лавку. Я едва собрался и пошел, голова болела, было жарко.

Придя из лавки, я лег на диван.

- Ты что, заболел? – спросила мама.

- Да чего-то голова болит!

Тогда как-то проще смотрели на вещи. Голова болит - дадут пирамидона, положат уксусный компресс на голову, и ни к каким докторам не обращались, разве уж очень разболеется человек.

Мама все это проделала: и пирамидон дала, и уксусный компресс на голову положила, и я уснул. Спал до вечера, ничего не хотел есть, только попил чаю и снова заснул до утра. Утром нужно было собираться в школу. Я встал, но почувствовал себя неважно. Мама посмотрела на меня и говорит:

- Да у тебя корь! Ты весь в красных пятнах!

В школу я не пошел, меня положили в постель, занавесили окно, и так я лежал, пока не сошли пятна и не спала температура, которую, кстати, никто не мерил.

За время болезни я выпил огромное количество клюквенного морса, и стал поправляться, но в школу не ходил шесть недель. За это время успели переболеть корью все остальные ребята.

Перед Пасхой я снова пошел в школу. Больше всего меня огорчило, что приятели за это время начали забывать о нашем путешествии.

Я назначал срок в половине апреля и когда сказал об этом Косте Карабачу, он, не смотря на меня, медленно подбирая слова, промямлил, что он так скоро не может, и, в конце концов, заявил, чтобы я на него не расcчитывал.

Отказался и Володя Клинцевич.

Остались я, Леня и Иван Барсуков. Решили все-таки отправляться.

Вечером в Фомино воскресенье я взял потихоньку у мамы холщевый, с синими полосками, мешок, наполнил его гречневой крупой и с Ванюшкой Барсуковым понес на море, к лодке.

Ванюшка к этому времени стащил у отца наган в кобуре и нацепил его под пальто на ремень. Не помню, что нес Ленька.

У меня под пальто, в накидку, был мешок с крупой.

Если бы мы были догадливее, мы бы пошли мимо кладбища и прошли бы без всякого шума, но нас нелегкая понесла мимо дома, где жили кладбищенские и церковные сторожа.

Я шел порядочно впереди и, только хотел пройти мимо окон квартиры сторожа Высоцкого, длинного, усатого и морщинистого старика, как дверь распахнулась, выскочил сам Высоцкий, а за ним такая же сухопарая, визгливая супруга, ухватили меня за руки, и с криком:

- Куда идешь, что несешь? – стала вырывать мешок с крупой.

Я от неожиданности просто опешил.

Сказать куда я несу крупу, значит провалить все дело!

И тут у меня блеснула счастливая мысль:

- Меня барыня просила снести на кладбище крупу для птиц! – сказал я.

Сторожа недоверчиво посмотрели на меня, развязали мешок и, убедившись, что там действительно крупа, отпустили.

Я пошел на кладбище, к могиле семьи Белей и спрятал там мешок.

Неторопливым шагом я прошел мимо окон Высоцких и пошел искать своих приятелей, которые, увидев меня в цепких руках Высоцких, сразу же благоразумно исчезли.

Так не удалась наша попытка отправиться путешествовать в Индию.

Барсуков мне потом сказал, что у него пропала охота, Ленька тоже напугался, а мне одному ничего нельзя было предпринять.

Как-то уже летом, сестра Катя была на кладбищенском берегу и в траве нашла мешок из-под крупы. Она принесла его домой и показала его маме. Мама необыкновенно удивилась и никак не могла понять, как мешок мог оказаться на кладбище!

Я, конечно, благоразумно помалкивал.

 

Лето 1914 года

Лето 1914 года было необычайно жарким.

Кругом Петергофа горели болота и леса. Дым был такой густой, что на солнце можно было смотреть невооруженным глазом, оно было темно-красное.

У Николая Николаевича Белея работали маляры, красили крыши. Сам хозяин летом жил в Заячьем Ремизе и был нездоров.

Мы тоже лазали вместе с малярами по крышам.

Железо так накалялось, что жгло голые пятки, и открытые места приходилось поскорее пробегать и прятаться в тени.

А в июле Россию посетили французы.

С эскадрой прибыл президент Франции Пуанкаре.

В день прибытия эскадры, мы болтались около маляров на крыше. Погода была чудесная, на небе ни облачка, солнце поливало вовсю. Море было как зеркало, ни малейший ветерок не морщил его поверхность.

Время от времени, мы слышали, как где-то бухало что-то, но не обращали внимания.

Вдруг, смотрим, на вышку поднялись папа и Степан Васильевич и стали смотреть в сторону Кронштадта. Мы тоже взобрались по крыше к ним.

Посмотрели на море и видим, как брандвахтенные корабли: «Царевна», «Стрельна», «Нева», «Работник» и другие вышли на из гавани и встали в две линии, а от Кронштадта, едва видно, идет какое-то судно, и от него время от времени, отрываются белые клубки дыма, а через некоторое время доносится раскат выстрела.

Когда корабль приблизился к стоящим судам, с них также начали стрелять, и корабль стал приближаться к Военной гавани в Нижнем саду.

Узнав от взрослых, что это французские моряки, и, возможно, что сам Пуанкаре с Государем находятся на корабле, мы живо скатились с крыши и помчались в Военную гавань.

Пробравшись по камням как можно ближе, мы хорошо видели, как подошел к пристани корабль, с которого сошли Государь и Пуанкаре.

Играл встречу оркестр Гвардейского экипажа, почетный караул был также Гвардейского экипажа. Потом Государь с Пуанкаре сели в открытую коляску и в сопровождении конвоя Его Величества, в красных черкесках, на серых лошадях, поехали в Александрию, где в Фермерском дворце была отведена резиденция для Пуанкаре.

Государь с Пуанкаре ехали по восточной стороне Самсониевского канала, а мы, почти не отставая, неслись по западной стороне и, когда кортеж повернул по Главной аллее к Александрии, мы остановились.

 

От расходившейся публики мы узнали, что вечером в Нижнем и Верхнем садах будет иллюминация и в Большом дворце будет бал. Мы обратили внимание, что матросы в робах развешивают гирлянды шкаликов по старым елям, окаймлявшим канал в то время.

Пробежав по аллеям, мы увидели, что подготовка к вечеру идет полным ходом. Везде по краям дорожек ставили шкалики с салом, протягивали пороховую нить.

На Золотой горе, вверху, устраивали из реек грандиозное сооружение для фейерверка.

Осмотрев всё в подробности и узнав, когда начнется фейерверк, мы понеслись домой рассказать, что видели, и приготовиться к вечеру.

Часов в пять, пообедав и попив чаю, сгорая от нетерпения, как бы не пропустить чего, я опять отправился в Нижний сад.

В Нижнем саду по аллеям гуляла нарядная публика.

По всем дорожкам и аллеям, в траве по краям уже были расставлены разноцветные шкалики с салом, соединенные пороховой нитью.

Работали рабочие иллюминационного двора, а на аллеях Самсониевского канала – матросы.

Всё было подготовлено к тому, чтобы с наступлением темноты сразу всё зажечь. Но в июле темнота наступает поздно, в десять часов, и поэтому гулянье началось без иллюминации.

Встретив своих школьных товарищей, я от них узнал, что в шесть часов вечера, в Большом дворце будет бал, на который приедут Государь и Пуанкаре, и что уже во Дворец начался приезд приглашенных.

Мы по гранитным лестницам у Большого каскада поднялись на верх, ко Дворцу.

К главному подъезду, почти беспрерывно, подъезжали блестящие экипажи, запряженные рысаками; придворные кареты, ландо, даже автомобили; высаживали нарядных дам и кавалеров и по указанию распоряжавшихся чинов дворцовой полиции, отъезжали на Дворцовую улицу и становились против домов придворного оркестра. Карет было такое множество, что они растянулись до самой Фабричной канавки.

Я устроился у самой верхней балюстрады, против Главного подъезда. Публика толпилась по всей линии против Дворца, у балюстрады, сдерживаемая полицией. Стоял гул от множества голосов, головы всех устремлялись в сторону Александрии, откуда ожидали приезда Государя, императорской фамилии и французских гостей.

Наконец все зашевелились, послышались голоса: едут, едут!

И со стороны Дворцовой площади показались экипажи.

В первом ехали Государь и Пуанкаре, кто в каком экипаже ехал вслед за ними, уже не помню. Все внимание было сосредоточено на Государе и Пуанкаре.

Как только они стали приближаться ко Дворцу, послышались крики:

- Vive la Franse, vive la Russie!

Случайно я увидел Ивана Павловича, нашего преподавателя русского языка и литературы. Он стоял в своей черной крылатке-альмавиве, размахивал своей фирменной министерской фуражкой и с воодушевлением кричал:

- Vive la Franse, vive la Russie!

Глядя на него, и я стал кричать то же самое!

Не помню, как был одет Государь, но хорошо помню, что Пуанкаре был в черном фраке, на котором четко виднелась красная ленточка ордена Почетного Легиона. Приветливо помахивая рукой в белой перчатке и улыбаясь, он с Государем вышел из экипажа, поднялись на крыльцо и скрылись в дверях.

Окна большого Тронного зала были ярко освещены, и в них видны были спины дам, видимо, стоявших вдоль стен в бальных, сильно декольтированных платьях с накинутыми боа из перьев.

Оркестры играли встречу…

Гимны Французский и Русский, приветственные клики, шум падающей воды фонтанов, вечерняя прохлада, лучи солнца сквозь листву деревьев, освещавшие пеструю толпу и дробившиеся в льющейся воде яркой радугой, все это создавало удивительную картину.

И никто, наверное, не думал о том, что пройдет немного времени, и всё это исчезнет. Война унесет в своих кровавых волнах множество участников и зрителей этого празднества, а революция окончательно сметет весь привычный, столетиями формировавшийся уклад жизни, а Гражданская война и голод докончат начатое войной, так легкомысленно начатой и окончившейся катастрофой для начинателей ее!

 

Публика гуляла по Верхнему саду, тогда тенистому, с темными аллеями старых еще елизаветинских лип, густой сирени и еще петровских сосен.

Вечер понемногу приближался, солнце погрузилось в спокойное море за Кронштадтом, начало темнеть.

И вдруг по дорожкам побежали огненные змейки, а вслед за ними затеплились в траве разноцветные огоньки, и от этого стало как будто темнее в воздухе, и ярче светились шкалики.

В Нижнем саду особенно красиво засияли гирлянды разноцветных огней в темной, почти черной, густой зелени старых елей Самсониевской аллеи. Ночь наступила тихая, без малейшего ветерка, и огоньки иллюминации теплились как лампады.

На «Золотой горе» вверху был сожжен великолепный фейерверк – рукопожатие в окружении атрибутов согласия.

 

Долго бродил я по парку и, наконец, усталый, решил идти домой.

Поднялся ко Дворцу, где гремела музыка и видны были в окна танцующие пары. Публика еще стояла и прохаживалась у Дворца, но уже значительно поредела.

Начинало понемногу светлеть, на севере разгоралась заря, впрочем, и не угасавшая с вечера, только немного побледневшая среди ночи.

Уже на восходе солнца, я поплелся, уставший от виденного, и проголодавшийся домой.

По Дворцовой улице всё еще стояли экипажи, автомобили.

Лошади от скуки били ногами, кучера – где сидели в экипажах и дремали, где, собравшись кучками, курили и разговаривали.

Знаменская улица была пустынна.

Добравшись до ворот, я постучал в окно. Не помню, кто мне открыл, не помню, как я добрался до подушки и заснул.

На другой день у Дворца видел французских моряков с нашими гвардейскими матросами.

Наши, точно нарочно подобранные, рослые, здоровые; французы же худощавые и малорослые ходили обнявшись, а один наш матрос носил француза, как ребенка, на руках.

Все смеялись, говорили по-своему и были навеселе.

 

Похороны дяди Пети

Бабушка, как я говорил жила со своим младшим сыном Петром и тетей Аней.

Дядя Петя был очень способным, любознательным мальчиком. Особенно легко ему давались языки. Шутя, он научился от дачников говорить по-немецки…

Однако жизнь его сложилась неудачно. Семейная жизнь у него сложилась несчастливо, он начал прибегать к «утешительнице» всех несчастных – водочке, а от этого дело, как известно, идет не в гору, а под гору.

Работал дядя Петя пожарником и летом 1914 года умер от горловой чахотки 42-х лет от роду.

Случилось это в дни, предшествовавшие началу войны. Сараевское убийство было тогда предметом самых горячих обсуждений. В газетах, в разговорах на рынках, в пивных только и говорили, будет война или нет…

Утром в день похорон дяди Пети, папа, сделав чудесный венок из живых цветов, взял меня и брата Алексея и отправился в Шуваловку.

Было еще раннее утро, часов пять, на улицах попадались только дворники, разметавшие улицы, водовозы да зеленщики. По прохладной, тенистой, Дворцовой улице, мы прошли на Театральную площадь, а оттуда, мимо дачи Стабеуса к Главным Конюшням.

У дачи Стабеуса дворничиха, разметавшая улицу, так зазевалась на венок, что даже рот разинула:

– Куда венок-то несешь?

- На свадьбу, - ответил папа.

Так она и осталась с разинутым ртом!

Хоронили дядю Петю торжественно.

Пожарные дружинники явились в ярко начищенных касках, со всеми атрибутами пожарников: топорами, поясами…

После панихиды и выноса, на руках, под пение «Святый Боже…», понесли на кладбище.

На гробе была положена его каска и топор.

После заупокойной обедни и отпевания отнесли к могилам его отца и деда и похоронили в чистом песке.

 

Начало войны

Наконец, кончились празднества, французы отправились восвояси, но что-то тревожное носилось в воздухе, в разговорах взрослых…

И вот, как удар грома, прогремело Сараевское убийство…

И всё завертелось, как в калейдоскопе, одна картина страшнее другой.

И наконец манифест о войне 19 июля!

Наступила ясность, разрядка.

Началась мобилизация.

Мы, ребята, старались поспеть везде. И в конногвардейских казармах, где были пункты приема мобилизуемых, и в Драгунском полку, где тоже целые дни шла напряженная работа.

И, что казалось странным, даже нам ребятам - совершенно не было пьяных! Винные лавки были закрыты так внезапно, что никто не смог запастись водкой.

Нас мальчишек, вертевшихся среди призываемых знакомых, просили сбегать в «казенку» за водкой, но они оказались все закрыты. Даже те, кто «шинкарил», и те не смогли сделать запасов.

Не знаю, кто додумался до такой простой мысли! Но сделано это было так просто и быстро, что и теперь, вспоминая эти дни начала войны, я удивляюсь.

В первые же дни мобилизовали крестного папиного брата Константина, служившего действительную службу в 1-м гвардейском Стрелковом полку старшим унтер-офицером.

У него в январе, в Крещенье, умерла в родах жена, оставив двух новорожденных сыновей.

Одного мальчика мама взяла к себе, а другого взялась растить его теща. Кроме этих, остались дочь Ольга восьми лет и сын Анатолий двух лет.

Крестного отправили в Царское Село, где стоял полк, а оттуда на границу с Восточной Пруссией, в армию генерала Самсонова.

Мама ездила к нему в Царское и, вернувшись, говорила, что видела, как гусары перекрашивали своих белых и серых лошадей в серо-зеленый защитный цвет.

Уже через несколько дней уланы погрузились и отправились на фронт.

Перед отправкой у уланского собора Петра и Павла утром пасмурного дня был построен в пешем строю весь полк. С северной стороны у собора поставлены были стол, аналой и построен знаменный взвод со знаменем полка.

Ожидали прибытия императрицы Александры Феодоровны, шефа полка.

Вскоре и она прибыла с дочерьми и свитой.

Все были одеты в белые платья и шляпы.

Начался напутственный молебен, по окончанию которого все уланы, солдаты и офицеры, подходили к Государыне, целовали руку, и она одевала на каждого образок.

Папа и я стояли совсем рядом, не было никакой охраны, и мы всё видели очень хорошо, даже лицо Государыни, оно было печально и бледно.

Сразу же полк начал грузиться на Ново-Петергофском вокзале, и вечером отправился на фронт.

Остались только мастерские и кадры для приема пополнения.

Чуть ли не в тот же день, я ходил в Заячий Ремиз, на Садовую улицу, на вторую дачу Белея и слышал музыку и крики «ура» в Драгунском полку.

Оказывается, это провожать драгун приезжал Государь.

С самого начала войны, по всему берегу начались работы по устройству оборонительных сооружений. Рыли стрелковые окопы, строили блиндажи, проволочные заграждения.

Пошли разговоры: смогут ли немцы прорваться до Петергофа.

Одни говорили одно, другие другое, вспоминали даже 1854-1855 годы, когда английская эскадра была ввиду Кронштадта. Особенно «затоки-стратеги» соберутся где-нибудь и заводят такие тонкие рассуждения, что только оставалось диву даваться!

В церквах служились молебны о даровании победы. От Священного Синода во всех церквах, за богослужением, читали особую молитву, также читали ее и в школах и гимназиях на утренних молитвах.

 

Побег на фронт

14 ноября 1914 года я и два моих приятеля: Донька Шадур и Володька Клинцевич решили бежать на Кавказский фронт. По нашим сведениям, в Стрельне готовился эшелон на Кавказ.

После уроков мы сговорились идти в Стрельну и каким-нибудь образом уехать с этим эшелоном.

Встретиться мы сговорились у меня. У меня был небольшой запас сухарей, и я рассчитывал прихватить хлеба.

Донька тоже собирался запастись кое-чем.

Он жил напротив меня, и после обеда мы с Донькой поджидали Клинцевича. Он немного задержался и пришел около трех часов дня. Немедленно мы собрались, я незаметно вынес свои запасы, заодно прихватив большой кухонный нож, а Володька принес «монтекристо».

Немедленно мы отправились в путь.

Погода была отличной, мороз небольшой, дорога накатанная. Чтобы не попадаться на глаза знакомым, мы пошли по Дворцовой улице, потом мимо главных конюшен вышли на большую дорогу и направились в Стрельну.

Дорога в те времена была почти пустынной, автомобилей почти не было, о обозы огородников в субботу не ходили в Петроград, да и пешеходы не попадались. Дело было уже в сумерках.

Шли мы довольно ходко, хотя Клинцевич жаловался на ноги, у него после скарлатины было осложнение на ноги. Пришлось убавить скорость.

Проходя Шуваловку, я посмотрел на бабушкин дом, в окнах приветливо светился огонь лампы и в углу видны были огоньки лампад. Так бы и зашел к бабушке! Вздохнув, я прошел мимо.

Уже совсем было темно, когда мы подошли к Стрельнинскому вокзалу.

На путях стоял длинный состав.

Мы прошлись вдоль его и рассмотрели, что он состоял из классных и товарных вагонов.

Невдалеке пыхтел паровоз.

Товарные вагоны были закрыты, а в одном классном дверь была приоткрыта. Осмотревшись кругом и посовещавшись, мы надумали перебраться в классный вагон, посмотреть, что там.

Осторожно поднялись по ступенькам и вошли в тамбур.

В вагоне было тихо, видимо, он был пустой.

Мы в нерешительности остановились, не зная на что решиться.

В это время вагон вздрогнул, что-то заскрипело, послышались свистки и поезд тронулся.

Куда?

Мы представления не имели.

Пройдя немного, поезд опять остановился, потом снова послышались гудки паровоза и свистки. Кто-то пробежал вдоль поезда с фонарем. Мы ничего не могли видеть – стекло было матовое, а выходить на площадку мы остерегались, чтобы нас не заметили. Сколько времени прошло, мы не знали. А поезд передвигался то вперед, то назад.

Наконец раздался протяжный гудок паровоза и поезд, постукивая на стрелках и стыках, набирая скорость, пошел, но куда, мы не имели представления, и стояли молча, прислушиваясь.

Прошло сколько-то времени, поезд замедлил ход и остановился. Потом мимо прогремел паровоз и через несколько минут, коротко свистнув, толкнул поезд и потащил его. Наконец всё стихло.

Мы стояли не шелохнувшись.

Шепотом мы стали переговариваться.

Клинцевич начал жаловаться на ноги и сказал, что он отдумал ехать на фронт и хочет домой. Мы с Донькой решили выглянуть и узнать, где мы, куда нас завезли.

Осторожно открыв дверь на площадку, мы выглянули и с изумлением, разглядели в темноте, что мы на запасных путях Ново-Петергофского вокзала.

Вот так приехали на Кавказский фронт!

Тут Клинцевич уже решительно заявил, что идет домой, мы с Донькой переглянулись и ничего ему не сказали.

Он ушел, а мы, постояв немного и, также не говоря ни слова, пошли домой.

По пути зашли в Петергофский Большой собор.

Там шла всенощная.

Домой я явился около 10 часов вечера.

Папа делал венок для Николая Николаевича Белея. В комнате везде лежала зелень, пальмовые ветви.

Незаметно я положил кухонный нож на место и на вопрос: где был, сказал, что с Донькой был в соборе.

За ужином мама с удивлением сказала, собираясь резать хлеб:

Вот чудо какое? Сегодня искала, искала хлебный нож и не могла найти, а сейчас он лежит себе в столе?

Я, конечно, промолчал. Тем дело и кончилось, и только много лет спустя я проговорился про историю с ножом.

 

Пасха в 1916 году, если не ошибаюсь, была 10 апреля. Погоды были теплые, снега не было задолго до Пасхи. По обычаю, нас распустили в Вербную субботу, а на Страстной неделе мы говели в Троицкой церкви.

В Великую субботу папа поехал в Петергоф, на Почтамптскую, к Вере Семеновне Белей с отчетом и за деньгами.

Пока он был занят делами, я сидел в квартире Степана Васильевича. Его жена, типичная петербургская жительница, готовила обед и разговаривала со мной.

Она мне сообщила, что Вера Семеновна говеет, постничает, а кашу изволила кушать со сливочным маслом!

Степана Васильевича долго не было, и мы с его женой пообедали вдвоем. Она угостила меня рисовой кашей с клюквенным киселем.

Потом пришли папа с Степаном Васильевичем, к вечеру вернулась дочь их. Сын Георгий, офицер, был на фронте.

Дочь работала в издательстве Суворина, и на этажерке, и на столах лежали журналы, особенно много было «Лукоморья», красочного, художественного журнала с акварелями. Некоторые номера были в нескольких экземплярах, и дочь Степана Васильевича отобрала для меня порядочное их количество.

Уже довольно поздно мы собрались ехать домой.

Выйдя на площадь к Исаакию, смотрели, как заправляют и зажигают факелы на углах фронтонов. У собора стояла большая очередь желающих приложиться к Плащанице. В проеме дверей южного портика видно было слабое освещение собора.

Мы не стали заходить в собор, а пошли в Никольский – Николы Морского. На улицах царила какая-то торжественная тишина.

В сумраке теплой, весенней ночи как-то особенно звучали голоса людей, звонки трамваев, цокот копыт извозчичьих лошадей.

Людей было мало, только у церкви виднелись с узелками освященных пасок и куличей.

Дойдя до Николы, мы вошли в нижнюю церковь, слабо освещенную. По середине стояла Плащаница, к которой все время подходили прикладываться.

У амвона стоял аналой и кто-то со свечой в раке читал «Деяния Апостольские», монотонно и медленно.

Двери на улицу были открыты настежь, и все время входили и выходили люди.

И, не смотря на это, в соборе царила какая-то торжественная тишина. Изредка слышались вздохи, скрип паркета.

В распахнутые двери на фоне бледно-зеленого неба рисовался силуэт колокольни, и слышались разговоры грачей, приготовившихся ко сну.

Приложившись к Плащанице, мы вышли и пошли пешком на Балтийский вокзал. Всегда шумный, наполненный народом вокзал, теперь был почти пустынный и тихий. Изредка где-то хлопнет дверь, донесется гудок паровоза, и опять тишина, тишина Святой ночи!

В те годы поезда приходили и уходили из-под крыши вокзала. В середине, где теперь заасфальтировано, были рельсы, по которым поезда доходили почти вплотную к северной стене вокзала.

Через некоторое время подали поезд, немногочисленные пассажиры разошлись по вагонам, и мы отправились.

В Старом Петергофе вышли на площадь. Ни извозчиков, ни пешеходов! Пусто!

Пошли домой через Английский парк, темный и молчаливый. Пахло прелым листом, хвоей и землей. Но было сухо.

Через Английские оранжереи вышли на Манежную улицу, повернули на Среднюю, и на Знаменской увидели крестный ход у церкви Знамения.

В тихом воздухе ясно слышалось пение: «Воскресение Твое Христе Спасе!», перезвон колоколов, свет от свечей. Значит, сейчас запоют «Христос Воскресе!»

Какой чудный это момент! Только несколько минут тому назад приглушенно пели: «Волною морскою… не рыдай Мене Мати!», распахивались Царские Врата и с пением: «Воскресение Твое Спасе», выходили из церкви. И вот, всё резко менялось: печаль в радость: Христос Воскресе! И радостное: Воистину Воскресе!

Постояв на улице и перекрестившись, мы пошли домой.

Мама не спала.

Стол был накрыт.

Пасха, куличи, яйца, закуски, неизбежный окорок.

Ребята маленькие спали, Леня и Катя были в церкви, у Троицы… У икон теплились лампады, дома было уютно, чисто, пахло вкусными вещами. Подождав Леню и Катю, похристосовавшись, разговелись и легли спать.

А в это время на фронте, может быть, шли бои… Немцы особенно старались беспокоить русских в Праздники!

И всегда в такие дни: Рождество, Пасха, мне вспоминалось мило Царское, Школьное, наше детство, и хоть не так сильно сжималось сердце тоской по невозвратному, но совсем тоска не проходила. Всё как-то раздвоилось: где-то в прошлом Царское, а на переднем плане новые впечатления, новая, другая жизнь со своими радостями, печалями и заботами! Да и я уже был не тот, что семь лет назад!

 

Весна

На первый день Пасхи мы всегда были дома, а на второй – обязательно в гости к бабушке в Шуваловку. Так и на этот раз мы отправились к ней. Похристосовались с бабушкой, тетей Аней, поговорили на праздничные темы, посидели за столом. И еще светло, я пошел домой, с тайной целью посетить «Аврору». В Посту, кинематограф был нам запрещен, ну а на Пасхе я себе разрешил это удовольствие!

И, видимо, Бог меня наказал!

То ли это был грипп, то ли что другое, но я на следующий день почувствовал себя плохо, всего ломило, болела голова. Но так как тогда с нами не нежничали, как нежничают с ребятами сейчас, то я отлежался постепенно, и на Фоминой неделе пошел в школу.

За несколько дней, что я пролежал, весна не зевала. Кругом всё зазеленело, птицы так и заливались!

У Знаменского моста, против церкви Знамение, весь скат, еще несколько времени тому назад серый и неприятный, теперь покрылся густым зеленым ковром, испещренный цветами.

Даже сердце ёкнуло от радости, когда взглянул на него!

Шла весна, какая-то веселая, радостная в том году!

Зелень как-то буйно роскошно обкинула деревья. Зацвела черемуха, запели в парках соловьи, которых было везде множество. Наступили жаркие, почти летние дни.

Незаметно подошли светлые, тихие ночи, теплившиеся как лампады. Почему-то в такие ночи не хотелось спать, тянуло на море, в поле.

Что-то тревожное, неясное было на душе.

На берегу моря молодой камыш как-то мягко шелестел под дуновением легкого ветерка и опять засыпал, а тот уже налетал на вершины деревьев, расшевеливал их и уносился прочь. И вода, и небо, бирюзовые и сливающиеся вдали, были неподвижны, лишь на маяках вспыхивали огни и гасли, да откуда-то, точно из-под воды, временами раздавалось очень сильное бурканье и опять затихало.

Тишину ночи удачно дополнял соловьиный хор.

Весь берег, покрытый парками и рощами, был вместилищем несметного количества соловьев, и этот хор, повинуясь невидимому гениальному дирижеру, гремел всю ночь, исполняя необыкновенно красивую симфонию.

И с этой симфонией сливались, не портя и не фальшивя, отдаленное пение петухов, гудки паровозов и другие звуки летней ночи.

Запах росы, цветущей черемухи, сирени и травы густыми волнами наплывал и смешивался с запахом моря, смолы, догорающего костра…

Глядя на темные аллеи парка, застывшие, неподвижные дворцы, думалось, что когда-то в такие беспокойные ночи, также кто-то не спал и также в его душе тихо звенели такие же струны. И через много лет, когда от нас не останется и праха, кто-то также будет сидеть на этих камнях, и такие же струны в его душе будут напевать ту же хвалу летней, белой ночи!

И так будет всегда, пока у людей, задавленных всякой техникой, бесконечной погоней за всякими «планами» – «выполним и перевыполним», не иссякнет любовь к природе и останутся только бессмысленные «мероприятия» – туристские походы, рыбалки, вылазки и прочая «организованная» дребедень!

 

Масленица 17-го года

В масленицу*, в семнадцатом году, было последнее катанье.

Круг был такой: по Романовскому проспекту, через Овражный мост на Петроградскую улицу и направо, через Знаменский мост, по Дворцовой улице, до Главных конюшен и по Мариинской улице на Романовский.

Было много хороших выездов, но лучше всех были – наш серый и гнедой жеребец Меликова.

В разных местах за катаньем следили околоточные, а у Немецкой кирки, против Фабричной улицы, за порядком смотрел сам петергофский полицмейстер Шишикин.

В четыре часа дня, как только в соборе Петра и Павла ударили к Прощенной вечерне и другие церкви подхватили великопостный благовест, катанье по кругу оканчивалось.


*12/25 февраля, на свт. Алексия.

Шишикин у Овражного моста, обращаясь к катающимся, говорил, прикладывая руку к козырьку: «Господа, прошу разъезжаться!». И через малое время все отправились, кто домой, а кто ехал за город.

Дома, распрягли серого, я его выводил под попоной, пока он не остыл, потом его поставили в конюшню.

Попив чаю, я захватил коньки и отправился на каток в Знаменский овраг, где на пруду 3-я школа прапорщиков устраивала каток. Там были теплые помещения, играл оркестр.

Каток был ярко освещен керосино-камельными фонарями. Народа было много, приятели по школе, гимназисты и гимназистки, студенты. Лед был отличный и я, встретив троюродную сестру Нину, школьницу, покатавшись с ней часов до одиннадцати вечера, проводил ее до дома, на Манежной улице, усталый пошел домой.

Это было мое последнее масличное катанье и катанье на коньках!

Приближалось время, когда стало не до катанья!

 

Революция

Наступил Великий пост.*

Зима стояла такая, что не было ни одной оттепели! А в феврале морозы усилились и доходили до 30 градусов по Реомюру.**

До Петергофа стали доходить слухи, что в Петрограде очереди за хлебом, будто хлеба не хватает и тому подобное.

 

Хорошо помню утро 25 февраля.

Ночью был сильный мороз. Проснулся я от какого-то стука. Прислушавшись, я удивился – еще темно, а водовозы Шадуря, жившие против нас, обколачивают бочки?

Дверь в кухню была закрыта, и сквозь щель, узкая полоска света падала на пол в комнате. Из кухни слышался приглушенный разговор.

Что такое?

Я встал и поглядел в щелку.Вся кухня была полна солдат!

Приглядевшись, я узнал знакомые лица из конского запаса.

Почему они сидят в кухне? А с улицы всё слышались удары по бочкам!

В это время в комнату вошла мама.

- Мама, что такое, почему у нас сидят солдаты?

- Тише, - сказала она. – Ораниенбаумские солдаты их гонят в Петроград, а они прячутся, не хотят идти. У нас весь сад и оранжерея полны солдат!

У меня сна как не бывало!

Быстро оделся и вышел на кухню. Солдаты сидели на стульях, табуретках, на полу. Вошел со двора папа и сказал, что еще пропустил партию солдат в сад и оранжерею. Просил только быть аккуратными и не заморозить в оранжерее растения – закрывать двери с улицы.

Незаметно рассвело, пора было собираться в школу.

Мороз хотя и был 25 градусов по Реомюру, и мы могли не ходить, но любопытство заставило нас быстро собраться.

 


*13/26 февраля.

** 1 градус R (Реомюр) = 1,25 градуса С (Цельсий)

 

Уже от прятавшихся солдат мы узнали, что в Петрограде волнения и беспорядки, а из Ораниенбаума ночью пришли солдаты без офицеров и стали выгонять петергофских военных из помещений на улицу и направлять их в Петроград.

Петергофские солдаты, не желая идти, стали разбегаться и прятаться, где только можно. Знакомые из 3-го конского запаса прибежали к нам, а с ними и другие, и скоро набилось битком и дома, и в оранжерее, и в саду, несмотря на мороз. А то что мне показалось мне выколачиванием водовозных бочек, в самом деле было винтовочной стрельбой.

 

Было яркое морозное утро, всходило солнце.

Мы вышли из ворот на улицу, по которой бродили солдаты, и время от времени стреляли в воздух из винтовок и наганов.

Выйдя на Знаменскую улицу, мы увидели, что от Ораниенбаумского спуска, в строю, во всю ширину улицы шла воинская часть с офицерами. Это была Ораниенбаумская стрелковая школа.

По улице и тротуарам разъезжали какие-то конные солдаты, то с наганами в руках, то с обнаженными шашками.

У угла Петергофской и Знаменской улиц вышла какая-то толпа, что-то несли. И мы с удивлением увидели, что на носилках несут офицера. Раскинутые руки качались в такт носильщиков.

 

Потом мы узнали, что это был заведующий оружием капитан из 3-й школы прапорщиков. 25 февраля ночью его потребовали солдаты, чтобы он открыл склад оружия. Капитан отказался сделать это, и его застрелили, а склад взломали и оружие растащили.

 

Подойдя к крыльцу бывшей учебной команды Конно-гренадерского полка, мы втиснулись в толпу солдат, разбиравших какие-то ящики.

У нас и глаза разгорелись!

В них лежали новенькие браунинги, еще густо смазанные! Мы попытались было захватить по штучке себе, но были весьма невежливо выпихнуты.

Нечего делать, вздохнувши, мы отправились дальше.

Везде с винтовками бегали солдаты, что-то кричали, но юнкеров, не помню, что бы было видно.

По Дворцовой улице носились мотоциклисты, и мы видели, как один из них налетел на лошадей, которых вел коновод.

Одну из них он ударил и она, сорвавшись, понеслась нам навстречу, странно прыгая. Мы ее пропустили и увидели, что ее задняя нога болтается на куске кожи, а кость вылезла и белеет! Неподалеку от нас она остановилась и опустила голову.

 

Мы пошли дальше.

Везде шум, слышна стрельба, на улице полно солдат, и не видно ни одного офицера!

Наконец мы добрались до училища.

Уже на дворе стало ясно, что уроков не будет. Ребята входили и выходили, громко рассказывали, что видели, никто не раздевался. Сторож Василий стоял в прихожей и кому-то с усмешкой говорил:

- Хватит, поцарствовал, теперь и попам конец!

Как оказалось, он говорил про царя!

Как-то необычно было слышать это?! И так громко, не боясь никого!

Еще не слышали мы слово «революция» до сих пор, а тут, то там, то здесь его все время повторяли.

Не помню, кто сказал, что занятий не будет.

Мы еще немного поболтались по коридору и отправились домой.

Бросив сумки с книгами, и наскоро перекусив, пошли на Знаменскую улицу.

 

Там было полно народа, по сторонам улицы стояли бабы, ребята, мужчины, а посередине улицы, верхом на лошадях, кривлялись пьяные солдаты с наганами и шашками в руках.

Особенно запомнился один, на крупной серой лошади, в белой папахе и лицом дочерна вымазанным сажей. Удивительно, как он держался на лошади! Обнаженная кривая сабля болталась на руке, а никелированные ножны бились беспорядочно из стороны в сторону. Он то подбирал саблю, замахивался ею, то бросал и хватался за наган.

Был он вдребезги пьян.

Вдруг посередине улицы показался офицер из школы прапорщиков. Шел спокойно, ни на кого не глядя, заложив руки назад, в рукава.

Солдат с мазаной рожей увидал его, подскакал к нему и стал его теснить конем. Офицер обошел его, и хотел идти дальше, но солдат опять объехал его и остановил, матерно ругаясь и пытаясь подобрать в руку саблю, висевшую на темляке.

Справившись с этим, он стал замахиваться на офицера, а тот, не вынимая заложенных за спину рук, стоял и смотрел на него, только передвинув папиросу из одного угла рта в другой.

Мы все стояли и смотрели что будет?

Покрутившись около офицера, солдат опять опустил саблю, замотал головой, отъехал в сторону, а офицер, не оглядываясь, пошел дальше.

И долго еще пьяный солдат куражился на улице, но потом куда-то пропал.

 

А у сапожного магазина Лесина собралась толпа, говорили, что будут грабить магазин. Лесин держал много мастеров и шил сапоги на школу прапорщиков. Магазин был полон обувью.

Вдруг, смотрим, подъезжает верховой, вынул наган и несколько раз выстрелил в воздух.

Толпа шарахнулась в стороны

Верховой степенно слез с коня, поднялся на крыльцо и постучал. Никто ему не открыл, тогда он выстрелил из нагана в дверь и подождал.

И дверь открылась!

Он вошел в дверь, и через некоторое время появился с множеством хромовых офицерских сапог и на руках, и на плечах, связанных за ушки веревкой. Не торопясь, он перекинул их через седло, сел и спокойно уехал.

Потом в открытые двери магазина начали заходить и другие солдаты, и так же выходили, нагруженные связками офицерских сапог. Из глазевшего народа многие что-то смекнули, и, через немного времени, в укромных уголках открылась бойкая торговля сапогами.

 

Наскоро пообедав, мы снова пошли смотреть на то, что творилось на улицах.

Нам удивительным казалось, что еще вчера жизнь шла спокойно, на Знаменской улице тихонько, заложив руки за спину, прохаживался старичок городовой, проходившие по улице солдаты отдавали честь офицерам. Все было так обычно, так спокойно.

И вот, как по мановению волшебной палочки, весь этот порядок за одну ночь изменился. Исчез старичок городовой, солдаты откуда-то добыли хмельное и перепились, а трезвые не рисковали появляться на улице.

Многие магазины оказались разграбленными, и никто ничего против этого грабежа не предпринимал, хозяева попрятались. Стекла в магазинах были выбиты, двери взломаны.

Шикарный гастрономический магазин на Петергофской улице также подвергся разграблению.

 

Когда, узнав от приятелей, что грабят «Гастрономию» Алексева, мы побежали туда, то увидели, что весь тротуар у магазина был усыпан, точно песком, чем-то темно-коричневым.

Приглядевшись, мы поняли, что это - смесь молотого и сырого кофе, цикория и раздробленных плиток шоколада.

Везде валялись целые и битые бутылки из-под виноградных вин.

В магазин входили и выходили пьяные солдаты, нагруженные бутылками, колбасой, сыром. Всё это валилось из пьяных рук в грязный, затоптанный снег.

Один солдат, нагрузившись бутылками и пакетами, едва держась на ногах, долго пытался сесть в седло.

Лошадь плясала и не давалась.

Из карманов, из-за пазухи шинели у него сыпались плитки шоколада, какие-то свертки. Лошадь и он топтались на них.

Кругом стояли мальчишки и взрослые, глядя на это разорение.

Ребята с жадностью и сожалением смотрели на растоптанную благодать, но подойти боялись. В руках солдат частенько оказывались то шашка, то наган или браунинг, из которого, иногда, производился выстрел.

 

Уже стемнело, когда мы, проголодавшие и озябшие, пошли домой. Мама нас поругала за долгое отсутствие.

– Ведь какой-нибудь пьяный солдат мог вас подстрелить или затоптать лошадью!

Но мы об этом не думали.

То, что мы видели за этот день, было так необычно, чудовищно, безобразно!

И всё это, оказывается, называли «революцией». Казалось, что никогда не будет спокойной, мирной жизни!

Дома папа стал плотно занавешивать окна.

Это было первое «затемнение», которое я видел.

Занавешивать окна пришлось потому, что бродившие по улицам пьяные солдаты стреляли по освещенным окнам из винтовок и револьверов.

У Ермаковых на нижней дороге по собакам начал стрелять солдат, когда они стали лаять на него из-за решетки.

Мы со страхом сидели в кухне, не решаясь зажигать в комнате лампу и прислушиваясь к стрельбе на улице.

В ворота иногда принимались стучать, но папа не выходил на двор, и стук прекращался. Ворота были из толстого железа на каменных столбах, с массивными запорами, и сломать их было почти невозможно.

Ночью спали чутко, в полглаза, прислушиваясь к происходившему на улице.

 

Утро после революции

Рано утром мама затопила плиту, заварила чай и разбудила нас.

Папа открыл ворота и выглянул на улицу.

Было тихо.

Видно, вершители революции, перепившись, мертвецки спали после дневных трудов.

Мороз за ночь сильно сдал, было пасмурно, и мы стали собираться в школу.

На улицах везде были следы вчерашних подвигов: побитые стекла, выбитые двери, кое-как заколоченные, в магазинах. Грязный, затоптанный снег, какое-то тряпье в снегу.

У казарм Конно-Гвардейского полка, у школы прапорщиков, валялись ящики от браунингов, пустые цинковки из-под патронов.

В школе тоже было тихо.

Ребята, не раздеваясь, бродили по залу и коридорам. Преподавателей не было видно. Мы переговариваясь, делились впечатлениями вчерашнего дня.

Ребята из Нового Петергофа, рассказывали, как грабили магазины на Романовском проспекте. Особенно яркие воспоминания остались от погрома часового и ювелирного магазина Тальберга. Его разграбили и подожгли.

 

Наконец, из своей квартиры спустился Александр Николаевич и сказал, чтобы мы раздевались, и хотя преподавателей еще нет, и уроков по расписанию не будет, но, смотря по обстоятельствам, кое-какие занятия все-таки состоятся.

Общей молитвы перед уроками не было.

Мы разошлись по классам и продолжали разговаривать там.

Во время этих разговоров в наш класс вошел Александр Николаевич и спросил:

- Филиппов здесь?

- Здесь! – ответил Филиппов, вставая.

- Ты, Филиппов, вчера был, когда грабили магазин Тальберга?

- Был…

- А часы в магазине брал?

- Брал, - подумав, тихо ответил Филиппов.

- Так, вот, ты эти часы принесешь мне, а я передам их владельцу. Мне стыдно, что ученик вверенного мне училища оказался среди грабителей!

Как только Александр Николаевич вышел, мы стали расспрашивать Филиппова, как это случилось, но в это время вошел наш преподаватель русского языка и литературы Иван Павлович Веревкин и объявил, что вместо урока он прочтет нам «Очарованного странника» Лескова.

Читал он чудесно. Все мы затихли и с живым вниманием следили за развитием рассказа.

Кончив чтение, Иван Павлович отпустил нас домой и велел приходить завтра, как обычно, к 9 часам утра.

 

Мы, большой компанией, дошли до немецкой кирхи. Там нам встретился конный разъезд артиллеристов.

Они остановились и разговаривали с какими-то тремя мужчинами.

До нас долетели слова одного артиллериста, который, наклонившись с седла, прикуривал от одного мужчины.

- Хватит, покормили нас этой чечевицей! Пусть ее свиньи едят, а с нас хватит!

 

Вспоминая эти слова много раз, после, когда пришлось служить в армии, когда нас кормили водой, в которой плавали жалкие остатки от воблы, да и теперь, через десятки лет спустя, я бы с удовольствием поел чечевицы, но ее нет.

И мне вспоминается этот артиллерист.

Вспоминал ли он свои слова когда-нибудь?

 

Жизнь без Царя

Постепенно стал налаживаться порядок.

Вместо городовых появились милиционеры с белыми повязками.

В милицию поступил и наш училищный сторож Василий, обзавелся шашкой и наганом, и получил пост на нижней дороге у Морского спуска.

 

23 марта мне запомнилось тем, что в этот день была первая оттепель за всю зиму. Не помню, зачем мне послали в Заячий Ремиз, к садовнику Репше, на второй даче Белей.

Было сыро, слякотно, шел большими хлопьями мокрый снег.

Донька Шадур ехал с большой кадкой за водой к Овражному мосту, и я вскочил сзади на дровни. Мы поговорили о том, о сем, и он рассказал, что в Петрограде хоронят погибших во время революции, или, как стали говорить потом, жертв революции.

Доехав до поворота, я соскочил с дровней, а он поехал набирать воду.

 

Занятия в училище вошли в свою колею.

На утренней молитве Александр Николаевич объявил, что до распоряжения свыше никаких изменений в распорядке занятий не будет.

 

Перед Пасхой, она была в тот год 2 апреля, к нам зашел бывший паспортист 2-го участка Иванов, высокий, худощавый старик, и переписал всех членов нашей семьи для получения муки к Пасхе.

В продаже продуктов пока нарушений особых не было. Говорили, что введут карточки, но пока хлеб и булки давали без ограничения.

Когда наступили весенние погоды, начались грабежи дач.

В Петергофе было много богатых дач, владельцы которых только летом жили в них. Во всех этих дачах были дворники, а в большинстве даже оранжереи. В дачах сохранялась полностью обстановка, дорогая мебель, ковры, хрусталь, фарфор.

Вот за этими богатствами и стали охотиться грабители, главным образом, солдаты.

На Собственном проспекте почти все дачи были разграблены. Дворники боялись и нос высунуть.

Я и брат Леня, по собственной инициативе, решили караулить дачу Белея.

Вооружившись двумя мелкокалиберными винтовочками, мы все ночи проводили в саду и на нижней дороге, со знакомыми милиционерами: нашим училищным сторожем Василием, Хромышевым и дворником дачи Вольщана, отцом нашего приятеля Ваньки Рязанца.

Весь май мы аккуратно дежурили каждую ночь, до тех пор, пока я не стал работать на почте.

В Егорьев день, мы продежурили до рассвета, и пошли встречать восход солнца на море. Было тихо, море как зеркало. Кое-где робко перекликались птицы. Над морем разгоралась заря, легкие облачка хлопотливо бежали по небу, розовея все сильнее и сильнее.

Наконец, прорезался край солнца, и оно быстро выбралось из моря и стало подниматься. Мы еще немного посидели и пошли спать.

 

Как обычно нас распустили в Вербную Субботу на Пасхальные каникулы. На Страстной неделе мы говели, как всегда, у Троицы.

В Пасхальную ночь мы также пошли к Троице и поднялись на хоры.

Гляжу, Васька Фомин из нашего класса, с белой повязкой и винтовкой.

- Ты что, в милиции?

Васька важно кивнул головой.

Пасха, хотя была почти без снега, но довольно холодная.

 

Лето 1917 года

Лето 1917 года было хорошее, теплое, и я, хотя и работал на почте, вдосталь и купался, и катался с приятелями на велосипеде.

Только в Иванов день 24-го июня случилась ненастная погода, с сильным ветром, дождем и градом. Я страшно промок и озяб до того, что руки не гнулись.

В Петров день должно было состояться гулянье, как это бывало прежде. Мы все предвкушали это удовольствие и с нетерпением ждали этот день.

Но «человек предполагает, а Бог располагает»!

Утром я немного опоздал, всего минут на десять, да всё бы ничего, да наткнулся на Николая Ивановича, старшего почтальона!

Он сурово посмотрел на меня и сказал:

- Будешь дежурить вне очереди!

Вот тебе и праздник, вот тебе и Петров день!

Мы все почтальоны дежурили по очереди, но дежурить вне очереди, это случалось очень редко!

Дежурный, после окончания работы, должен был убрать помещение, разобрать пакеты с поступившей корреспонденцией, переставить все штемпеля на число следующего дня, подобрать заказные книги и дежурить всю ночь. А на другое утро заняться своим делом. Тогда у почтальонов выходных дней не было. Так у меня и не состоялось праздничное гулянье!

 

Митинг

Как-то после работы я возвращался домой и у Каменного моста встретил папу. Мы пошли вместе.

Смотрим, на Кадетском плацу большая толпа, а на возвышении стоит оратор и что-то говорит.

Мы подошли и у ближайшего слушателя спрашиваем:

- Кто это говорит?

- Это кронштадтский рабочий… - объяснили нам. - Он призывает окончить войну «без аннексий и контрибуций».

После рабочего выступил некто в коричневом легком пальто, бритый, с золотыми очками. Оказалось, что это Алексинский, но какого он толка – мы не спросили.

Алексинский доказывал, что войну надо продолжать, и рассказал, что ему пришлось беседовать с противником войны.

Он спросил у того, какой он губернии, и противник войны ответил, что Псковской. Тогда Алексинский объяснил ему, что Псковскую губернию немец себе берет!

- Как берет? – вскричал псковитянин. - Да мы разве отдадим ее? Нет, за свою землю мы будем биться!

 

- Вот так, - заканчивая выступлнеие, сказал Алексинский. - Каждому своя родина дорога!

Тут пошел шум, раздались крики:

- Долой его! Чего он там брешет?! Никаких аннексий и контрибуций!

Все запели «отречемся от старого мира…», и мы с папой решили убраться от греха, и пошли домой.

 

Праздник 1 мая

Накануне 1 мая всех петергофских жителей широко оповестили, что завтра состоится первомайская демонстрация. Желающие приглашались на Правленскую улицу, где их в определенном порядке построят и поведут на Кадетский плац, где состоятся выступления ораторов разных партий и представителей властей и армии.

Я, никогда не видевший ничего в этом роде, решил сходить, посмотреть, что это такое?

Утро 1 мая было хотя и теплое, но пасмурное.

Через средние ворота Верхнего сада я вышел на Правленскую улицу. Она была сплошь покрыта народом, стоявшим рядами.

Кое-где виднелись красные флаги, по сторонам вертелись в приподнятом настроении, молодые люди, гимназисты с красными повязками на рукавах и с красными бантами на груди. Они наводили порядок среди колонны, и перекликались между собою.

Наконец, где-то впереди, заиграла музыка, колонна заколыхалась и тронулась понемногу. Девицы и молодые люди с красными повязками бегали взад и вперед, наводя порядок.

Чуть не полчаса, двигалась процессия от Правленской улицы до Кадетского плаца.

Наконец, добрались до дачи Редичкиной и оттуда увидели плац, кишевший народом, между которого, хотя и медленно, двигались грузовые автомобили, в которых сидели мужчины и женщины.

Иногда некоторые из сидевших вставали и, размахивая шапками, что-то выкрикивали.

Шум и гам был оглушительными. Звуки оркестров, крики «ура!», «долой!» - сливались вместе, и трудно было что-нибудь разобрать.

С удивлением, на одном грузовике, я увидел нашего «самовара» - преподавателя Феодосия Григорьевича! Он сидел, держась руками за борт, с поднятым воротником, с фуражкой, нахлобученной до самых ушей, и казался очень несчастным.

Между тем на плац все подходили и подходили разные группы с разными лозунгами. Подошли рабочие Гранильной фабрики, над ними реял лозунг: «война до полной победы!».

Но только они повернули с проспекта на плац, как этот лозунг у них был выхвачен, разорван, палки переломаны, и гранильщики постарались поскорее убраться домой.

 

Ничего интересного я не нашел в этой демонстрации и пошел домой, и с тех пор мне посчастливилось не участвовать ни в одной демонстрации.

 

«Царь Эдип» в Царской купальне

В июле 1917 года в Нижнем саду, в Царской купальне, была представлена трагедия Софокла «Царь Эдип».

Билеты брались нарасхват!

Я достал билет, и в 6 часов вечера был уже около купальни.

В восточной части ее была устроена декорация дворца Эдипа, в которой и была разыграна трагедия.

По молодости, я не совсем разобрался и в трагедии, и в игре артистов, но трагедия произвела на меня сильное впечатление хорошими декорациями дворца, освещенного факелами, которые держали неподвижно стоявшие рабы в древнегреческих одеждах.

А особенно помогала впечатлению теплая, летняя ночь. В открытое большое пространство купальни светилось темно-голубое небо с мерцающими звездами. Изредка налетавший ветерок шевелил листву окружающих лип и дубов. Сумрак в самой купальне скрадывал сидящих зрителей, и только сцена была слабо освещена колеблющимся пламенем факелов.

И казалось, что это не представление, а на самом деле пред глазами происходит трагедия несчастного царя Эдипа.

Было уже порядочно поздно, когда спектакль окончился, и публика молча стала расходиться.

В аллеях Нижнего сада было довольно темно, с моря доносился шум волн, набегавших на камни берега.

Небо алело на севере, и заря постепенно передвигалась к востоку, но это была не июньская яркая заря, а какая-то грустная, предвещавшая скорое наступление темных августовских ночей и осени, и о чем, казалось, шептали деревья, покачивая ветвями.

 

Новые люди

Записывая то, что сохранила память, я то забегаю вперед, то возвращаюсь назад, но, по возможности, стараюсь придерживаться последовательности событий.

После революции появился какой-то новый тип людей.

Они огульно хулили всё старое и говорили, что создать счастливую, спокойную жизнь можно только тогда, когда всё старое: и худое, и хорошее - будет уничтожено, а на этих развалинах они создадут что-то головокружительно лучезарное. И всё это казалось так просто им, нужно было для этого только дать им возможность разваливать всё старое.

На митингах, в газетах, чуть не каждый день восторженно сообщалось о том, что пример нашей революции подхвачен во всем мире, что то в одной, то в другой стране вспыхивают «классовые бои», и весь земной шар скоро будет охвачен пламенем революции.

Об этом говорили и писали как о чем-то несомненном, имеющем свершиться в самом ближайшем времени.

Всё казалось так просто, стоит только начать!

 

Тир

Во время войны, ребята постепенно обзавелись оружием.

Одним привозили родители или родственники с фронта, другие приобретали его, покупая у солдат.

По примеру приятелей, я также обзавелся австрийской винтовкой Манмихера. У меня уже была наша русская пехотная винтовка, а вскоре я достал у приятелей японский, хорошенький карабин системы Арисака.

С таким арсеналом я, брат Леня и приятели стали упражняться в стрельбе.

В подвале дачи мы нашли множество бутылок из-под шампанского. На чердаке для сушки белья мы оборудовали удобное место для стрельбы. На крыше дачи, на трубе ставили бутылку.

Первым выстрелом из «Манмихера» я сбивал горлышко, Ленька из винтовки разбивал бутылку, а Петюшка Данилов разбивал донышко. За короткое время мы перебили множество бутылок и засыпали крышу осколками.

Папа ругался, но мы, после революции, мало обращали внимания на это.

 

Опасный выстрел

А однажды я чуть не убил Леньку.

Отчасти он сам был виноват – оставил австрийскую винтовку висеть на стене заряженною.

Вернувшись из школы, пообедав, я решил пройтись в сад с винтовкою.

Перейдя буфетный коридор и дойдя до дуба, против подъезда, я обернулся и прицелился навскидку, и спустил курок, но вместо щелчка раздался выстрел!

Я, как очумелый, опустил винтовку и стоял, не понимая, почему был выстрел?

В это время дверь распахнулась, и Ленька выбежал, спрашивая меня, куда я стрелял?

Ничего не говоря, я пошел к двери и увидел черную дырку в верхней филенке. Открыв дверь, на другой стороне, выше шпонки, был выбит узкий, длинный кусок доски, резко отличавшийся от двери, разделанной под дуб.

На другой стороне коридора в двери выше шпонки был выбит широкий, длинный кусок. Пуля через двор попала в кирпичную стенку и выбила глубокую, круглую, сантиметров 20 в диаметре ямку, разбросав крошево кирпича у стены по снегу.

Что делать?

Надо было заделать поврежденную дверь, но чем? Под дуб не распишешь, да и нечем…

Наскоро я стащил хлебной закваски и наклеил выбитый кусок. Во второй двери ничего нельзя было сделать, и оставили так, авось, не увидят или не догадаются!

Кирпичное крошево убрали, а выбитую ямку задекорировали. Тем дело и кончилось.

Никто, кроме меня и Леньки, не знал и не заметил.

Но когда Ленька примерился к пробоине, то оказалось, что пуля попала бы ему прямо в лоб, пробеги он секундой-другой раньше!

 

Как мы чуть не убили Ивана Семеновича

И, конечно, наши стрелковые упражнения чуть было не окончились трагически.

Как-то мы надумали устроить свой тир в большом верхнем чердаке дачи. На северную сторону чердака наклеили четвертушки бумаги с кружками, зарядили винтовки и я первый, из австрийской винтовки, начал упражнения.

Выстрелив, я побежал посмотреть, куда я попал. Смотрю: попал в четвертушку, почти в круг!

Мне захотелось посмотреть, не пробила ли пуля стену?

Я выглянул из слухового окна и вижу: пуля прошла сквозь бревно и отщепала кусок обшивки.

Вдруг я услышал сильный крик на нижней дороге.

Осторожно выглянув, я увидал военного в длинной шинели, размахивающего руками и ругавшегося самыми отборными ругательствами.

Приглядевшись, я узнал папиного знакомого, начальника хозчасти 3-й школы прапорщиков, Ивана Семеновна с большими черными усами.

Поругавшись, он ушел.

Мы не стали больше стрелять, спрятали винтовки и патроны и стали потихоньку спускаться вниз.

Только мы спустились на крышу ледника и собирались спрыгнуть с нее, как ворота во дворе открылись, и разгневанный Иван Семенович вбежал во двор.

Деваться нам было некуда, и мы снова, но уже вблизи выслушали его свирепые ругательства, но несколько смягченные, так как на крыльцо вышла мама, которой всё еще пылающий гневом Иван Семенович и рассказал, что сейчас, проходя по Нижней дороге, он чуть не был убит выстрелом из дачи. Пуля просвистела около головы и попала в иву у дороги.

Мама, довольно спокойно, сказала, что скажет мужу, и он разберет, в чем дело и накажет виновных.

Мы подождали, пока Иван Семенович уйдет, и, убедившись, что он пошел в гостиницу «Данию», спустились по Морскому спуску на Нижнюю дорогу и, осмотревшись, нашли место, на котором стоял Иван Семенович…

На мокром снегу видны были следы его сапог, а, приглядевшись к ивам, на северной стороне Нижней дороги нашли ту, кору с которой содрала моя пуля.

Значит, Иван Семенович не врал!

Примерившись к прямой линии от чердака и до ивы, мы увидели, что пуля обязательно бы прошила Ивана Семеновича, окажись он секундою раньше на этой прямой!

 

Вечером папа сердито нам выговаривал, что мы плохо кончим со своими винтовками и стрельбой, и потребовал прекратить стрельбу.

- Шутка сказать, чуть не убили человека, негодяи!

На том дело и кончилось!

 

Окончание учебы

Весной 18-го года мы кончили учиться. Но я свидетельства об окончании не получил.

И вот почему…

В последние дни перед окончанием кто-то из ребят надумал жечь ненужные тетради. Набрали их порядочно, вынесли на двор и подожгли, а потом кто-то надумал сунуть горящую тетрадь в водосточную трубу.

Понятно, что тяга в длинной трубе была очень сильной, пламя загудело, принесли еще тетрадей. Труба накалилась и стала гореть краска на ней. Прибежал сторож Василий, залил трубу водой, и дело тем и кончилось.

Но кто-то сказал Александру Николаевичу, что все это было сделано по моему наущению, что это я собирал бумагу и совал в трубу, хотя я виноват был не больше, чем другие.

Но… кто-то должен быть виноват…

Это выпало на мою долю, и я свидетельства не получил.

Может быть, потом мне и удалось бы выхлопотать его, но скоро закрыли и само наше училище.

Потом оказалось, что свидетельство об окончании училища и не нужно.

Во всю дальнейшую мою жизнь никто, никогда от меня его не спрашивал.

С таким финалом я расстался со школой и вышел на жизненное поприще.

 

 

Беспорядки

В феврале 1918 года было объявлено постановление об организации Красной Армии на добровольных началах.

В Петергофе появились первые красноармейцы.

Еще зимой из училища, из нашего класса, в Красную гвардию ушел Лебедев Николай, а после окончания школы в Красную Армию записались Таратынов Иван, Фомин Василий и еще не помню кто.

Все они пошли в кавалерию.

Перед Пасхой в Петергофе начались беспорядки из-за нехватки хлеба. Мы, ребята, вертелись с любопытством среди публики. У Мастерового переулка и на Романовском проспекте густо стоял народ.

Вдруг, смотрим, по Романовскому проспекту среди людей пробирается грузовик с пулеметом и петергофскими правителями: Дашкевичем, Судиком, Гришаниным и еще не помню, кто был.

А из Гренадерского полка выдвигается кавалерия.

Конные проехали по Мастеровому переулку на Кадетский плац, где выстроились лицом к проспекту. Среди этих конников я увидел Ваську Фомина. Он как-то неловко сидел в седле и растерянно посматривал по сторонам.

- Вася, держись! - закричали ему ребята. - Не упади!

Грузовик с пулеметом проехал обратно, и с него кричали, чтобы народ расходился, но никто и не думал уходить.

Тогда кавалеристы стали стрелять в воздух, но и это не подействовало.

Поднялся шум, гвалт, все кричали и никто не слышал соседа.

Я решил идти домой и по Золотой, и Дворцовой улицам, уже довольно поздно пришел на Морскую улицу, где мы тогда жили.

На другой день арестовали тех, кто больше кричал накануне, и повели на Ново-Петергофский вокзал, а оттуда на поезде отправили в Петроград, на Гороховую, 2, где тогда расположилась ЧК.

 

 

Бочка со спиртом

Пасха в 1918 году была поздняя - 5 мая по новому стилю - но холодная.

По Неве шел лед, дул северный ветер, было сухо и солнечно.

Лет выносило в залив, и с одной стороны здесь грело солнце, а с другой несло как из гнилого погреба противным промозглым ветром.

Перед Пасхой, в Страстную Пятницу, я поехал в Шуваловку к бабушке. Сидя у окна в кухне, я с удивлением увидел на «пришпекте» пьяного.

Это тогда было удивительным в деревне.

В городе грабежи винных погребов и магазинов стали обычным явлением, но в Шуваловке с начала войны еще не встречалось пьяных.

- Это Сиверцев Колька, – спокойно сказала бабушка, взглянув в окно. – Они поймали на море бочку со спиртом, и теперь пол деревни бродит пьяными.

Оказывается, в четверг, на Страстной, рано утром Колька Сиверцев отправился на море ловить дрова и бревна, которые в большом количестве весной выносит течением из порта и Лесной гавани.

Среди дров и всякого хлама он увидел какой-то странный предмет.

Подогнав к нему лодку, он стукнул по нему багром, и услышал металлический звон.

Это оказалась медная бочка с краном и пломбой.

Озадаченный, что бы это могло быть, Колька зачалил бочку и притащил ее к берегу, в камыши. С большим трудом он выкатил ее на твердый песок, забросал старым камышом и отправился домой за лошадью, но одному оказалось не под силу накатить бочку на роспуски.

Пришлось посвятить в это дело соседа.

Вдвоем они с трудом накатили бочку на роспуски, но роспуски не выдержали и сломались! Пришлось опять возвращаться на гору, в деревню за другими роспусками.

Провозились всё утро, но бочку привезли в сарай.

С нетерпением сорвали пломбу и, отвернув кран, нацедили в ведро содержимое. Можно представить их восторг, когда оказалось, что это был чистый винный спирт!

Вначале они «приложились» сами, потом в припадке щедрости решили угостить приятелей. Отлили полтора ведра, а бочку закопали в сарае.

К обеду все пьяницы в Шуваловке едва держались на ногах.

Проспавшись, счастливые обладатели бочки опохмелились и надумали ехать в Стрельну, обменять спирт на муку.

Снова нацедили ведро и поехали. Но из этой негоциации ничего хорошего не получилось.

Спекулянт, к которому они доверчиво обратились, дал знать в милицию, а милиция взяла их за жабры, приехала с ними в деревню, забрала бочку со спиртом и увезла в Стрельну.

Но история эта уже широко стала известной и, когда бочку довезли до Стрельны, солдаты пулеметного полка, стоявшие в казармах легко-артиллерийской бригады у вокзала, встретили бочку, отняли ее у милиционеров и поставили ее у себя.

К вечеру 4 мая, в Страстную Субботу, полк был почти поголовно пьян.

В Пасхальную ночь поднялась отчаянная стрельба из пулеметов и винтовок, и, говорят, что подстрелили какого-то важного партийца, проезжавшего по шоссе в автомобиле.

Так окончилась история с бочкой спирта.

Похороны отца

Хоронили отца на Михайловском кладбище, а отпевали в нашей Знаменской церкви, куда он ходил еще в раннем детстве.

Вместе с отцом отпевали и Райбаца - бывшего камердинера великого князя Петра Николаевича. Он был или толст, или его раздуло, но настолько, что он почти вылезал из гроба.

Отпевал наш приходской священник отец Владимир Иродионов.

На похороны отца наш дядя и крестный – Константин.

С кладбища мы все пошли домой в Старый Петергоф.

Было 1 мая. Погода, до того довольно холодная, резко переменилась, стало по-летнему жарко, птицы пели и носились с оглушительным криком в воздухе. Ни одного облачка не было на небе.

Я шел и думал, что вот ничего и не изменилось, также стоят деревья, поют птицы, а папы нет. Не будет он видеть лета, а вечно будет лежать в могиле!

Я не думал о том, что множество людей умирает ежедневно, ежечасно, даже ежеминутно, только одна смерть папы казалась мне необычайной.

 

И еще, когда умер отец, я почему-то всё время вспоминал свое детство.

Вспоминал вечера в Школьном…

Вот папа для меня делает деревянную лошадь с настоящей гривой и хвостом. От них так приятно пахнет лошадью. Папа принес волос из Кирасирского полка. Утром, проснувшись, я вижу у кровати лошадь, запряженную в тележку, а на козлах лежит кнут. Целый день я езжу, развозя сестру Катю по гостям.

Вот, в канун Рождества, ездим за игрушками для елки. Выбираем елку в питомнике, причем самую плохую, потом папа ей добавит веток, и она станет густой и пышной.

И много, много воспоминаний вставало в памяти!

И так жалко, так грустно было, что никогда, никогда этого не повторится!

Все останется позади, и чем дальше, тем бледнее и туманнее станут и картины далекого детства, и последующих лет, и в прошлом останется точка, на которой остался близкий человек!

 

 

Молитва русского народа
(послесловие публикаторов)

Вот и завершилась та часть воспоминаний Ивана Петровича Андреева, которую мы назвали «Детство дворцового мальчика»…

Вступление Ивана Петровича в юность совпало с революцией. И хотя он и не уезжал никуда из Знаменки, но это была уже другая Знаменка, другая жизнь, другая страна…

Иван Петрович Андреев – служил в Красной Армии, потом стал учеником на Петергофской гранильной фабрике, и овладел профессией камнереза - долгие годы работал он ведущим реставратором в малахитовом зале Эрмитажа, участвовал в создании знаменитой самоцветной карты Советского Союза.

Через многие испытания предстояло пройти ему, много страшного предстояло увидеть своими глазами, но свет прежней жизни никогда не тускнел в нем, давал силы к преодолению всех трудностей.

Мало кто их сослуживцев по Эрмитажу знали, что реставратор цветного камня И.П. Андреев был не только искусным мастером-камнерезом, но и глубоко православным человеком, он был последним старостой храма Петра и Павла в Знаменке, перед тем, как закрыли храм…

Впрочем, эта должность церковного старосты – родовая в семье дворцовых крестьян Андреевых…

Иван Петрович пишет в своих Записках:

«Дед мой Андрей, по имени которого и пошла наша фамилия Андреевых, был в продолжение многих лет церковным старостой в каменной церкви Петра и Павла в Знаменке. Построена она была еще тогда, когда Знаменка принадлежала Разумовским в 1771 году, в год смерти Растрелли, по его проекту. Церковь небольшая, ротондой и очень уютная. Стоит она на очень живописном месте, у плотины, с северо-восточной стороны Красного пруда, в густом тенистом парке, среди кедров, лип и дубов. Кругом была масса цветников, клумб, зеленых лужаек».

И так получилось, что этот, храм Петра и Павла в Знаменке, в котором многие Андреевы были церковными старостами, и привел нас к запискам Ивана Петровича Андреева. И так получилось, что соединились возрождаемый храм Петра и Павла и записки его последнего – с той стороны эпохи - старосты

1.

Как-то промыслительно получилось, что знакомство с записками Ивана Петровича Андреева (нас с ними познакомил внук Ивана Петровича Андреева Александр Агапов) совпало с освящением восстановленной в Знаменке часовни преподобного Иосифа песнописца.

Часовню эту возвели в 1867 году в память о спасении императора Александра II 4 апреля 1866 года.

Государь садился тогда в коляску у Летнего сада, и в это время бывший студент Дмитрий Каракозов прицелился, чтобы выстрелить. Но крестьянин Осип Комиссаров успел ударить по руке злодея, и пуля, выпущенная им, прошла мимо императора.

Построенная в усадьбе «Знаменка» по рисунку Николая Бенуа, часовня преподобного Иосифа песнописца (ее строительство осуществлялось за счет собственных средств уроженца Знаменской мызы унтер-офицера Ивана Васильева) стояла прямо возле шоссе, но при советской власти трудно стало узнать ее в неказистом сооружении. Маковка с крестом были сбиты, и часовня, словно бы врастала в землю, напоминая не то сторожку, не то могильное надгробие.

И вот летом этого года впервые после долгих десятилетий засверкал над нею крест, и часовня Иосифа Песнописца, словно бы подтянулась, стала видной издалека...

 

Еще читали часы, когда внесли в храм украшенный цветами, большой – во весь рост! - портрет императора Александра II.

Он стоял в храме всю службу, а потом начался крестный ход…

Крестный ход возглавляемый царем-освободителем, медленно двигался по аллее от храма апостолов Петра и Павла к шоссе, и весь путь звучала «Молитва русского народа», из которой – увы! – большинство из нас помнит только первые строчки:

 

«Боже, Царя храни!

Сильный, державный, Царствуй во славу,

Во славу нам!

Царствуй на страх врагам…»

 

Миллионы раз осмеянные одесско-революционными остряками, слова эти воспринимаются многими, как монархический атавизм, как выражение какого-то полупещерного чувства…

Но звучала эта молитва в жарком июльском дне 2001 года, и словно бы спадало наваждение - изначальный, молитвенный смысл открывался в словах народного гимна…

О чем собственно еще молится сейчас русскому народу, кроме как о том, чтобы правители страны перестали подобно Горбачеву и Ельцину предавать свой народ и свою страну, а, действительно, правили бы во славу нам, на страх врагам…

 

2.

И, конечно же, проникновенности восприятия «Молитвы русского народа» немало способствовало само место, где происходил наш крестный ход…

 

Усадьба Знаменка была куплена императором Николаем I для жены Александры Федоровны в 1826 году, и досталась в наследство великому князю Николаю Николаевичу – Старшему…

Уже будучи главнокомандующим войсками гвардии и Петербургского военного округа, Великий князь Николай Николаевич любил гулять по Знаменке и Шуваловке.

 

Об этом хорошо рассказано в записках Ивана Петровича Андреева…

Великий князь Николай Николаевич знал в лицо и по имени не только почти всех мужиков, но и баб, и ребят…

Встречает князь какую-нибудь старуху и говорит:

- Здравствуй, Анисья!

Та остановится, приложит к своей кичке руку, чтобы лучше видеть, и отвечает просто:

- Здравствуй, Микколай Микколаич…

И идет своей дорогой.

 

«Однажды великий князь встретил мальчишку по имени Яшка, тот был занят какими-то глубокими размышлениями, и, от усиленной мозговой работы выпустил двух больших зеленых червяков из носа.

Князь провел ему по носу стеком, который всегда носил с собой, и сказал:

- Какой ты Яшка сопливый!

Яшка, видимо недовольный тем, что не вовремя прервали ход его размышлений, сердито взглянул на князя и ответил:

- Ты сам сопливый! Даже палка у тебя в соплях».

 

Когда читаешь записки церковного старосты Ивана Петровича Андреева, все время встает перед глазами спокойная и зажиточная жизнь России, которой мы не знали и может быть и не узнаем никогда.

«Сделавшись дворцовыми крестьянами, знаменские и шуваловские мужики, как будто, не очень обременялись работами. Мне не приходилось слышать о плохом отношении управляющих к крестьянам, как это было у других помещиков. Занимались они рыбной ловлей в море, - рыбаки были в каждом доме; заготавливали и возили камень на дороги и на многочисленные постройки в Петергоф. Земли было достаточно и всегда был свой хлеб, свои овощи, свое молоко и мясо и другие продукты»...

 

«Ко времени рождения деда Василия – 1844 год, прадед жил уже довольно справно. Изба была уже не одна, а две, а потом и пять. На одной из них, я уже помню прадедом, среди резных украшений на фронтоне было искусно вырезано: - Иван Филиппов. Изба эта была сломана уже в тридцатые годы нашего столетия. Лошадей прадед любил и держал только серых, другой масти он не любил, и лошади доживали до глубокой старости»…

Но главное в этой жизни, не только богатство и зажиточность, а православность, без которой и не мыслили крестьяне Знаменки никакой жизни…

И как-то удивительно перекликались воспоминания Ивана Петровича Андреева о жизни здешних крестьян с письмом, которое получил будущий владелец Знаменки, когда ему исполнилось всего семь лет, от отца – императора Николая I.

 

«Пишу тебе в первый еще раз… с благодарным к Богу сердцем вспоминая, что тобою наградил нас Господь в минуты самые тяжкие (великий князь родился 27 июля 1831 года, когда бушевала эпидемия холеры и то там, то тут вспыхивали холерные бунты – Н.К.) для нас, как утешение и как предвестник конца наших разнородных бедствий. Вот и семь лет тому протекло, и вместе с этим, по принятому у нас в семье обычаю, получил ты саблю!!! Великий для тебя и для нас день. Для нас, ибо сим знаком посвящаем третьего сына на службу будущую брату твоему и родине; для тебя же – тем, что получаешь первый знак твоей будущей службы. В сабле и мундире офицера ты должен чувствовать, что с сей минуты вся будущая твоя жизнь – не твоя, а тому принадлежит, чьи именем получил ты сии знаки. С сей минуты ты постоянно должен не терять из мыслей, что ты беспрестанно стремиться должен постоянным послушанием и прилежанием быть достойным носить сии знаки, не по летам тебе данные, но в возбуждение в тебе благородных чувств и с тем, чтобы некогда достойным быть своего звания. Молись усердно Богу и проси Его помощи»…

 

И все вместе - и воспоминания церковного старосты Ивана Петровича Андреева, и письмо императора Николая I семилетнему сыну удивительно точно и равномерно соединялись в словах «Молитвы русского народа», звучащих в жарком июльском дне…

 

Боже, Царя храни!

Славному долги дни

Дай на земли, дай на земли.

Гордых смирителю,

Слабых хранителю,

Всех утешителю

Все ниспошли…

 

3.

И еще одно ощущение из того июльского дня…

Храм Петра и Павла, последним старостой которого был Иван Петрович Андреев в двадцатые годы, и храм Петра и Павла, который начали восстанавливать несколько лет назад, стоят по разным сторонам эпохи, начала которой не видели мы, и завершения которой не успел увидеть Иван Петрович Андреев…

И весь смысл тут в том, что разрушаемый храм и воздвигаемый храм – это один и тот же храм. Точно так же как Российская империя и Советский Союз – это одна и та же страна…

 

Когда – лет, наверное, пятнадцать назад? – начали восстанавливать по Руси разрушенные храмы…

И сколько уже восстановлено, невозможно и сосчитать… Но сколько храмов еще лежат или стоят в руинах, и алтари их по-прежнему заносит холодным снегом…

И вот ведь чудеса… Кажется, и людей-то не осталось в сельце или поселке, а храм, который строился здесь, когда шумела многолюдьем округа, который и строился-то в расчете на это многолюдье, каким-то необыкновенным чудом начинает возрождаться и возрождается в прежнем величии и красоте.

И, конечно же, не может не изумлять и не дивить самое главное чудо - на наших глазах поднимается из развалин всё русское православие…

И, конечно же, это примета только нашего времени - такое необыкновенно частое соседство священнических одежд с руинами.

Трудно сейчас найти священника, которому не приходилось бы заниматься сейчас кроме духовного строительства – строительством самым обыкновенным, восстановлением своих храмов.

Иеромонах отец Евстафий (Жаков), восстановивший храм Петра и Павла в Знаменке, не исключение…

И его биография, такая не типичная для церковнослужителя прошлых времен, так типична для иерея нашего времени.

О. Евстафий (в миру М. М. Жаков) был в свое время преуспевающим кандидатом философских наук, состоял в КПСС, работал на кафедре общественных наук в Химико-Технологического института в городе Иванове. Уже почти готова была у него докторская диссертация…

Но человек полагает, а Бог располагает…

Однажды молодой философ вернулся домой и узнал, что у матери случился правосторонний инсульт…

Врачи сказали, что надежд на исцеление нет…

И вероятно, так и случилось бы, но пришла соседка, подруга матери, и сказала, что была у архимандрита Леонтия (Стасевича). Старец сказал, что больная проживет еще десять лет.

- Он благословил меня кусочки разжеванной просфоры ей в рот вкладывать и немножко святой воды доливать…

И вот произошло чудо. Прошло две недели, и мать встала.

Сын отправился поблагодарить отца Леонтия, причисленного сейчас к лику святых…

Этот ивановский чудотворец обладал дивной прозорливостью.

Встреча с ним переменила всю жизнь молодого философа.

- Не стригись и не брейся! – сказал ему он. – Священником будешь…

В священники член КПСС, кандидат философских наук М.М. Жаков идти не собирался. Он планировал продолжать научную и преподавательскую работу, но прошло полтора года и на его голову вдруг посыпались невзгоды…

В институте узнали о чудесном излечении матери, начался скандал, молодого ученого исключили из партии, забраковали докторскую диссертацию, потом уволили с кафедры…

М.М. Жаков уехал в Карелию, и там - у него было и медицинское образование – долго работал врачом в леспромхозе. Потом заболел и устроился сторожить церковь.

Так через пятнадцать лет стало сбываться благословение старца.

Звонарь, алтарник, диакон, священник, иеромонах… Это вехи на пути, предсказанном святым Леонтием. Восстановленные церкви - первой была церковь святого преподобного Серафима Саровского в Пудоже, потом храм Иоанна Предтечи в Старой Ладоге, наконец, этот храм Петра и Павла в Знаменке – этапы этого Пути.

 

На наших глазах из мерзости запустения возрождался храм Иоанна Предтечи в Старой Ладоге, но все равно смотрю на давние фотографии и не могу поверить, что храм поднимался из тех руин.

Отец Евстафий не просто сделал ремонт, не только устроил убранство, он возродил храм в душах местных жителей…

Но такая уж судьба у него, когда возрожден был храм Иоанна Предтечи, когда озарился он светом свечей, когда отогрелись теплом молитв стены, суждено было отцу Евстафию покинуть Старую Ладогу... Дети, когда после службы объявил отец Евстафий в храме о своем отъезде, плакали…

Снова суждено было отцу Евстафию попасть на развалины. Теперь это был полуразрушенный храм святых апостолов Петра и Павла в усадьбе «Знаменка»… И снова посреди руин встал крест, снова во время службы мела поземка по полу храма, снова покрывались льдом обломанные стены…

 

И снова посреди руин звучали слова проповеди:

«Пилат спросил у Христа: «Что есть истина?», и Спаситель не ответил ему, потому что Он сам и был ответом на этот вопрос. Господь сам – Истина, сам Путь, явленный нам во всей полноте»…

И слушая глуховатый голос иеромонаха Евстафия, словно и рождающийся из церковных руин, и вспоминались слова Спасителя: «Где трое соберутся во имя Мое, там и буду я», вспоминаешь, что Святая Церковь и есть Истина.

И что же тогда восстановление храма, если не постижение истины?..

По этому пути уходила Россия сама от себя, по этому пути она возвращается к себе.

Восстановленная часовня преподобного Иосифа Писнопивца – тоже веха на том пути, по которому идет сейчас вся Россия.

Через всю Россию и совершается сейчас этот путь…

 

Перводержавную

Русь Православную,

Боже, Царя, Царя храни!

Царство ей стройное

В силе спокойное,

Все ж недостойное

Прочь отжени.

 

Нынешнее православие на Руси чем-то похоже на состояние большинства наших храмов… Службы зачастую начинаются на развалинах, и восстановление храма происходит одновременно с восстановлением обветшавших и разрушившихся храмов в душах людей.

От этого немало ненужных проблем и трудностей, но есть в нашем нынешнем воцерковлении и нечто такое, чего лишены были православные прежних времен. Своими глазами видим мы, как возрождаются из развалин, из праха Божии храмы и явственность, зримость этого Божьего чуда дает нам силы для внутреннего преображения, которое, быть может, и не совершилось бы в других условиях, в другое время…

 

Как и в прежние времена помогают во время службы в храме отца Евстафия прихожане зародившегося еще в Старой Ладоге детского прихода.

На праздник Петра и Павла, прислуживало трое мальчиков.

Самый высокий уже сильно вырос из церковного облачения, торчат руки, ноги… Ну, а младшему, хотя и подвертывали в поясе стихарь, все равно он оказался великоват…

Я смотрел на этих мальчишек и думал, что мистически смыкаются тут пути философа Жакова и иеромонаха Евстафия… Ведь в каком-то смысле эта мальчишеская троица и есть символ постижения истины...

Еще было такое ощущение, что эти мальчики от шести до двенадцати лет, словно бы со страниц воспоминаний И.П. Андреева - прежнего старосты Петра и Павла и сошли…

 

Но если верно это, то верно и другое…

Верно, что разрушение храма это удаление от Истины, это погружение в ложь.

И так было в прежние времена, так порою происходит и сейчас…

Совсем недавно, местные бомжи, стащили с храма святой княгини Ольги маковку с крестом, надеясь отыскать там цветной металл… Когда бомжей-богохульников поймали, оказалось что один из них – бывший преподаватель атеизма…

Вот уж воистину:

Все ж недостойное

Прочь отжени.

 

4.

Как легко молиться на развалинах…

Каждый раз, попадая к отцу Евстафию, с великим удивлением замечаю, что незаметно пролетает литургия, что не рассеивался ум во время молитвы, что ни усталости, ни оцепенелости от неподвижного стояния нет в теле.

Впрочем, может и не нужно удивляться этому…

Здесь ничто не подавляет величием...

Помню, однажды на службе я увидел здесь маковку с крестом, которую потом водрузили на часовне преподобного Иосифа Песнописца… Крест стоял в храме рядом с прихожанами, и это было символичным.

Все рядом…

И руины, и небо, в которое возносятся этот крест.

Потому и нет утомления, что хаос руин вокруг как-то удивительно точно соответствует в таких же руинах лежащей твоей душе, и такая поднимается надежда, что, как и это церковное здание очистится молитвой душа, восстанет в красе подобающей Дому Господню…

- Почему мы боимся? – говорит отец Евстафий. – Вот мне жаловался один прихожанин, что боится потерять место на службе. А бояться не надо… Уволили тебя и уходи… И ищи глазами, куда пойти. Бог тебе покажет. Только смотри внимательно…

И кажется, что не только о прихожанине говорит он это, а и о самом себе.

Ни растерянности, ни тени уныния на лице иеромонаха.

Только тепло молитвы, которое согревает всё, которое побеждает всё.

Которое одно только и помогает человеку нести тяжкий крест русского православия.

И смотришь на отца Евстафия и понимаешь, что и этот храм будет поднят из руин, и это чудо возрождения будет совершено с Божьей помощью.

Точно так же будет возрождена она, как возродилась вставшая у въезда в усадьбу

Восстановление часовня преподобного Иосифа песнописца началось 9 мая… Тогда, в праздник Победы ставили леса вокруг здания…

Случайное совпадение?

Может так, а, может, и нет… Ведь восстановление наших храмов, после той войны, которая столько десятков лет велась на нашей земле, это и есть, самая главная наша Победа…

И разве не победа то, что крестный ход отнес вместе с портретом царя-освободителя в часовню и «Молитву русского народа» Отныне всегда в двенадцать часов по воскресеньям, будут звучать в этой часовне слова, может быть, самой нужной нам молитвы…

 

О, Проведение

Благословение

Нам ниспошли!

К благу стремление,

Счастье, смирение,

В скорби терпение

Дай на земли!

 

Той молитвы, дыханием которой пронизаны все страницы детских воспоминаний Ивана Петровича Андреева…

Иван Андреев. Литературная обработка текста и подготовка к публикации Николая и Марины Коняевых


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"